Текст книги "Матиас Тульманн. Охотник на ведьм (сборник)"

Автор книги: К. Л. Вернер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 52 страниц)

Карандини кисло покосился на вампира и поковылял прочь, во тьму. Сиббечай проводил его взглядом. По крайней мере, сейчас этому чародею можно доверять. Он поможет вампиру добраться до Вуртбада – Сиббечай был совершенно искренен, когда говорил о необходимости присмотра в дневное время. Гораздо меньше правды было в словах о питании – некрархи, в отличие от других пород вампиров, не зависели от жажды крови. Со временем они выучивались укрощать и подавлять голод. Старейшие из них и вовсе питались крайне редко. Но пусть уж некромант считает, что Сиббечай зависим от пищи. Пусть надеется, что сможет использовать эту слабость. И однажды его будет ждать очень неприятный сюрприз.

В конце концов темные секреты «Das Buch die Unholden» достанутся только одному из них. И Сиббечай ничуть не сомневался, кому именно.

Тяжелая дубовая дверь со скрипом отворилась, и через порог шагнула узкая тень. Она замерла, прислушиваясь к темноте – не выдали ли ржавые петли ее появления? Но единственным звуком, раздавшимся в ответ, оказался раскатистый храп – он доносился от огромной постели, занимавшей большую часть крохотной комнатки. Беспокойство и осторожность на лице женщины сменились бешеной, животной ненавистью. Гостья постояла немного, дожидаясь, пока глаза привыкнут к окружающей темноте.

Маленькие комнатки над «Зайцем и гончей» принадлежали тому же разожравшемуся паразиту, что и сама таверна. Он сдавал их в почасовую аренду своим покровителям: богатым купцам и родовитым аристократам, вуртбадской элите, обеспечивая местечко для их ночных забав. Конечно, после этого хозяин требовал десятину с каждой шлюхи, трудившейся в этих убогих комнатушках, а чтобы его требования всегда выполнялись вовремя и в нужном объеме, подкреплял их железной дубинкой.

Женщина осторожно шагнула вперед. Она сняла башмаки, чтобы звук шагов не выдал ее, и не замечала, что деревянные половицы оставляют в ее босых ступнях занозы. По сравнению с той болью, что терзала ее сердце, заусеницы казались сущим пустяком. Женщина скользнула к спящему, как ночная вещунья из сказок, и уставилась на два тела, покоящихся среди меховых покрывал. На то, что лежало слева, гибкое и тонкое, она почти и не взглянула – что за потаскушка заняла ее место, значения не имело. Куда больше гостью интересовал тот, кто лежал рядом. Тот, что предал ее.

Манфред Гельт был состоятельным речным купцом, одним из богатейших в Вуртбаде. Она часто слышала, как Манфред хвастается этим – однако свое хвастовство он подкреплял деньгами, которые тратил во время своих визитов даже не кошелями – корзинами. Лучшие вина, лучшие блюда, лучшие музыканты. Даже тесные каморки над «Зайцем и гончей» он снимал не на несколько часов, а на весь вечер. Манфред был из тех, кто любил смаковать удовольствия, не торопясь.

Он говорил ей слова – такие красивые, такие соблазнительные. Три месяца он навещал только ее одну, обещая однажды вытащить из нищеты и сделать из нее честную и уважаемую женщину. Эти слова становились осязаемыми, когда он приносил ей подарки. Женщина уже слышала подобные фантастические истории и раньше – от каждого из пьяных матросов и тоскующих солдат, которых ей доводилось развлекать за все годы. Но истории Манфреда отличались – он заставил ее поверить в них. Впервые за всю короткую и безнадежную жизнь она осмелилась надеяться, что все может измениться к лучшему.

Женщина с ненавистью смотрела на знакомое лицо, покоившееся на подушке, на маленькие пухлые руки, скрещенные на груди. Ей не стоило обманываться тогда. Пыл Манфреда начал угасать, пока наконец его блуждающий взгляд не остановился на другой, более симпатичной мордашке. Да, следовало с самого начала ожидать, что так все и кончится, но женщина все равно чувствовала себя обманутой.

Она наклонилась над кроватью, и случайный лунный луч, просочившийся сквозь прикрытые ставни, осветил ее бледную руку, покрытую черными волдырями. Женщина склонилась к лицу спящего, злорадно улыбнувшись. Она медленно наклонялась все ближе и ближе, пока не коснулась губами губ человека, которого так глупо позволила себе полюбить. Когда она отстранилась, спящий купец беспокойно всхрапнул, и женщина замерла на мгновение, пытаясь понять, не разбудила ли она его. А затем презрительно прищурилась, поняв, что ей все равно. Что он может ей сделать? Она и так уже покойница.

Женщина презрительно плюнула прямо в приоткрытый рот купца, надеясь, что зараза, бурлившая в ее теле, передастся и этому предателю. Манфред шевельнулся, но не проснулся. И, метнув на него последний, полный ненависти взгляд, Вира Штаубкаммер скользнула обратно в темноту. Снова скрипнула дверь, нарушая ночную тишину, а затем все смолкло, и только раскатистый храп речного купца продолжал звучать в убогой комнатушке.

– Плодотворно ли прошел ваш вечер, ваше превосходительство? – поинтересовался облаченный в ливрею слуга, протягивая руку, чтобы забрать у хозяина плащ.

Первые лучи встающего солнца уже озарили улицы Вуртбада, и те вновь начали наполняться привычным шумом.

– Более чем плодотворно, – ответил его дородный хозяин, растягивая пухлые губы в скабрезной ухмылке. – Прямо-таки до неприличия прекрасно, если можно так выразиться.

Оставив плащ слуге, он прошел в просторный зал и прихотливо оглядел мозаичный пол, мраморные колонны и обшитые панелями стены, в очередной раз напоминая себе, что все это принадлежит ему.

– Мне стоило родиться аравийским шейхом, Фриц, и тогда можно было бы не переживать о приличиях.

– Конечно, ваше превосходительство, – откликнулся Фриц, торопясь следом за хозяином, а за Фрицем в огромный холл зашли двое солдат в зелено-белой униформе, державшиеся рядом.

Заметив их появление, хозяин махнул мясистой рукой, веля им убираться.

– Какие же они назойливые, эти рубаки, – проговорил толстяк.

– Они просто выполняют приказ, ваше превосходительство, – откликнулся Фриц. – В конце концов, это их долг – защищать вашу особу и не допускать, чтобы кто-то навредил вам.

– Возможно, – вздохнул хозяин – Но они такие отвратительно обыкновенные… Следует заменить их кем-нибудь более впечатляющим. Какими-нибудь орками из Срединных гор или, может быть, шайкой сартозских пиратов! – Толстяк зашелся смехом, перешедшим в сухой, надрывный кашель.

Фриц подался было вперед, но хозяин жестом велел ему не вмешиваться.

– Вам стоит быть осторожнее, – заметил Фриц с явной тревогой.

В этих борделях вечно кишмя кишели всевозможные болезни, и каждый раз, когда его хозяин посещал их, то возвращался нездоровым.

– Пустяки, Фриц, – ответил толстяк. – Простыл, только и всего.

И с этими словами барон Фридо фон Готц, кузен курфюрста графа Альбериха Гаупт-Андерссена Штирландского, губернатор Вуртбада и всех прилегающих земель, направился вверх по лестнице, намереваясь вздремнуть в своих покоях несколько часов, перед тем как приступить к скучным служебным обязанностям, ждущим его впереди. Фриц слышал, как стучат по мозаичному полу сапоги барона и как этот ритмичный стук то и дело прерывается очередным приступом кашля.

Глава вторая

Катайские шелка укрывали огромную кровать, вырезанную из выбеленного эстальского дерева. Резьба на спинках изображала резвящихся морских русалок и других сказочных чудовищ, сплетающих щупальца и чешуйчатые хвосты в тревожный узор. Бархатные шторы балдахина были привязаны к похожим на колонны столбикам шелковыми шнурами. А посреди всего этого изобилия возлежала огромная гора человеческого мяса. Шелковые простыни прикрывали наготу, а похожие на сосиски пальцы хватали с блюда виноград с жадностью северного берсеркера, ворвавшегося в монастырь. Но, пока руки и рот утоляли голод, глаза на одутловатом лице тревожно смотрели на собравшихся возле постели, взгляд беспомощно перескакивал с одного лица на другое.

– Ну? – наконец спросил барон Фридо фон Готц дрожащим от нетерпения голосом.

Трое врачей переглянулись промеж собой – каждый надеялся, что первым заговорит кто-то другой. Наконец один из них, самый пожилой, стоящий у левого края, худой настолько же, насколько толстым был Фридо, моргнул и нервно прокашлялся.

– Ну, – начал доктор Клейст, как будто подражая взволнованному тону барона, – после тщательного осмотра мы вынуждены согласиться, что… что это совершенно точно нарывы, ваше превосходительство. – Клейст беспомощно развел руками.

Барон фон Готц зарычал, брызгая слюной.

– Безусловно, это может свидетельствовать о самых разных заболеваниях, ваше превосходительство, – поспешно добавил второй медик, стоявший справа, стараясь погасить беспокойство барона.

Этот и сам был грузным, будто в подражание своему высокородному хозяину. Жилет из полубархата обтягивал его полный живот, едва не лопаясь по швам. Доктор Геринг заметил, как барон перевел на него взгляд, полный надежды.

– Я бы хотел проколоть гнойник еще раз и изучить жидкость, выделяющуюся из раны.

Барон, в этот момент запихнувший в рот целую пригоршню винограда, едва не поперхнулся.

– Мерзкая пиявка! – огрызнулся он. – Ты уже довольно крови из меня выпил этим утром и больше не получишь!

Барон перевел взгляд на третьего из врачей, пока что хранившего молчание. Доктор Штубер был старше обоих товарищей, полностью лыс и просто одет, безо всяких изысков. Штубер отличался нездоровой брезгливостью, начисто брил все тело и каждое утро пил уксус, чтобы разжижить кровь и не позволять ей перегружать сердце. Ходила известная байка, что доктор сжигал единожды ношеную одежду, не ел мяса, если не успевал осмотреть животное до того, как его зарежут, и мыл руки горячей водой после того, как прикоснулся к другому человеку, чтобы удалить малейшие следы заразы. Даже сейчас Штубер потирал друг о друга руки, будто пытался стереть с пальцев инфекцию. Барон позволил доктору заговорить и пожалел об этом сразу же, как только тот раскрыл бледный рот.

– Это могут быть обычные свищи, – заявил Штубер с самоуверенностью площадного пророка. – Я предостерегал его превосходительство насчет увеселений с простолюдинами. Они служат рассадником дряни всех сортов. – Доктор заметно поежился.

– Я полагал, что от вас будет куда больше пользы, герр доктор, – предупредил барон, и Штубер побледнел до серости. – У меня в застенках хватает места для недовольных. Нельзя держать гончего пса в конуре, он должен бегать на воле и охотиться. – На лице толстяка расцвела самодовольная ухмылка. – В конце концов, даже такая достойная женщина, как баронесса, не в состоянии удовлетворить мой выдающийся аппетит.

Сказать по правде, жена Фридо не позволяла к ней прикасаться с тех пор, как он превратился в нечто, «чему место на скотном дворе, а не во дворце». Но слова Штубера заставили барона задуматься. Может, все тревоги были напрасными? Может, это просто симптом какой-то постыдной болезни? Такая простая болячка показалась ему желаннее визита Императора в сравнении с нависшей над Вуртбадом чумой.

– Возможно, все и впрямь настолько просто, – раздался еще один голос.

Все обернулись к высокому худому человеку, сидевшему в одном из кожаных кресел, в изобилии расставленных в спальне.

Этот мужчина был моложе докторов, а половину лица его закрывала густая черная борода, свисавшая на грудь. Голову венчала круглая шапка, расшитая золотыми листьями и завитками, сочетавшаяся с яркими свободными одеждами. Посох, такой же золоченый, стоял, прислоненный к стене. Стоило его хозяину подняться с места и требовательно шевельнуть пальцами, как посох сам скакнул ему в руку. Трое докторов недовольно заворчали, ничуть не впечатленные бахвальством чародея. Тот, заметив их реакцию, улыбнулся – доктора были столь же бесполезны для него, как и он для них. Пришла пора осадить этих сладкоречивых подхалимов. Они ошиблись в своем пациенте. Сегодняшним утром барон фон Готц не собирался довольствоваться ни утешительными заверениями докторов, ни бесполезными снадобьями – он был напуган и имел для этого все основания. Доктора прекрасно это понимали. Никто из них не желал подтверждать страхи барона, но никто не мог и толком обнадежить его. Здесь мог помочь только чародей – и тот собирался воспользоваться этим, чтобы заслужить милость покровителя.

– Возможно, все и впрямь настолько просто, – повторил чародей. – Но разве мы можем позволить себе так рисковать? – Этот вопрос ранил обидчивых медиков, как острый нож.

– Тогда, может быть, магистр Фюрхтеготт поделится с нами своими соображениями? – поинтересовался доктор Геринг. – Наверное, стоит сварить похлебку из лягушачьих лапок и пошептать над ней по-эльфийски? – Это предложение вызвало хохот у остальных докторов, но чародей не без удовольствия заметил, что барон не засмеялся. – Решение этой проблемы требует научных методов, а не мистических ритуалов сомнительной ценности.

Несмотря на то что голос Геринга просто-таки сочился надменным презрением, доктору не удавалось до конца скрыть неуверенность. Если чародею и впрямь улыбнется удача, то нетрудно догадаться, к кому она в таком случае повернется спиной.

– Есть определенные ритуалы и заклинания, способствующие быстрому исцелению. – Тон Фюрхтеготта был деловым и уверенным. – Некоторые даже помогают от таких чудовищных заболеваний, как штирский мор. – От упоминания зловещей болезни в спальне как будто стало холоднее.

Чародей отметил, как в глазах барона сверкнула отчаянная надежда.

– Прошу прощения, магистр, – фыркнул Геринг. – Я не знал, что вы разбираетесь в медицине. Мне всегда казалось, что единственные, кто практикует магию исцеления, – это чародеи из светлого ордена, а не мистики из золотого.

Однако ухмылка доктора быстро сменилась тревогой, когда он заметил искренний интерес в глазах их высокородного пациента.

– Фюрхтеготт, расскажите мне, что требуется для ритуала, – попросил барон.

Доктора попытались возразить, но его превосходительство гневно взмахнул рукой, и все трое умолкли.

– Мне понадобятся некоторые весьма дорогостоящие материальные компоненты и, конечно же, ваше милостивое разрешение, дорогой барон. – Фюрхтеготт изо всех сил старался сдержать рвущееся наружу торжество, но скрыть его до конца так и не сумел.

– Вы получите все, что нужно, – пообещал барон.

«О, в этом я ничуть не сомневаюсь», – подумал чародей. Как только Фюрхтеготт исцелит фон Готца от завладевшей его плотью скверны, он воспользуется благодарностью барона в полной мере и станет самым могущественным чародеем в Вуртбаде – а может быть, даже во всей восточной половине Империи. Он будет править огромным городом, полностью подчинив себе жителей. Даже всесильный Верховный патриарх Альтдорфа не сумел бы достичь таких вершин независимости и политического влияния. Держа правителя Вуртбада на коротком поводке, Фюрхтеготт сможет потратить богатства всего города на то, чтобы расширить свою магическую библиотеку и овладеть такими знаниями, о каких не мог и мечтать, обучаясь в золотом колледже Альтдорфа.

Однако, когда чародей взглянул на уродливый нарыв, выглядывающий из складок жира под подбородком барона, он ощутил укол тревоги. Для достижения желаемого требовалась сущая мелочь – вылечить чуму, против которой оказались бессильны все городские медики и даже храм Шалльи. Впрочем, они не обладали гениальным умом Фюрхтеготта. К тому же они пытались исцелить целый город, а Фюрхтеготту предстояло вылечить всего одного человека.

Сказать по правде, искусство целительства не было основным направлением школы, основывающейся на магических свойствах золота, благороднейшего из металлов, но у Фюрхтеготта имелась парочка идей насчет того, как исправить это упущение. В Вуртбаде обитало не так уж много мистиков и магов, и придворный чародей барона Фридо знал их всех по именам. Большинство из них он относил к невеликому числу своих друзей в этом огромном городе. Многие вечера они проводили за дискуссиями природе магии, много раз обменивались промеж себя тайными знаниями.

Фюрхтеготт вспомнил одного такого друга – старого волшебника, который давно оставил ремесло и принял на себя роль ученого и мыслителя. И пусть сквозь, кости этого человека уже не проходили эфирные магические потоки, он по-прежнему владел огромней библиотекой. И в его коллекции имелась одна книга, которой сейчас стоило поинтересоваться.

Оставалось надеяться, что старый мудрец одолжит фолиант своему другу. Но если тот вдруг заупрямится, то Фюрхтеготт всегда сможет добавить своей просьбе веса, сославшись на авторитет барона.

На горизонте наконец-то показалось огромное темное пятно города – до Вуртбада оставалось всего ничего. Однако внимание Матиаса куда больше занимало то, что творилось впереди на дороге – несколько десятков работяг в грубых шерстяных мундирах спешно сооружали небольшую дозорную башню из привезенных на телегах бревен. Другие с трудом втаскивали на дорогу огромные камни, явно намереваясь основательно перегородить ее. Вокруг сновало невероятное количество вооруженных людей, кто-то точил клинки, кто-то подыскивал себе место в теньке, чтобы присесть. Матиаса слегка обеспокоил тот факт, что цвета их формы принадлежали не какому-нибудь мелкопоместному барону или графу, вознамерившемуся устроить платный проезд к собственной выгоде. Шерстяные мундиры были желто-зелеными, как у регулярных войск Штирланда, собственной армии курфюрста.

За строительством наблюдал верховой офицер, мощный и широкоплечий, облаченный в стальной доспех. Он пристально смотрел, как продвигается работа, но то и дело с тревогой оглядывался в сторону Вуртбада. Один из его солдат, худощавый юнец с колчаном стрел, висящим у бедра, бросился к командиру и указал на двух всадников, приближавшихся к городу.

– Как думаешь, что тут творится? – негромко поинтересовался Штренг у патрона.

– Полагаю, сейчас мы это выясним, – так же тихо ответил Матиас, не сводя глаз с направлявшегося к ним офицера.

Штренг шевельнулся в седле, и, заслышав характерный скрип ремней, охотник велел помощнику не трогать арбалет.

– Штирланд – провинция небогатая. Держу пари, любой из стрелков в здешней армии явился на службу с соственным луком и поэтому отлично умеет им пользоваться. Я бы не хотел закончить свои дни подушечкой для булавок. Да и тебе, пожалуй, будет сложновато пьянствовать, если в брюхо воткнется дюжина стрел.

Пока лучники натягивали тетивы, офицер подъехал поближе. Матиас знал, что офицер сразу же понял, кто перед ним, – одежды охотника на ведьм трудно было не узнать. Вот почему этот вояка решил сначала поговорить, а не отогнать путников прочь залпом стрел, хотя, похоже, не исключал такой возможности до конца.

– Приветствую, храмовник, – кивнул офицер Матиасу, придержав серого мерина в нескольких шагах от Тульманна.

– Здравствуйте, капитан, – откликнулся охотник, разглядев значки в виде дубовых листьев на вороте нагрудника офицера. – Вы здесь, похоже, основательно заняты?

Капитан помрачнел.

– Чума, – коротко ответил он и, помолчав, продолжил: – Если у вас есть какие-то дела в Вуртбаде, то боюсь, их придется отложить. Приказом курфюрста город закрыт на карантин. Никого не впускать. Никого не выпускать.

Матиас смерил капитана взглядом, от которого многие колдуны и еретики-культисты покрывались холодным потом.

– Я здесь по делу Храма. Я должен попасть в город и выполнить свой святой долг. Вы подкрепляете честь своего мундира усердной службой, но я все же попрошу вас пропустить нас.

Офицер покачал головой.

– Вы не расслышали? В городе свирепствует чума. Граф Гаупт-Андерссен не хочет, чтобы болезнь разошлась по всей провинции, пока не стало слишком поздно, – хотя, возможно, уже стало. Вокруг Вуртбада пришлось выставить кордон из двух тысяч человек, а речные патрули не пускают в порты корабли.

– Я не боюсь заражения, – возразил Матиас. – Я выполняю волю Зигмара. А воля бога выше указов простого смертного, даже если это сам курфюст.

– Прошу прощения, храмовник, но у меня приказ. – В голосе офицера послышалось искреннее сожаление. – Я не могу никого пропускать через кордон.

– Но кордон-то еще не достроен, как я погляжу, – подал голос Штренг, указывая на работяг, пыхтящих над возводимой башней и дорожными заграждениями.

Офицер покачал головой и, вздохнув, решился рассудить дело самостоятельно.

– Учитывая, что вы – храмовник и направляетесь в город, я не стану стоять у вас на пути. Однако я настоятельно рекомендую этого не делать. Говорят, болезнь забирает каждого десятого горожанина. Трупы уже считают на сотни, а дальше все будет еще хуже. Особенно когда наступит зима и запасы еды начнут подходить к концу.

– Тем не менее долг зовет меня в Вуртбад, – не отступил Матиас.

Офицер отвел коня с дороги и махнул рукой своим солдатам, приказывая пропустить охотника.

– Хочу предупредить вас, храмовник, – добавил капитан. – Как только вы проедете мой пост, обратного пути не будет. У меня четкий приказ – до тех пор пока курфюрст не отменит карантин, из города не выпускать никого, будь это хоть сам Зигмар.

– Не нравятся мне все эти разговоры про чуму, – сознался Штренг, когда дозорный пункт остался далеко позади. – Ты уверен, что это хорошая идея?

Матиас холодно улыбнулся, глядя на помощника.

– Не теряй веры, Штренг, – проговорил он. – Зигмар защищает своих слуг, может, он и тебя отчасти защитит. А если эта мысль недостаточно тебя утешает, подумай о том золоте, которое ждет нас в сокровищнице капитула Мейссера в качестве награды за клаузбергское расследование.

– И какой мне толк с того золота, если здесь у каждой шлюхи чума? – пробурчал наемник. – Я был в Виссенбаде, когда туда пришла красная оспа. Через несколько месяцев пива осталось так мало, что за целых две кроны и одной пинты не наливали. – Штренг склонился в седле и сплюнул в придорожные кусты, словно пытался избавиться от воспоминаний. – Надо нам было вернуться в Клаузберг и переждать, пока чума в Вуртбаде не закончится.

– Мы не можем себе позволить потратить столько времени впустую, – ответил Матиас. – Ты, кажется, забыл – наша охота еще не закончилась.

– Вейхс? – спросил Штренг, и охотник кивнул. – Не думаю, что он настолько глуп, чтобы торчать в городе, охваченном чумой.

– Как раз наоборот, хороший врач наверняка сочтет эпидемию отличным прикрытием для своих грязных делишек, – возразил Матиас. – Если он предложит больным средство от чумы, добровольцы для исследований толпой к нему повалят. К тому же у нас есть и другие дела в Вуртбаде, помимо поиска следов Фрейхерра Вейхса.

– Книга? – Штренг задумчиво пожевал губами, вспоминая нечестивый том, принесший погибель семье Клаузнеров. – Раз она столько времени хранилась в Вуртбаде, то еще несколько месяцев спокойно пролежит.

– Ты забываешь о вампире – он тоже будет ее искать, – заметил Матиас. – Сиббечай знает, что в крепости Клаузнеров ее больше нет. Мы не можем допустить, чтобы он нашел книгу раньше нас. А если он узнает, что книга в Вуртбаде, то такой пустяк, как чума, его не остановит.

– Тогда с чего начнем? – вскинулся Штренг.

Похоже, к работе придется приступать сразу же, так и не потратив ни одной ночки на пьяные кутежи.

– Ты начнешь с поиска подходящего жилья, – ответил Матиас. – И не экономь при выборе конюшен. Сейчас, когда в городе чума, я хочу, чтобы лошади стояли там, где их не зарежет на мясо какой-нибудь предприимчивый конюх. Затем ты сговоришься, чтобы мне выделили мои старые комнаты в «Семи свечах». Я уверен, что хозяин весьма обрадуется, увидев, что мы так быстро вернулись.

– А ты что будешь делать, пока я бегаю по твоим поручениям? – угрюмо поинтересовался Штренг.

– Наша первоочередная задача – выяснить, где лежит чародейский гримуар Гельмута Клаузнера. Для этого, полагаю, стоит навестить нашего друга, капитана Мейссера. Даже такой некомпетентный дурак, как он, должен вести перечень лицензированных чародеев, работающихв городе. Нужный нам человек наверняка есть в этом списке. По крайней мере, – добавил охотник, помолчав, – если он все еще в городе.

Фриц Готтер оперся перевязанной рукой о холодную каменную стену и зашелся в приступе жестокого кашля. Затем, когда спазм прошел, пекарь взглянул на ладонь, которой прикрывал рот, надеясь, что на ней не окажется крови. Тщетно. Болезнь пожирала его нутро так же явно, как и уродовала плоть. Хорошо, что на лице пока ничего не появилось и потому Фриц еще мог скрывать болезнь от клиентов – кто будет покупать хлеб у пекаря, у которого вся рожа в язвах от штирского мора?

Больной пекарь спустился по короткой лестнице в погреб, где хранил запасы. Сейчас, когда установили карантин, корабли перестали подходить к причалам, и нечем становилось кормить голодающих вуртбадцев. Спрос на продукты питания и без того вырос – люди начали запасаться провизией на зиму. А карантин еще сильнее подлил масла в огонь. На этом можно было неплохо подзаработать – а деньги Фрицу Готтеру требовались, чтобы оплатить регулярные визиты чумного доктора.

Фриц понюхал рубаху, которую носил под фартуком, и поморщился. От ткани все еще несло духами с ароматом сирени, оставшимися после визита медика. Пекарю этот запах не нравился – так пахло от портовых девок, что были готовы отдаться за три шиллинга. И все же маленькое неудобство было лучше, чем перспектива медленной и жуткой смерти.

Фриц остановился на нижней ступени, дожидаясь, пока глаза привыкнут к сумраку. В одном углу виднелась груда мешков с мукой, рядом громоздились бочки с медом.

Откуда-то донесся шорох и писк, и пекарь поморщился от отвращения. Проклятые крысы опять здесь. Мерзкие твари оказались слишком смекалистыми, чтобы тратить время на хлеб с опилками, который пек Готтер. Нет, они сразу пошли за мукой, умудрившись не попасться ни в одну из заготовленных ловушек. Иногда пекарю казалось, что у этих грызунов ума не меньше, чем у людей.

Возле лестницы валялась куча хлама. Фриц вытащил оттуда старую ножку стола и похлопал импровизированной дубинкой по ладони. Ему и без того хватало проблем, чтобы еще и крысы лишали его дохода. Но скоро этих паразитов станет меньше, и можно будет не беспокоиться.

Пекарь прокрался вперед, вдоль погреба, стараясь не издавать ни звука. Он знал, что мохнатые воришки прекрасно разглядят его даже в тусклом свете, лившемся с лестницы. И единственный шанс поймать их – не отвлекать от незаконной трапезы. Готтер посмотрел себе под ноги, чтобы не наступить на что-нибудь ненароком, – и его болезненно-бледное лицо побелело еще сильнее. Пол покрывал тонкий слой пыли, остатки той дешевой смеси, из которой Фриц пек свой хлеб. И здесь кто-то уже побывал – на полу остались следы, похожие на крысиные, только больше. Намного больше.

Готтер вгляделся в темные углы погреба, воображая, как там шевелится что-то непонятное. Он лихорадочно вспоминал жуткие истории, которыми мама пугала его, непослушного сына, чтобы он не безобразничал.

– Будь хорошим мальчиком, Фриц, – говорила она. – Или придет подземный народец и утащит тебя.

Пекарь поежился. Из глаз полились непрошеные слезы, затуманивая взгляд, но Фриц упорно оборачивался по сторонам, стараясь рассмотреть каждый уголок погреба.

В темноте снова послышался шорох. Готтер ощутил, как к запахам муки, опилок и сырости явственно примешивается что-то еще. Вонь засаленного меха, мерзкого болезнетворного дыхания, гнилого мяса, застрявшего между острых клыков. В груди снова заворочался кашель, но пекарь постарался загнать его обратно, продолжая смотреть на жуткие следы.

– Храни меня, Зигмар, – молился Фриц. – Я больше никогда не обману ни одну живую душу. Я буду печь добрый хлеб из настоящей муки. Просто помоги мне вернуться на лестницу. Не дай им меня увидеть.

Как только он подумал об этом, в тени между мешками с мукой что-то промелькнуло. Из темноты на Готтера уставились красные глаза, словно заглядывая в самую душу. Пекарю отчаянно захотелось развернуться и броситься бегом к лестнице, но тело сковал ужас, и только струйка мочи потекла по ноге.

Тень осторожно направилась вперед. Из темноты на пекаря уставились еще одни красные глаза, и еще, и еще. Кашель, который Готтер старательно сдерживал, все-таки вырвался наружу сдавленным хрипом – спазм ослаб из-за ужаса, захлестнувшего разум пекаря. А темный силуэт между тем выбрался в тусклый подвальный свет и обрел четкую форму. Готтер попытался отвести взгляд или хотя бы зажмуриться, но его тело отказывалось подчиняться даже таким простым приказам.

Существо не уступало ростом человеку, да и очертания имело вполне человеческие. Лоскуты потертой кожи и грязная ткань, оборачивающая его чресла, напоминали куртку и килт. Но эта тварь не была человеком – большую часть ее тела покрывал грязный бурый мех, и лишь на брюхе и на горле виднелись грязно-белые пятна. Пальцы заканчивались острыми когтями, похожими на лезвия. А пониже спины торчал, дергаясь и извиваясь, длинный лысый хвост. На вытянутой морде виднелись усы, из пасти выступали огромные резцы. Красные глаза смотрели на пекаря с такой безжалостной злобой, на какую человек и вовсе не был способен.

Чудовище осторожными шагами подкралось поближе. Заметив, что бурая морда твари перепачкана в белой пыли, Гогтер едва не начал нервно смеяться – так вот кто воровал у него зерно и муку… Но парализованное тело по-прежнему не слушалось, и смех так и остался где-то внутри. Скавен поднял морду, принюхиваясь, а затем издал звук, похожий одновременно на шипение и писк. Остальные смутные тени приблизились к нему – это оказались сородичи отвратительной твари. Первый из крысолюдов подобрался к Готтеру и обнюхал его одежду, снова зашипел – и еще двое скавенов поспешили на зов.

Одна черная лапа выдернула ножку стола из рук Готтера, остальные ухватили его за плечи и локти. От их прикосновения паралич отпустил, пекарь жалобно заскулил и начал брыкаться и вырываться. Но скавены безжалостно поволокли его в темноту. Погреб наполнился гулким скрежетом сдвигающихся камней, и Готтер с ужасом увидел, как часть стены опустилась, обнажая черный зев тоннеля.

– Взять-взять, – пропищал первый скавен. – Доктор-человек рад-рад. Серый провидец рад-рад. Награды много-много.

Остальные крысолюды засмеялись, услышав слова предводителя, а вместе с ними захохотал и Готтер, спятивший от страха. Скавены, не обращая внимания на безумие пленника, поволокли его вперед по тоннелю.

– Фриц был плохим мальчиком, мамочка, – хихикал Готтер, пока его тащили сквозь темноту. – И подземный народец пришел, чтобы его забрать!

А затем дверь медленно закрылась, и смех пекаря окончательно смолк.