Текст книги "Зеркало времени (СИ)"

Автор книги: Николай Пащенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 90 страниц)

– А ты возьми, налей.

Он налил. Мы дружно выпили.

– Недостаток этого метода Джим, – сказал я, без эмоций осознавая, что с первого раза мои объяснения до него не дошли. – Тебе признаюсь. Как ни бьёшься, не можешь определить, что, в самом деле, произошло, а что нет. Не понимаешь этого!.. Много вокруг наслаивается попутной, примышленной к делу информации. И когда точно событие произошло, трудно определить. Можно разметить область применимости этого метода. Точнее, наметить. А ещё лучше – перепроверять полученную информацию, если только возможно. Вы с Акико так ведь и поступали, копали в архивах. В апрель я всё время, всякий раз пробивался отсюда сквозь август, поддерживал в себе ощущение отсюда, из нынешнего времени, что я попадаю в апрель 1945 года, вот почему для меня раньше наступал август сорок пятого, а только потом апрель. Понимаешь, обратным ходом! Ничем иным объяснить не могу.

Миддлуотер слушал молча и хмурился. Налил ещё.

– В отношении второго твоего вопроса, Джим, – стараясь оставаться разумным, продолжал я, – мне хотелось бы вначале увериться, что у тебя, вернее, с тобой, и дальше всё окажется в порядке. Не я, а ты сам не спрыгнешь с катушек, не тронешься, не сойдёшь с ума и всё такое прочее. Ну, крыша, короче, не поедет… Идёт?

– Валяй!

– Я вспоминаю, что после этого воздействия на мои мозги я не просто и не только оказался в кабине «Сверхкрепости», которую Майкл Уоллоу стремился привести на Иводзиму. Часть моей души вместе с астральным телом покинула физическое тело Бориса Густова. Думаю, что тогда эти мои элементы вошли в физическое тело Майкла Уоллоу, воспользовавшись тем, что он от ранений на время потерял сознание. В отношении души пусть её составная часть будет женского рода – компонента, – чтобы не путаться. Поэтому мне удалось приобщиться в его прошлом к его сознанию, его памяти, войти в внутрь его мировоззрения и вкусов его личности. Меня, то есть моё сознание, выбило из МиГа в то время, в 1945 год, и в то географическое место – на десятикилометровую высоту над Японией, но ведь могло забросить и на Луну, и вообще в другую галактику… Но я оказался там, где оказался, в том месте и том времени, где какие-то виброхарактеристики совпали с моими, срезонировали. Как видишь, ни заумного, ни сверхъестественного, ни чудес, ни фантастики никакой нет, всё сугубо реально, а в наше время – и обыденно. В принципе, я мог и остаться в теле Майкла Уоллоу, и тогда возник бы некий симбиоз из разных компонент его и моей души, его и моей личности. Внешне он оставался бы Майклом Уоллоу, но обогатился бы даром предвидения, потому что я-то ведь знаю, что потом происходило, я знаю историю мира и некоторые частные исторические моменты в прошлом, двадцатом веке. Один такой визитёр из будущего знал, что делать. Он заработал на бирже за пару недель почти полмиллиарда долларов, пока его не привели в полицейский участок, где он и раскололся, а потом исчез. Смылся от копов в своё будущее. Думаю, что это обычное дело, части души от душ разных людей, наверное, заменяют друг друга, хотя и не механически, а каким-то, хрен его знает, кучерявым образом иначе.

Я поколебался, было, от пьяной решимости и желания, чтобы Джим поверил всему, что я старался рассказать, не добавить ли чего-нибудь ещё покруче, но расхотел.

Миддлуотер налил себе виски, продолжая хмуриться. Руки его слегка тряслись.

– Почему же ты не остался в теле этого придурка Майкла? – Он побагровел от натуги и захрипел, как если бы ему стало не хватать воздуха. Он поставил бокал на стол. Подумал и снова взял его, заставляя себя постепенно успокаиваться.

– Наверное, по нескольким причинам, Джим. – С Миддлуотером я был теперь абсолютно спокоен. – Во-первых, мне было бы неинтересно попасть в госпиталь и там, страдая, лечить его раны, полученные им за его собственные ошибки и заблуждения. Потом жениться на его любимой Кэролайн Ван Веерден и с нею вместе родить отца Джорджа. Но ведь это была его любимая, а не моя. Мне-то она зачем? Пройти через всё это предстояло самому Майклу. Я предпочёл остаться Борисом Густовым, чтобы и далее проживать мою собственную жизнь.

Во-вторых, в кабине МиГа со мной находился в бессознательном состоянии Джордж, внук героя Второй мировой войны Майкла Уоллоу. Мне надо было спасти и его, и себя вместе с ним.

В-третьих, став его дедом, Майклом, я никогда бы не смог узнать, что против меня применили? Борис Густов, то есть я, скорее всего, тогда бы просто погиб. Если только в его, то есть в моё, тело не вошла бы чья-то компонента души и не вытащила бы мой МиГ из падения в пропасть. Погоди, Джим, что это с тобой? Даже снова побледнел. Неужели тебе жена никогда не задавала вопроса: Джим, дарлинг, что с тобой сегодня? Я тебя не узнаю. Ты это или не ты? Джеймс?!

Миддлуотер поставил сжатые кулаки на стол и долго разглядывал меня, как будто хотел запомнить, как я выгляжу, на самую долгую память.

– Теперь знаю, – словно самому себе, вполголоса и слегка запинаясь, выговорил, наконец, он, – чем ты лично отличаешься от других. Нет подспудного желания перед кем-то сильным непрерывно отчитываться. Картина складывается такая… Ты не важничаешь. Истребитель и должен быть изворотливым и агрессивным. Но… Откуда ты взял идею о местечковости элит? Она ещё не свойственна была для того времени. Об этом стали задумываться лишь в наше время. Как и о провинциализме конфессий. Выродились, измельчали, превратились в заурядных серых чиновников и те, кто должны быть яркими духовными лидерами в своих странах. Что-то меняется в людях, когда они прорываются в лидеры. Поэтому пестро одеваются, фокусничают, чтобы отличаться. Я, скорее, поверю не видным, скромным.

– Не знаю. По-моему и думать об этом не слишком трудно, в воздухе носится, да у всех, считай, на виду. Или на слуху. Просто уловил.

– Да-да, скажи ещё: все говорят… А что имел ты в виду, Борис, когда рассуждал об унылой закомплексованности мировых элит? Если, конечно, это твои собственные, а не присвоенные, как ты говоришь, из какого-то другого воздуха мысли.

– Постараюсь ответить коротко, Джеймс, как сейчас это понимаю. Без денег не удастся вырваться во власть. А без власти в этом мире у обычного человека не будет достаточно денег. За деньги приобретают власть, чтобы дорваться, наконец, до ещё больших денег. Деньги и власть всегда и почти везде сцеплены, как полиция и гангстеры. Убери одно – не нужно будет другое, верно? Я впервые задумался об этом, когда учился при университете Васэда.

– Вот именно, – саркастически усмехнулся Миддлуотер, хлёстко пришлёпнув ладонью по столу. – Именно, что ты учился «при…». Деньги могут быть до власти, при власти и после всякой власти, деньги будут всегда. Даже без всякой вообще власти они никому не помешают. Только кто их тогда ни станет штамповать, все, кому не лень… Не служит деньгами песок из пустыни. А я не признаю, что ты выучился в Токийском университете… В этом смысле ты самозванец, хоть и не исторический. Что это за образование? Фикция! В университете надо учиться много лет, а не три месяца… Надо воспринять именно традицию классического образования. Ты же сшибал вершки, а не выкапывал корешки. Так по-русски, да? Мы с отцом, бывает, тренируемся говорить по-русски. Вот мы с Акико, например, в университете…

Я демонстративно скривился. Но Джеймс гримасу не заметил, отвлёкся налить.

Сейчас ещё и господин бригадный генерал примется нести мне, образованному не хуже, чем он, эту дремогучую чушь про высшее образование, приобретаемое в необходимо продолжительных мучениях… Но он унялся самосильно и вопросительно уставил на меня свой хищный, крючковатый нос. Такой, похоже, был и у московского царя, вроде бы, последнего из Рюриковичей, в старых документах нос Ивана Грозного определён как «покляпый». Ни в чём, кстати, нельзя быть уверенным в этой науке истории, если говорить о «последнем» Рюриковиче. К чему и откуда навязался мне в пьяную голову этот, как считают, последний Рюрикович? Нет, похоже, тянет меня в ещё более глубокое прошлое. К Ивану Третьему, что ли?

Это-то что ещё за предчувствие?

– Ближе к делу, Роберт, – напомнил генерал и, пригласительно кивая, сделал одновременный жест развёртывающимися ко мне пальцами. – Ближе к делу!

– Хорошо, сэр.

И тут я старательно развернул перед Миддлуотером по возможности полную картину моих представлений о том, что к элите, как правило, относят богатых и властных, озабоченных лишь тем, как ещё больше прибрать к рукам и власти, и денег. Разве не так?

– Ха, «Скупой рыцарь», – с неприкрытым сарказмом усмехнулся Миддлуотер, вкруговую подвигал для разминки плечами и чуть оживился. Быстро всё же он трезвеет, здоровущий, как хороший бык. Или спиртонасос. – Даже у вашего Пушкина он описан более художественно, чем здесь пытаешься излагать ты. И рассказываешь довольно примитивно. Нет, я ничуть на тебя не обижаюсь, что с тебя возьмёшь… Элита, по твоему куцему понятию, только этими двумя вещами в жизни и озабочена? Уныла от них? И на них закомплексована? «Что хорошо мне – то хорошо и остальному миру»? Так думают предельно ограниченные люди, со всех сторон ограниченные… Духовные людские огрызки!.. Раздельно говорю: «Ха-ха-ха». У самого скупого, примитивного дурака, не обладающего никакими другими известными человеческими качествами, множество глубиннейших переживаний! Понятие скупости относится не к ним и не подразумевает ни скудоумия, ни жадности на эмоции, которых всё ещё недостает тебе.

Может быть, тебе уже известно, Борис, Роберт, что моя семья относится к семьям знатнейшим, влиятельнейшим, наиболее богатым. Я, тебе на диво, происхожу как раз из весьма и весьма солидных финансовых кругов. Спросил как-то давно, в юности, отца, где мы, в сравнении с другими? Он развернул передо мной ладони, подержал, но вслух ничего не сказал. То ли Бог в руки даёт, то ли мы в десятке… То ли всегда попадаем в десятку, в цель. Вот что он имел в виду? Смею тебя заверить, что, например, мой отец ничего общего не имеет с той карикатурой на элиту, которую ты тут халтурно попытался набросать. Он человек невероятно интересный и многим интересующийся. Иначе не был бы так богат. Эту разносторонность в нем и ценят, не смог бы он без этих интересных и другим людям качеств привлекать чужие деньги и устраивать их мощный оборот. Это огромный сверхчеловеческий талант! Какая-то ерунда заложена в твои невероятно примитивные представлениях о людях. Хоть ты и учился, это не срабатывает.

Но если мой отец Говард Миддлуотер-младший, законный наследник моего деда, Говарда Миддлуотера-старшего, для тебя не показателен, то ознакомься хотя бы с воспоминаниями основателя Римского клуба, о котором ты пока, видно, и представления не имеешь. Ознакомься с прелюбопытнейшей книгой когда-то широко известного господина Аурелио Печчеи. Вот уж поистине жизнелюбивая была и глубоко гуманная личность! В сравнении с ним, одним из совладельцев и руководителей итальянской автомобильной фирмы «FIАТ», действительно, кое-кто из финансистов и предпринимателей, особенно ваших скороиспечённых «новых» русских скопидомов, может показаться и ограниченным, и унылым, и закомплексованным. Но ведь не знаменитого итальянского венгра Печчеи ты выбираешь себе в качестве базы для сравнения. Кого же? Русской классики, что ль, начитался? Или американской? Что эти писателишки понимают в банковском деле и финансах? Тот же Драйзер описал исторически и экономически крайне ограниченный тип в характере своего прогрессивного финансиста, близоруко приняв его вне временной перспективы за некий обобщённый образ. Этого тоже нельзя забывать. Так чуть ли не передовой человек тогда, в начале просто-напросто нового, очередного витка в развитии банковского дела, – он никто сегодня!.. Ничего эти недоделанные скорописаки не понимают, потому что ни в каком по-настоящему стоящем деле не специалисты! Бумагомаратели, вот они кто! Это-то до тебя, наконец, доходит? Постучи себя по лбу, сделай это за меня!

Я несколько стушевался, ощутив форменный разгром, равный почти наполеоновскому при Ватерлоо, и почувствовал миддлуотеровскую неуверенность, хотя он её и прячет, уже в самом себе, но не слишком глубоко, где-то у горла. Прячет за нервной вспышкой, за своим наигранным негодованием. А она, против его воли, проглядывает. Эмоций, правда, во мне почти не возникло и на этот раз. Скорее, лёгкое удивление и вопрос, что его так раздосадовало, вот это непонятно. Пробормотал только:

– Элита элите везде, разумеется, рознь…

Но Миддлуотер меня не слушал:

– О'кей. Последний вопрос, Борис, то есть Бобби. Большинству проще именно не думать, не рассуждать. А твои рассуждения… Так мы далеко уйдём, – всё так же вяло отмахнулся от меня, но сказал чётко и твёрдо, как отрезал, Миддлуотер. – Сенсуализм, солипсизм и какой-то мутный волюнтаризм. Оставь это интеллектуальное дерьмо экспертам для кропотливого анализа под микроскопом. Пусть нанюхаются им досыта. А у простого человека должны быть только простые нравственные критерии, говорил мне президент. И я тебе так говорю. Никак не иначе!

– Так они есть, сэр. – Я не стал указывать Джеймсу на его же противоречие. На меня не распространялись его слова: «Пусть относятся, как хотят». От меня он потребовал относиться без рассуждений, как он сам, разделить с ним и веру его, и все его заблуждения. И об ином не думать. Это очень обычно. То есть он захотел, чтобы я оказался простым и не рассуждал. В самый раз Джеймса такой я устроил бы. Вот какой ещё выискался молодец!..

– Тогда хорошо. Но о них давай потом. В следующий раз. Встретимся…

Джеймс выпил виски залпом. Хотел, было, ещё что-то сказать, но вновь только вяло взмахнул рукой в знак прощания, повернулся и с остатком виски в бутылке на три пальца над донышком и бокалом ушёл в свою комнату. Я неторопливо налил себе из другой бутылки тоже и выпил под лимонный кружок, съеденный вместе с кожурой.

– Ишь ты, мишень тебе нужна, – не удержался и вслух пробормотал я, поднимаясь со стула. Без покачивания прошёлся по гостиной и поочерёдно уменьшил до минимума свет в настенных бра. – Ещё и управляемая… Оскомину не набьешь? Изжога не замучает? – И продолжил размышлять: «А как меня учили: «Сама жизнь есть испытание. Тренируясь, ты должен испытывать и отшлифовывать сам себя, чтобы достойно встречать великий вызов жизни. Выйди за пределы жизни и смерти, и тогда ты сможешь пройти через все кризисы спокойно и безопасно».

«Нападающего – тяни, падающего – толкни», это правило из дзюдо. До – по-японски Путь, по-китайски – Дао. Я пришел в его начальную точку. Здесь, в этой бескрайней пустыне? Эта же точка и конечная, если верить философии Пути, разработанной великим Миямото Мусаси. Пусть в пустыне. Но пока не в Пустоте. Запутался я совсем, что ли?

Здесь у нас прислуги не было. Нетронутые бутылки со спиртным я вернул в бар. Потом снёс посуду в кухню, в моечной машине вымыл и составил на решетчатую полку в сушильный шкафчик. За работой негромким речитативом бормотал себе под нос припомнившуюся песенку из старого грузинского фильма «Не горюй!», просмотренного с Акико на Хоккайдо: «Однажды русский генерал вдоль по Кавказу проезжал и грузинскую он песню по-мингрельски напевал».

Что-то меня в ней зацепило. И всё никак не отпускает. Звучит в голове вновь и вновь. В ней услышалось определяющее время. Ход времени. Хоть я и нетрезв, чуть изменил слова, и возник у песни доступный моему пониманию смысл: «Однажды русский генерал вдоль по Кавказу проезжал и песню грустную в седле он по-мингрельски напевал». Сразу становится ясно, служили грузинские, мингрельские, сванские, кахетинские, ахалкалакские, хевсурские и прочие князья в русской армии и этим гордились. Спасла Россия Грузию от уничтожения зажавшими бойкими соседями персами, от беспросветной нищеты. Дала спасённым благословенную возможность России служить. И за верную службу великая Россия всегда щедро благодарила.

Вот теперь с генералом, не русским и не грузинским, мы только что сидели не в сёдлах, а за столом. Грустно, пожалуй, не мне и не Джеймсу, а той, которая нас с ним сразу покинула и ушла отдыхать. Якобы. Или и вправду, если она спит. А тут два американских подполковника прилетели в Гоби. С американским генералом военно-воздушных сил, который учил, манил, угрожал. И нигде никого это не удивило. Кроме меня, хоть я и выпивши. Ну и ну!

Мы разместились в первый монгольский вечер каждый в своей комнате с пристроенными персональной ванной и гардеробом-кладовой для вещей и одежды. Думаю, что каждый из нас долго не смог заснуть.

«Чем выше поднимается человек по служебной лестнице, тем меньше ему хочется выслушивать и тем больше хочется высказываться», подумал я о Джиме. Но мне не стало завидно. И он ведь всё-таки выслушал меня и не возражал. Значит, он со мной согласен? Логично? И ещё впервые в новом моем обличье я подумал, что, в сущности, все мы и каждый из нас очень одиноки. Но и тоски во мне не было. Одинок – не одинок, какая разница, если всё время осознавать себя под Богом и с Богом?

Я впервые здесь, именно здесь, в Гоби, ощутил какой-то внутренний подъем. Словно долгожданное пробуждение и прилив сил, нравственных и физических. Я совершенно не почувствовал опьянения, отдался новому внутреннему ощущению протекающей сквозь меня особенной энергии, мощнейших вертикальных потоков – сверху вниз, в землю, и снизу вверх, в небеса, в космос, – и долго лежал с открытыми глазами, заложив руки под голову и глядя в темный потолок. Нет, меня лёжа не покачивало, уверен, мог бы выпить ещё бутылку и ещё, припасённого в генеральском «люксе» спиртного хватило бы, чтобы влёжку упоить многих. Только зачем?

Я вспомнил нюансы интонаций в очень откровенной, как программа, фразе Джеймса:

– Мне нужна активная, деятельная мишень!

Фраза не выходила у меня из головы с того момента, когда так нахально и обнажённо выстрелилась в мир. Я прокручивал её, как магнитофон, машинально, без малейших чувств. Джеймс упустил добавить одно только слово, чтобы из меня, по его желанию, получилась «управляемая, активная и деятельная мишень». Но я нимало не был на него в обиде. Мне и предстояло стать активной и деятельной мишенью, в этом бригадный генерал ВВС США Джеймс Томас Миддлуотер был совершенно прав. И управляемой. Он думает, что им управляемой. Он платил, он и заказывал музыку. Спасибо, что не стал темнить. За предупреждение тоже спасибо, слышишь, Джим? И в чём-то ты, конечно, прав, обвинив меня в некоем примитивизме. Собственного социального опыта при новом состоянии сознания у меня запасено пока не густо.

«Смысл слов с течением времени меняется, – неторопливо размышлял я, лёжа с открытыми глазами. – Безусловно, Джеймс прав: должны быть нравственные критерии. Обязательно. Любой может сказать, что верит или что не верит ни в бога, ни в чёрта, ни в вороний грай. Как я человека проверю, сам его не зная? Только оценкой тех значений, которые лично я придаю этим словам, а ещё оценкой, насколько стойко я им следую – выбранным принципам и критериям. Японский Мастер меча Мусаси утверждал, что не следует вообще никаким принципам. Думаю, что кое-каким следовал, ведь не спал же он, стоя на голове.

У меня с американцем, похоже, конфликт представлений: я вижу так, а ему видится или мерещится иначе. Но об этом стоит задуматься уже на трезвую голову. В следующий раз, как правильно сказал Джим. Я всё-таки высказался по пьяни чересчур откровенно, надо бы мне быть с Джимом поосторожнее, и в отношении религии, и вообще. Не надо походить на овцу, слишком выбивающуюся из стада, такие сами просятся под нож».

А ещё я в тот вечер очень надеялся, противореча сам себе, что Акико всё-таки устала от дороги и уснула без тоскливых мыслей. Крепенько выпивши, я к ней не пошёл, чтобы не оскорбить её, не нарваться на отказ. Мне и не хотелось идти к ней при Джиме за двумя тонкими стенками от нас. Я желал милой Акико спокойно уснуть, желал всеми силами, всей душой. И надеялся, что ей поможет и разница во времени – на Хоккайдо давно заполночь. Когда же я усну? Я старательно помолился за Акико и мысленно попрощался на ночь. Так же старательно и замедленно принялся глубоко дышать.

«А пить-то мне, оказывается, вовсе не интересно, – честно отметил я перед тем, как уснуть. – «Лечебную» дозу я сегодня изрядно превзошёл, но ни веселья, ни песен, одни только пустые басни… Всё же предчувствие чего-то тревожного возникает здесь, на новом месте. Давно никуда не выезжал, наверное, поэтому. В руце Твои, Господи Иисусе Христе, Боже мой, предаю дух мой: Ты же мя благослови, Ты мя помилуй и живот вечный даруй ми».

С этой ежевечерней молитвой, выученной под диктовку японского православного священника отца Николая, я попытался представить прямо перед глазами любимое, милое, прекрасное, по-домашнему близкое лицо Акико, стал дышать ещё медленнее и глубже и мирно отошёл ко сну, в тёплые объятья к доброму Морфею.

3. Почтительная соната Гоби

Спал я в первую монгольскую ночь, надо сознаться, плоховато. Чувствительно до противности, и всё ворочался с боку на бок, а потом со спины на живот. Алкоголь слишком калорийная жидкость, организм перенасытился какой-то химической, а не естественной, не природной энергией. В полусне то смутно, то явственно слышалась бредовая музыка из африканских ритмов «бум-бум-бум», бьющих по голове и беспорядочно перемежаемых обрывками песенных мелодий. Потом мне стали мешать посторонние, совсем не музыкальные звуки за тонкими стенами лёгкого домика, какая-то людская возня, топанье военных ботинок, короткие нетерпеливые гудки клаксонов, фырчанье разворачивающихся тяжёлых грузовиков.

Перед рассветом я услыхал сквозь сморивший-таки меня сон, больше похожий на морок, как неподалеку на лётном поле запускаются поочерёдно, но на разных машинах иногда почти одновременно, всякие авиационные двигатели: воют турбовинтовые на пузатых транспортных американских старичках-«Геркулесах» С-130, вытянутом пассажирском англо-голландском «Фоккере» и на единственном Ан-70, со сдвоенными саблевидными винтами. Басовый рокот вращающихся в разные стороны сдвоенных винтов со времен стратегического ракетоносца Ту-95 и китоподобного восьмидесятитонного грузовика «Антея» Ан-22, – я ещё застал их в воздухе, вспомнил, – не спутаешь ни с каким другим: слишком уж сильно они закручивают поток в одну сторону, а потом сразу перекручивают его в противоположную, буквально рвут бедный воздух. Более новый «Антонов-семидесятый» завыл потише, помягче и выше тоном. Потом с утробным подвыванием засвистели объёмные двухконтурные реактивные «горшки» с турбовентиляторами на «Локхидах», «Боингах» и ещё каких-то воздушных кораблях.

Я успокоился и решил было спать дальше, пока машины не стали взлетать одна за другой и громозвучной работой своих двигателей при разбеге не принялись раздирать само небо в клочья. Что за старьё? Но потом проницательно подумал, что они, конечно, уже разбудили Акико, и потому, перебарывая себя, нехотя поднялся, тщательно вычистил зубы, с тщанием выскреб руки и лицо, надел спортивный костюм и постучался к ней. Она тоже уже оделась для пробежки. Мы обнялись, соприкоснувшись щеками (она тут же погрозила мне пальцем за лёгкий спиртовый запашок), убедились, что Миддлуотер улетел, переглянулись и вышли из домика.

«Вот ведь что удивительно… Как здесь, в высокогорье Монголии, пьётся, – подумал я про себя, – столько выпил, чуть не литр, или больше, а ни малейшего похмелья и почти никакого запаха!» Правила утреннего подъёма сломались в аэродромном шуме непроизвольно, и о них мы вспомнили, только когда хорошенько взмокли. Потный молиться-настраиваться не станешь. Тем более, на утреннем холоде. Значит, надо ретироваться домой.

Одновременно с нами к домику подошёл Эзра Бен Мордехай – лёгкая беззаботная улыбка, лицо смуглое от природы и не сошедшего летнего загара, с краснотой и насечками возле внешних углов глаз и ещё на скулах у щёк от наждачных ветров Гоби. Кисти рук намного бледнее из-за перчаток, которые он держал в левой руке вместе с не новой папкой на «молнии». Да, от правого виска за ухо тянется тщательно заделанный косметологами шрам, а второй уведён под явно сложенную из кусков нижнюю челюсть, вот почему не все зубы у него свои. Похоже, скользом поймал когда-то головой пару вражеских пуль от не распознанного вовремя левши. Тело крепкое, мясистое без жира, очень сильное и очень волосатое, чёткая граница между досиня выбритыми подбородком и горлом и заросшей курчавыми черными волосами грудью. Из-за ранней лысины он старался не снимать форменное кепи.

Наверняка его Рахиль ценит в характере своего Эзры неотделимые от него быстродействие, надёжность, обстоятельность и предусмотрительность. Мы с любопытством оглядели при утреннем свете его, а он нас. И поняли: мы о нём, что с ним всё будет просто; он о нас, что мы абсолютно не гнём из себя и не зловредные. Говорю так, потому что очень почувствовалась в быстром оценочном взгляде Бен Мордехая его командирская и житейская опытность: может ли он извлечь из пребывания гостей пользу сверх договорённой с Миддлуотером, и какую; если ждать от нас вреда в непредсказуемом будущем, то до каких степеней? Мне кажется, явная нестыковка между восточно-азиатской внешностью Акико, данными ей итальянскими именем и фамилией, американской военной формой и документами авиационного военного медика, дополнительно зародили в Бен Мордехае какие-то мысли, которые наружу из него не выплывали, и это немедленно вызвало интерес уже и у меня, и у Акико. Этот интерес мы из себя тоже не выпустили, дружно заблокировали, даже не переглядываясь. К кому это мы попали?

Эзра принес мне документацию к «Вильге», как раз и оказавшейся его любимой «коломбиной». Он внимательно ознакомился с удостоверением личности, лётной книжкой, медицинской картой и прочей сопроводиловкой подполковника ВВС США Роберта Макферсона. Всё было в полном порядке, чистая работа. Направил меня к медикам для получения допуска к вылету и подчеркнул, что сам собирается проверить меня в воздухе. Договорились встретиться после обеда у его лёгкого самолета.

Мы с облегчением дождались, когда Эзра, наконец, ушёл, и ринулись каждый в свою ванную, а всего в генеральском «люксе» ванных комнат было по числу спален – три.

Акико проследила, чтобы я все мои утренние настрои и установки выполнил скрупулёзно, хотя это и отняло у меня порядочное время. Зато потом я вспомнил, что никто не побреет, и четырьмя взмахами складного лезвия наскоро выбрился, хотя никуда и не опаздывал. Пока Акико готовила, прошёл с пылесосом по всем помещениям домика. Мы неспешно завтракали всё ещё под громогласный рёв продолжающих взлетать транспортников. Что здесь на них можно перевозить – военное снаряжение, боеприпасы? Куда столько? Активность, как во втором эшелоне ударной армии перед наступлением, в противоположность затаившемуся переднему краю. Разговаривали мы немного, потому что мешал шум. Иногда от разномастных двигателей, работающих на стартовых режимах, резонировали и дребезжали стёкла в окошках, вибрировала и пологая кровля лёгкого домика. Я успел вымыть посуду и всё поправить и прибрать, когда, наконец, самолёты благополучно улетели. Всё стихло. Мне осталось ещё собрать лётный тренажёр, чем я с удовольствием и занялся.

– Расскажи мне, пожалуйста, Акико, о том, как ты меня лечила по Ясперсу и Сартру. У меня, со времени знакомства с философией Карла Ясперса, сложились впечатления о ней, не во всём совпадающие с тем, что говорил по этому поводу Джеймс.

– Содэска, вот как, уже и впечатления у него сложились!.. Если бы мне хоть кто-нибудь толково объяснил, почему и как ты вылечился! – непроизвольно вырвалась у Акико, более чем эмоциональной в это первое утро, нечаянная откровенность. – Борис, пойми же, искренне прошу, пойми меня правильно. Рассказывать об этом сложно. А объяснить ещё труднее! Это доподлинно известно только Богу! Канся: мои глубокие признательность и благодарность всем, кто мне помогал, и всем Вышним силам, сотворённым Богом! Если идёт о времени, я не могла сказать Джеймсу, что в отношении тебя использовала, благодаря выучке Саи-туу, сжатие времени в доступных мне пределах, примерно в 150–180 раз.

Она разволновалась до того, что в её почти правильной русской речи стали проскальзывать японские слова, и беседовать на тему моего исцеления отказалась наотрез. С большим трудом я вынудил её пообещать, что она когда-нибудь всё о лечении подробно мне расскажет.

– Нужно работать, – не вполне успешно стараясь успокоиться, извиняющимся тоном и необычно тонким голоском еле выговорила Акико. И добавила почти шёпотом:

– Работать всё время, постоянно. Много! И работать нужно всегда с рвением! А когда я попаду снова в мою лечебницу, кто теперь это знает?

Она разлила чай, успокаиваясь, и уже с чашкой в руках продолжила мое воспитание:

– Главная ошибка любого человека, запомни, откладывать что-либо на потом. Этому правилу – никогда не откладывать – научил меня отец. Глупо разогреть заготовку, но вместо немедленной ковки бросить молот. Потом и я поняла, что вся мудрость человечества, вся эта практическая мудрость многих и многих веков сводится к одному-единственному. В каждый день ты должен продвинуть каждое из твоих дел хотя бы на шажок. Если тебе показалось, что что-то можно отложить, задумайся, глубже пойми этот конкретный вопрос, и пусть хотя бы лучшее понимание станет сегодняшним твоим в нём продвижением. Часто бывает, что ты сможешь, после обдумывания, как-то иначе решить проблему или снять её совсем, но и в том и в другом случае, и вообще всегда, обязан быть полезный результат. Если избавление от проблемы не принесло результата, ты занимался не тем. Не своим делом. Для себя ты пробездельничал.

Я молча помог ей удобнее оборудовать рабочее место поблизости от стандартного стационарного компьютера филиппинской сборки, имевшегося в «люксе», и она занялась по видео через спутниковую связь своими больными. Только работа стала очень постепенно её успокаивать и, мало-помалу, напившись снова чаю прямо перед монитором, она почти перестала нервничать. Прекратилось вздрагивание её тонких белых пальцев. И она оставила в покое свою правую бровь. Я устроился в кресле у окна рядом и, держась нарочито солидно, чтобы Акико заметила и прониклась моим пониманием духа основательности, не терпящего ни суеты, ни верхоглядства, открыл инструкцию по безопасной эксплуатации польской «Вильги».

К самолету мы пошли вдвоём через полчаса после обеда. Мне показалось, что и Акико интересно было бы близко познакомиться с устройством элегантной лёгкой польской птички. Но в ней я уловил лишь легкое недоумение: она ожидала, что внутри меня все должно петь, ликовать и дрожать от нетерпения, с которым я едва справляюсь, но со мной ничего такого не происходило. Эмоций у меня почти не было. Я был достаточно спокоен, и её это несколько удивило. Но постепенно протяжённая пешая прогулка уняла и умиротворила и её.