Текст книги "Les Arcanes. Ole Lukoie (СИ)"

Автор книги: mind_

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 69 страниц)

– Мммм, – напевал под нос Чондэ, с трепетом прижимая к себе ребенка, который стал неожиданно тихим.

Молодой человек остановился. Маленький Исин не шевелился. Не подавал никаких признаков жизни. Только спина мерно приподнималась, обозначая тем самым, что ребенок дышит. Чондэ не мог видеть, как малыш хмурил брови, и словно чувствуя свою вину за что-то, опускал глаза, сильнее утыкаясь Чондэ в плечо. Исину казалось, будто ребенок хочет расплакаться, но при этом стоически сдерживает подступающие слезы, еле слышно всхлипывая.

– Эй, Малыш Син, – Чондэ прищурил глаза, смотря ребенку в затылок, и с укором, но каким-то добрым укором, проговорил: – ты чего это, в штаны наложил?

Ребенок печально всхлипнул, словно бы ему меньше всего хотелось в этом признаваться, и в глазах его отразились стыд и отчаяние, будто бы сейчас он сделал что-то не так. Исин не смог сдержаться и прыснул от смеха, прижимая сжатую в кулак руку к губам. Сейчас он считал эту ситуацию забавной, однако тогда, он мог поклясться, для него это могло быть огромной трагедией. Это было видно по полным слез глазам.

– Вот тебе и долгожданная встреча, – со вздохом произнес Чондэ, спуская ребенка с рук в кровать, – приходишь повидаться, а приходиться менять подгузники. Но я все равно не буду этого делать. Пусть твоя мамка этим занимается, иначе зачем она тебе вообще будет нужна, если я все буду делать за нее?

Губы молодого человека еле дрогнули в подобии слабой улыбки, он, словно нажимая на какую-то особую кнопку, коснулся подушечкой пальцев кончика детского носа и выпрямился.

– Ну давай, начинай свои звуковые атаки, зови мамку, пусть меняет тебе подгузники, – сказал он, взмахивая рукой в позволительном жесте, будто давал малышу сигнал, но тот молчал. – Ну же.

Ребенок, цепляясь за ограждения детской кроватки, неуверенно стоял на своих ногах, большими невинными глазами глядел на Чондэ, выражая тем самым высшую степень непонимания. И ему было что не понимать. К примеру, чего от него хочет Чондэ и почему он вдруг вернул его в кровать. Все это было очень непонятно для ребенка. Но на уровне рефлексов он знал, что если возвращают в кровать, значит кина больше не будет. Веселье закончилось, время гасить свет.

Однако Чондэ не торопился. Он продолжал в ожидании стоять рядом с кроватью, упершись рукой в ее ограждение, и ждал, когда же ребенок настроится и исполнит сольную партию. Ждал он, однако, напрасно.

– Слушай, давай быстрее, я занятой человек, – молодой человек бросил беглый взгляд сверху вниз на ребенка, стараясь выглядеть привычно холодно и немного надменно, будто бы он боялся лишний раз понежничать с ребенком, – будешь и дальше молчать – я просто уйду.

Среди других, фразу об уходе Исин понял, видимо, лучше всего. Его глаза, кажется, стали еще больше, они округлились и потемнели, будто у кота. Малыш смотрел жалостно. Не имея возможности говорить, он пытался изыскать невербальные каналы связи, чтобы донести свои чувства.

– Чего так смотришь на меня? Сказал же, не буду я тебе памперсы менять! А то ишь какой умный! Если такой умный, сам себе и меняй! Я тебе в мамки не нанимался, смекаешь?

Исин поджал губы, стараясь еще сильнее разжалобить и, похоже, по льду невозмутимости Чондэ пошла трещина. Он сглотнул, отводя взгляд, небрежно запахнул пальто и поспешил удалиться.

– Черт, все самому приходиться делать, – раздраженно буркнул он себе под нос, – вот и отлично, тогда пойду…

Ребенок, видя, как Чондэ уходит, несколько раз изменился в лице, после чего, быстро прикинув варианты, поспешил разреветься. Это заставило молодого человека замереть.

– Эй, эй! – поспешно заговорил Чондэ, возвращаясь обратно к ребенку. – Ну-ка тихо, не реви! Никуда я не ухожу! Я все еще здесь! Просто пошел позвать твою мамку, понятно? Сейчас схожу за ней и вернусь…

Сейчас казалось странным, что молодой человек пытается успокоить ребенка, ведь еще мгновение назад, он требовал от него именно заплакать, а теперь что же? Планы изменились? Просто Чондэ растерялся. Он был морально не готов к тому, что ребенок без предупреждения зальется слезами, и оттого у молодого человека сработал рефлекс, а именно: он поспешил успокоить ребенка.

Исин замолчал, полными слез глазами доверительно глядя на молодого человека, будто спрашивая, точно ли он не уйдет. Он не понимал, что Чондэ ему втирает, понимал лишь то, что видит. Исину было наплевать, куда там Чондэ хочет уйти, важен был факт, что он уйдет. И попытки объяснить ребенку, что он идет позвать маму, были бесполезны. Сейчас для Исина мир был совсем другой. В нем не было ничего больше этой комнаты. За ее пределами не существовало ничего. Ни мамы, ни дома, ни улицы – ничего. Там была просто пустота. В этом возрасте Исин не был способен составлять в своей голове виртуальную карту местности, связывать события и многое другое. Он мог понимать только легкие логические цепочки из двух-трех звеньев. Именно поэтому общение с ним очень сильно затруднялось и объяснять ему что-то как взрослому человеку было бессмысленно.

– Всего на секундочку, туда и обратно, – продолжал Чондэ, утешающе гладя мальчика по голове, – вернусь так быстро, что ты даже глазом моргнуть не успеешь.

Ребенок, кажется, понимал. По крайней мере, со стороны это выглядело именно так. С каждой новой фразой он успокаивался, на его лице не отражалось склонности снова сорваться в слезы. Расценив пронзительный взгляд и молчание как сигнал к действию, Чондэ, все это время сидевший на корточках рядом с кроватью, выпрямился, медленно отступая назад. Все было спокойно. Исин не предпринимал никаких попыток расплакаться и, кажется, действительно понял, что произошло.

И вдруг, когда молодой человек уже расслабился и спокойно двинулся к двери, Исин резко перешел в режим сигнализации, оповещая всех, кто находился в непосредственной близости от него, о нарушении дистанции. Заслышав плач, Чондэ резко кинулся обратно. Когда дистанция, разделяющая его и кровать, сократилась до восьми шагов, Исин затих. Молодому человеку снова пришлось вернуться к кровати и повторить утешительно-объяснительную речь, после чего, выждав пару минут, попытаться покинуть комнату, но эта попытка опять обернулась провалом.

Чондэ проделывал одно и то же по кругу бессчетное количество раз. Результат был тот же. Исин смотрел честными понимающими глазами, а потом все равно заливался слезами, стоило отойти от него больше чем на десять шагов. И черт знает, что дернуло Чондэ на этот эксперимент, но он начал высчитывать максимальное допустимое расстояние, на которое может отойти. Ровно десять шагов. Одиннадцать – ребенок в слезах. Десять – готовится дать залп. Девять – спокоен как удав, будто бы и не он только что надрывал свои голосовые связки и лил литры соленой воды из глаз.

– Ах ты ж мелкий… – раздраженно прошипел Чондэ, понимая, что его откровенно водили за нос все это время, – вот ты хитрюга, конечно.

Будто бы будучи прекрасно осведомленным о нелюбви молодого человека к звукам детского плача и в особенности к слезам Исина, которые заставляли чувствовать себя некомфортно и срываться с другого конца планеты лишь для того, чтобы успокоить бедное дитя, ребенок научился использовать это с пользой для себя. Он догадался, что стоит ему заплакать, Чондэ тут же выбросит из головы эту разрушительную мысль бросить его. Стоит ему состроить жалобную мордашку, распахнув свои невинные детские глазки, полные мольбы и страдания, и Чондэ, поломавшись, поборовшись с собой, все же сдастся и сделает так, как хочет маленький манипулятор. Исин, впрочем, многого не просил. Он лишь хотел, чтобы Чондэ оставался с ним и дальше. Только с ним малыш ощущал единение, чувствовал спокойствие, и ему интуитивно хотелось сохранить это чувство.

И понимая, что просто взять и уйти на глазах Исина он не может, Чондэ обреченно вздыхал, снимал пальто, закатывал рукава своей белоснежной рубашки и самоотверженно менял мальчишке подгузники, старательно напуская страдальческое выражение на свое лицо, чтобы никто не дай бог не подумал, что ему это не в тягость. Чондэ ведь такой принципиальный. И было так умилительно смотреть, как он упорно делает вид, что не любит детей и вообще с огромным удовольствием держался бы от них подальше, но при этом не может не прыгать зайчиком вокруг очаровательного Исина.

Хотя, можно сказать, что ничего не изменилось. Чондэ был так же безразличен к другим детям. Он мог сидеть на краю кровати, скучающе подперев рукой подбородок, и наблюдать как маленький спиногрыз бьется в истерике на полу. Он не предпринимал никаких попыток успокоить ребенка и даже не старался сделать так, чтобы он замолчал. Просто наблюдал, потому что эти сцены повторялись изо дня в день, и хоть один ребенок да устроит драматичную сцену предсмертных конвульсий, которым бы позавидовали многострадальные шекспировские герои. Однако стоило Исину начать плакать, как Чондэ бросал все и мчался утешать своего мальчика. Словно бы у него в этот момент срабатывала тревога: поднимались красные мигалки, включалась сигнализация и начинало мигать табло «выход».

Стоит только тревоге сработать, как Чондэ забывает все, чем был занят. Бросает отчеты, торопливо закидывает прочих детей на кровать и поспешно открывает над ними зонтик, выскакивает из постели очередной пассии, на ходу натягивая одежду, и бежит, летит, телепортируется к Исину, чтобы утереть его слезки. И почему-то всегда он оказывается в комнате ребенка раньше, чем успевает подумать «какого черта я делаю?». Просто в голове щелкает какой-то рубильник, перекрывающий сознание только одной мыслью, а когда Чондэ приходит в себя, сопротивляться и упираться поздно.

– Я уже здесь! – прокричал Чондэ, оказываясь в комнате ребенка самым банальным способом из известных ему – через дверь.

В комнате они не одни. Исин на руках у своей матери, которая торопливо шагает взад-вперед, повторяя раздражающее «шшшшш», и потрясывает ребенка слишком часто и слишком сильно, чтобы он мог успокоиться. Исин этим явно недоволен. Ему не нравится так. Он не против своей матери, в целом можно сказать, что он испытывает к ней детскую привязанность, чувствует к ней родство как кровное, так и душевное, но она по своей неопытности все делает невпопад. И больше чем Исина, это беспокоило Чондэ, потому что именно он кидался обвинениями в ее адрес, вечно критиковал все, что она делает и не упускал случая, чтобы ее в чем-то укорить.

– Я здесь, Исин, – молодой человек оказывался за спиной у женщины, так, чтобы мальчишка его видел, и тут же обхватывал протянутую к нему маленькую ручку. – Все хорошо, я здесь.

И ребенок вдруг переставал плакать, устраиваясь щекой на худом плече матери. Он крепко вцеплялся своими пальчиками в руку Чондэ, и это дарило ему ощущение спокойствия. Он чувствовал себя в безопасности. Он просто знал, что если вдруг заплачет, если ему станет больно или плохо, Чондэ придет и утешит его. Что бы ни случилось, он не даст его в обиду. Словно ангел-хранитель, он будет оберегать его.

Никто даже не подозревал, что спокойствие и послушание Исина заключалась именно в существовании Чондэ. Что именно он поет колыбельные мальчику, пока тот, устав за день, не закроет глаза, чтобы провалиться в черный, будто ночное небо, сон. Никто не знал, что именно Чондэ переодевает Исина, когда мать по недоразумению делает что-то не так. Так же как никто никогда не догадается, что порой именно Чондэ кормит невкусным пюре Исина, в котором проснулся Капризка, и не дает ему спокойно есть свою еду.

– Господи, женщина! – устало бормочет Чондэ, когда мать в очередной раз делает что-то не так, а Исин терпеливо поджимает губы и ждет, когда очередное испытание, выпавшее на его долю, окончится. – Ты уверена, что это твой ребенок? Потому что я начинаю в этом сомневаться… Нельзя же делать все так из рук вон плохо!

– Перестань ее обвинять, Чондэ, – шептал Исин, с состраданием наблюдая за происходящим вместе с молодым человеком, – это у тебя до меня было много детей, а у нее я первый. Ей простительна небрежность и растерянность. Ей просто недостает опыта…

И пусть Исин вставал на сторону матери, потому что ему было немного обидно, что Чондэ так отзывается о ней, ведь она была замечательной, и он всем сердцем любил ее, однако он не мог не согласиться, что она все же слишком рассеянная. В целом, когда наблюдаешь за этим со стороны, глазами Чондэ, все выглядит иначе. И даже становится жалко себя, потому что детство кажется вовсе несчастным. Будто бы Чондэ единственное светлое пятно в нем, вот только… если быть честным, именно это светлое пятно Исин и не помнил. Он помнил множество других счастливых моментов, многие из них смутно, но мог абсолютно точно заявить, что ни в одном из его воспоминаний не было Ким Чондэ. И это было странно. Неужели он просто забыл? Он думал об этом и все никак не мог найти ответа. Раньше ему казалось, что он вполне мог бы не помнить его, являйся Чондэ к нему лишь для того, чтобы открыть зонт, однако теперь, когда он видит, что Чондэ был с ним каждый день, из года в год, всегда рядом, он не мог понять, почему это не отпечаталось в его памяти. Будто бы огромный очень важный кусок его воспоминаний куда-то делся. Затерялся. Пропал.

– Женщина! Отойдите от ребенка! Оставьте это профессионалам! – кричал Чондэ, который просто не мог выносить происходящего. Это было преступление против человека. Нельзя было так обращаться с детьми. Хотя, если по правде, он делал вещи похуже, но его это почему-то не волновало.

От всего происходящего у Исина щемило сердце. Он чувствовал, как ему становится невыносимо сладко и грустно. И он не знал, как ему это выносить. Он очень медленно приходил к мысли, что эта история о нем и Чондэ. Ему потребовалось слишком много времени, прежде чем он начал ассоциировать себя с ребенком. И дело было тут во взгляде, в том, какими сияющими, полными любви и ожидания чего-то потрясающего глазами он смотрел на Чондэ. Исин понимал, что и сейчас он смотрит на Чондэ точно так же. Спустя годы изменилось многое, но не это.

Шли годы, Исин рос, и вместе с ним менялся Чондэ. Присущие молодому человеку уныние и тоска куда-то испарились. Он стал мягче, стал добрее, улыбчивее. Он стал сиять словно звезды в безоблачную ночь. Будто спустя много лет черная дыра в груди Чондэ стала затягиваться, становилась все меньше. Молодой человек чувствовал, что нашел недостающий фрагмент. И в этом было его счастье. Чистейшее, переливающееся всеми цветами радуги счастье. Столь незнакомое и яркое чувство переполняло его, меняло. Ему было тесно в груди, и оно просто вытекало наружу, как из переполненной чаши. Не только Чондэ, его мир стал другим. Ярче, насыщеннее, светлее.

От мысли, что смог изменить чей-то мир своим существованием, Исин приходил в восторг. Его переполняло чувство собственной важности, граничащее с нежностью. Сложно было сдержать себя. Исин хотел продолжать менять мир Чондэ к лучшему, но уже быть в этом процессе не зрителем, а непосредственным участником. И в эти моменты, он даже не допускал мысли, что не сможет продолжить эту замечательную историю.

А в это время маленький Исин уже перешел в более или менее сознательный возраст. В тот, когда начинаешь изучать все аспекты жизни в этом мире, ищешь ответы на свои вопросы, учишься жить по правилам, установленным здесь. И тогда Исин всерьез задался вопросом о том, как он объяснял себе существование в своей жизни Чондэ. Ведь только он знал о его существовании, другие считали это лишь бурной детской фантазией.

Исин наблюдал за своим детским миром в попытке его растолковать и это было весьма занимательно. В процессе открывалось столько деталей, которые были забыты, открывался потаенный смысл, которому Исин никогда не придавал значения. И если честно, молодой человек находил это странным, будто что-то заставляло его не обращать на это внимания. Вот, например, его детские рисунки. Чжан никогда не искал в них глубинный смысл, предпочитая списать все на бурную детскую фантазию. Мало ли какие вещи она рисовала в его голове. Он лишь переносил все на бумагу. А теперь он понял в чем была суть его детских рисунков и странных историй матери о «воображаемом друге», которые она так любила рассказывать знакомым как забавную историю. Исина это всегда смущало, и больше, конечно, тем фактом, что он этого совершенно не помнит. Если он действительно твердил без умолку о Чондэ, не понимая тогда, что делать этого не стоит, разве это не должно было стать проблемой? Поводом окружающих для волнения?

Чондэ, кажется, и сам стал задавать себе эти вопросы, потому что он был первым, кто стал решать эту проблему. Пока Исин был в том возрасте, когда существование воображаемых друзей допускалось, все было в полном порядке, но тем не менее, Чондэ уже начинал вводить правила и ограничения, чтобы его присутствие в жизни Исина не показалось кому-то критическим. Пусть причины этих ограничений и правил для маленького Чжана оставались загадкой, он понимающе относился к ним. Послушно выполнял все, что говорил Чондэ, и оттого все шло гладко. Когда же Исин перешел в более сознательный возраст и начал понимать что к чему, Чондэ стал объяснять ему без увиливаний, но максимально доступно, почему его существование не стоит придавать огласке.

Кроме того, чем старше становился Исин, тем меньше Чондэ становилось в его жизни. Будто бы молодой человек сознательно освобождал ребенку больше личного пространства, пытался приучить к жизни без него, пока ситуация не станет критической. Их время, которое они проводили друг с другом, неумолимо сокращалось, и в конечном итоге превратилось лишь в несколько часов перед сном, которые Чондэ отводил им для общения.

– Хмммм, – задумчиво протянул Чондэ, утыкаясь носом в сцепленные в замок руки, – слишком сложно. Как же мне стоит поступить?

– Сдавайся! – радостно прокричал Исин, вскидывая вверх руку с игрушечным самолетом. – Ты окружен! У тебя нет шансов!

Чондэ сидел в окружении армии старых оловянных солдатиков, которые застыли в динамичных позах, и всем своим видом показывали, что если они подошли так близко, то у врага явно нет шанса на спасение. Грозный их вид, однако, немного смягчался их плоскостью. И несмотря на то, что Чондэ был окружен огромной армией, Исину этого казалось мало. Дело он имел с весьма опасным врагом, поэтому подстраховал свою бессмертную армию солдат различной техникой, что была не такой яркой как новомодные пластмассовые игрушки, зато была неубиваемой. Самое то для боя. И на всякий случай, замыкали это убийственное войско несколько мягких игрушек, на фоне общей картины выглядящие как монстры-переростки.

– Ладно, допустим солдат я положу одним взмахом руки, – размышлял вслух Чондэ, прикидывая шансы на победу. – Да что там, я все твое войско за один ход могу положить.

– Нет, не можешь! – упрямо буркнул Исин, обиженно надувая губки. Ему впервые приходилось иметь дело с таким серьезным врагом, против которого вся его армия была бесполезна.

– Как это не могу, когда могу? – возмутился Чондэ.

– В один ход ты сможешь избавиться только от половины солдат, а следующим ходом я буду бомбить тебя с воздуха! Просто отдай принцессу, и никто не пострадает!

– Принцессу? – Чондэ задумчиво склонил голову на бок.

– Зайца, – менее пафосно пояснил Исин, осуждающе посмотрев на молодого человека.

– Аааа, зайца, – понимающе протянул он, кивнув, и прижал к себе плюшевую игрушку, устроенную на ногах. – Нет, не отдам. Себе заберу.

– Эй! – возмущенно вскрикнул мальчик, подскакивая на ноги. – Ты не можешь забирать мои игрушки, Оле! Ты взрослый, ты можешь их себе купить, а мне новые не купят!

– Вот ты жмот, конечно, – обиженно пробурчал Чондэ, утыкаясь носом в макушку плюшевого зайца, которого обнимал. – Игрушки ему мне жалко. Вот такой ты друг, да, малыш Син?

Исин недовольно поджал губы. С одной стороны, он не мог более виновато опускать голову и врать родителям, что опять потерял очередную свою игрушку, случайно сломал или уронил ее на дно морское, только чтобы прикрыть Чондэ, с другой же, он не хотел обижать Чондэ, и чувствовал себя ужасным человеком, когда не мог дать ему даже такую малость, как собственного зайца. Выбирая между двух зол, Исин решил, что распрощаться с зайцем и остаться без новых игрушек на неопределенное время не так страшно, как если Чондэ обидится и больше не будет приходить.

– Хорошо, – вздохнул мальчик, слабым пинком раскидывая армию солдатиков у ног Чондэ, – можешь забирать себе этого зайца. Не очень-то он мне нужен.

– Так вот куда делся Банни, – задумчиво проговорил Исин, припоминая, что так и не смог отыскать его среди своих старых вещей во время переезда.

Поразительно, как много Чжан Исин забыл. Словно кто-то сознательно стирал все его воспоминания об этом моменте. И что самое обидное, это было что-то очень важное, но Исин даже не понял, что об этом забыл. Разве такое возможно? Это ведь не могло быть его решением, не могло быть и чем-то самим собой разумеющимся, вроде как удалять номера старых знакомых из записной книжки и больше о них не вспоминать.

– Как ты? – Чондэ осторожно присел на край кровати, чтобы не потревожить закутанного в одеяло Исина. – Очень плохо?

– Нет, – еле пробормотал Чжан, стараясь слабо улыбнуться, чтобы его болезненное выражение лица не беспокоило молодого человека.

– Ты ведь выпил таблетки? – заботливо и очень тихо проговорил Чондэ, осторожно поглаживая мальчика по голове.

– Да, – коротко ответил он.

– Точно?

– Точно.

– Точно-точно?

– Точно-точно-точно.

– Тогда закрывай глазки и засыпай, – мягко произнес Чондэ, слабо улыбаясь. – Как проснешься, так уже и поправишься.

– Ммм, – отрицательно замычал Исин, ворочаясь под одеялом. – Не хочу.

– Как это не хочешь?

– Так это не хочу!

– Что это за капризы такие?

– Посиди со мной, – слабо попросил Исин, вытащив из-под одеяла руку и уцепившись пальцами за пальто.

– Посижу, – согласился Чондэ.

– И сказку мне расскажи.

– Расскажу.

– И колыбельную спой.

– Спою.

– Мммм, – снова замычал Исин, завозился, и начал гусеничкой двигаться по кровати, чтобы прижаться к Чондэ. Ему так было комфортнее. Он чувствовал недомогание, и ему жутко хотелось, чтобы сейчас его кто-то обнял, прижал к себе и не отпускал, пока не станет лучше. И оттого, что никто этого не делал, Исин чувствовал себя одиноко.

Чондэ будто бы понял, чего от него хочет ребенок, выпрямился, снимая свое пальто и, небрежно бросив его на стул, стоящий неподалеку, подвинул Исина и устроился с ним рядом, прижимая к себе.

– Итак, сказка, – он задумчиво пожевал губами воздух, – о чем бы тебе рассказать сказку?

– Я не знаю, – сонно пробормотал Исин, устраиваясь у него под боком, – это ведь ты сказочник.

– Еще какой сказочник, – со вздохом проговорил молодой человек, опуская глаза. – Может сразу колыбельную тебе спеть, а то смотри-ка, глаза уже слипаются.

– Нет, – упрямо замотал головой Исин, – не слипаются.

– Малыш Син, – показательно сурово проговорил Чондэ, – будешь со мной спорить, я просто уйду.

– Ммм, нет! – страдальчески захныкал мальчик, сильнее прижимаясь к молодому человеку. – Не уходи.

– Спи, давай! Командую отбой!

Исин обиженно фыркнул, потом еще раз, и еще, пока его фырканье не превратилось в тихое похныкивание. Запрещенный прием, который всегда действовал безотказно. Чондэ не мог ему сопротивляться. Каждый раз, когда он слышал это тихое сдавленное похныкивание, все органы внутри сжимались, словно тело придавило тяжелым прессом, и ощущение было такое, будто Чондэ самый ужасный человек из всех, что когда-либо существовали. Хотя, может быть, так и было.

– Если ты планируешь продолжать в том же духе, я брошу тебя здесь в луже твоих слез, – Чондэ старался говорить назидательным родительским тоном, но не мог ничего сделать с мягким взглядом, который бросал на макушку Исина, уткнувшемуся ему куда-то в грудь.

– Ммм, – с недовольством промычал Исин, не придумав ничего более вразумительного.

Чондэ в свою очередь расценил это недовольное мычание по-своему и крепче обнял мальчишку, прижимая к себе.

– Итак, прекращай эту театральную постановку, я начинаю…

Какое-то время молодой человек молчал, словно бы собираясь с силами. По лбу его пролегла тяжелая складка, он хмурил брови, ожидая, когда Исин перестанет всхлипывать и совсем затихнет. Однако даже когда это произошло, и они остались в тишине маленькой комнаты, Чондэ не издал ни звука, словно боялся нарушить зыбкость момента. Он смотрел невидящим взглядом перед собой, еле заметно шевеля губами.

– Оле? – Исин взволнованно поднял голову, вглядываясь в застывшее лицо Чондэ. Он силился отыскать в чертах его лица причины тишины и внезапного отсутствующего состояния.

Чондэ будто и не услышал. Он продолжал смотреть перед собой, а его черные глаза становились больше похожи на черные дыры, уничтожающие время и пространство вокруг. Необъяснимая тревога сжала хрупкое детское сердечко. Чем больше Исин вглядывался в чужое лицо, тем больше ему казалось, что оно меняется. Черты стали острее, под глазами и на щеках пролегли глубокие темные тени.

– Оле? – снова окликнул Исин с тревогой, не дожидаясь, пока метаморфозы закончатся.

– А? – Чондэ опустил голову, чтобы посмотреть на ребенка. Его взгляд медленно становился осознанным, а глаза снова заискрились сиянием тысячи звезд.

– Ты будешь мне петь?

– А, да… просто задумался немного, – мотнул головой молодой человек, после чего сделал глубокий вдох и… снова замолчал.

Слова застревали в горле и просто не хотели звучать в этой тишине. Чондэ не мог подобрать ни одну песню, которая бы зазвучала, потому что ни одна не подходила. Бывают такие моменты, когда слова неуместны. Ты и так, и этак вертишь их в своей голове, но почему-то не можешь произнести. Все они кажутся чужеродными, неподходящими, и оттого предпочтительнее промолчать, чтобы не ляпнуть какую-то разрушающую гармонию глупость. Вот и сейчас Чондэ столкнулся с этим. Не то время и не то место было для слов.

Исин одарил Чондэ долгим взглядом, и устроил свою голову у него на плече, замолкая в понимающем ожидании. Пусть он и был маленьким мальчиком, но он ощущал этот мир куда острее, на подсознании, на эмоциональном уровне. Он не мог объяснить свое понимание словами, однако оно выстраивалось в четкую картину, глубине которой мог бы позавидовать любой взрослый человек. Исин ощущал себя не просто частью этого мира, как ощущает себя любой человек, а скорее ощущал себя частью мироздания, вплетенной в корни, уходящие глубоко в древность к самому моменту своего создания. Мир питал его и открывал ему суть через чувства, через переживания и наблюдения. Исину даже не нужно было анализировать, чтобы проследить алгоритмы и схемы всего сущего. Он никогда не спрашивал почему солнце светит, почему день сменяет ночь, трава зеленая, а небо голубое. Ему не нужны было об этом рассказывать, он будто с самого рождения знал ответы на все вопросы. Он не имел ни малейшего понятия откуда он это знает, он был слишком мал, чтобы спрашивать себя. В этом возрасте ему казалось, что если он знает, то знают и все. И каждый раз, когда он слышал, как кто-то задает подобные вопросы, он удивлялся, потому что ему казалось глупость спрашивать о таком. Все секреты мироздания были для него слишком очевидны, чтобы пытаться их объяснить.

Чондэ не смог справиться с давящей ожиданием тишиной, оттого призвал себе на помощь гитару. Ей, как и многими другими музыкальными инструментами, он владел на уровне выше сносного. Эти, как и многие другие приобретенные за много лет навыки, были по большей части бесполезны, однако, когда у тебя впереди целая вечность, ее хочется чем-то занять. Чондэ все еще ощущал и осознавал себя как человек, и ему не хотелось терять связь с этой мыслью, пусть и такими способами. Он окружал себя мелочами, атрибутами смертной человеческой жизни, только чем больше их становилось, тем меньше Чондэ верил в свою человечность.

Пальцы лениво перебирали струны, окутывая тишину подрагивающей, словно пламя свечи, еле слышной гитарной мелодией. Исин не стал настаивать на том, что это не то, чего он хотел, потому что, по сути, ему было не принципиально. Он прикрыл глаза, вслушиваясь в звук струн, дрожание которых соединялась с вибрациями сердца, расходясь рябью по телу.

Волны музыки покатились по комнате, унося на себе разболтавшееся уставшее сознание Исина. Они успокаивающе касались его головы, мягко укутывали тело, утягивая на черное дно, где темнота была настолько насыщенной и голодной, что сквозь нее не мог пробиться ни один лучик света. И в этой зыбкости, теряя связь с реальностью, на грани пугающего небытия, Исин услышал тихий, но уверенный, убаюкивающий голос. Он словно луна в самую непроглядную ночь разгонял мглу, освещая путь, и тьма, щупальцами опутавшая Исина, отступала.

– Вот уже сколько лет, постаревший и одинокий, ежик ищет какой-нибудь выход из пены тумана, – начал петь Чондэ, вплетая свой приятный вдумчивый голос в переливистое дребезжание струн. – Вот уже сколько лет он пытается выйти к дороге, но вокруг только поле в тумане. И даже не странно, что его не разыскивают…

Исин впитывал каждое слово, мягко звучащее в темноте его сознания. Это была грустная песня, как и все те, что пел ему Чондэ. Он почему-то знал только грустные, но Исин не обвинял его. Не корил, не качал права и не просил петь другие. Потому что именно в них, в каждой спетой песне, в каждой рассказанной истории, где-то среди слов скрывался Чондэ. Все это было его, от первого аккорда и до последней, эхом звучащей в тишине, ноты. Исин будто чувствовал, что все эти песни про него, и его безмерно глубокая чаша грусти и боли наполнялась до краев, проливаясь в грудную клетку штормовыми волнами, набегающими на хрупкое горячее сердце.

Мальчик сильнее прижимался к Чондэ, впиваясь маленькими пальчиками в мягкую ткань рубашки, и закусывал губу, сдерживая всхлипы и слезы, опасно подрагивающие на ресницах. Ему бы хотелось крепко обнять Чондэ, спасая от одиночества, и попросить остановиться, перестать петь эту грустную песню, но он не мог, потому что был заворожен голосом и хотел узнать конец, который, еще надеялся, мог бы быть счастливым. Однако, чем ближе была песня к своему завершению, тем быстрее таяла невинная вера Исина. Счастливых концов не бывает. Не в этом мире. Конец по своему определению не может быть счастливым.

– А принц на расстоянии далеко-далеко от Земли с баобабом сражается, – Чондэ закрыл глаза, с нажимом пропевая фразу, – и грустит об увядшем цветке. Да все без настроения, – он облизал пересохшие губы, набирая в грудь больше воздуха, и продолжил тише и мягче. – Иногда полистает книжонку про то, как направился ежик в страшный туман к загрустившему другу с вареньем…