Текст книги "Матиас Тульманн. Охотник на ведьм (сборник)"

Автор книги: К. Л. Вернер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 52 страниц)

Тульманн отвернулся от Чанты Фавны и зашагал к двери хижины.

– Они все говорят, – пробормотал охотник на ведьм. – Даже когда им уже нечего сказать.

ОХОТНИК НА ВЕДЬМ

Пролог

По небу ползли темные грозовые тучи, закрывая луну и звезды, и их хмурые серые туши становились кроваво-красными там, где их касались последние слабые лучи уходящего солнца. А внизу под ними раскинулся пейзаж столь же зловещий и гнетущий, столь же напоенный темными силами и злодействами ночи. Некогда эти обширные развалины были городом, жемчужиной Остермарка, не уступавшей богатством и влиянием даже великим городам Альтдорфу и Мариенбургу, затмевавшей своим величием могучую реку, протекавшую под аркой ворот и струящуюся вдоль городских улиц. Но теперь эта роскошь осталась в прошлом, обреченная на забвение.

Блистающие кварталы ныне были разбиты и уничтожены, голые бревна, почерневшие от гари, тянулись к темным небесам, как заблудшие души, поднимающиеся из ям преисподней Кхаина.

Некогда многолюдные улицы опустели и затихли, обломки, мусор и жалкие останки непохороненных мертвецов заполнили их. Из мраморных фонтанов в затянутые ряской чаши сочилась вонючая грязная вода, а витражные окна смотрели с облезлых, потрескавшихся стен на залитые грязью аллеи. Последние следы былого великолепия вели с гнилью безнадежный бой и проигрывали его – голодная земля стремилась пожрать то, что осталось после той судьбоносной ночи.

Над стоячими водами реки Штир поднимался зловонный промозглый туман, расползался по улицам и аллеям погибшего города, грозя принести с собой кашель, лихорадку и чуму. Даже могучий Штир не выстоял под натиском зла в этом проклятом месте, и его столь сильно засыпало обломками рухнувших зданий и пирсов, что течение практически полностью остановилось, а чистые воды стали затхлыми и мутными, как жабий пруд.

Жирная черная крыса размером с терьера выбралась из трещины последней уцелевшей стены некогда великолепной резиденции торговца, ныне превратившейся в кучу обугленных бревен и осыпавшейся штукатурки.

Усы на перемазанной в грязи крысиной морде дернулись – зверь пытался разобраться в мешанине запахов, разлитой в воздухе. Принюхавшись, крыса махнула хвостом – ее привлек донесшийся откуда-то запах мертвечины. Исполинский грызун побежал вверх по насыпи из кирпичей и пепла, и круглые красные глазки заблестели в голодном предвкушении.

Неподалеку от развалин знатного дома еще одна куча обломков впивалась в ночное небо осыпавшейся кладкой и бревнами. Невозможно было сказать наверняка, что за здание стояло здесь раньше, но, судя по обломкам, явно большое и просторное. С высоты холма, который образовывали эти развалины, любой человек легко смог бы осмотреть руины далеко по сторонам, и если бы искорка мудрости направляла его взгляд, то он увидел бы и разрушенные стены, опоясывающие то, что раньше было городом, и столбы с указателями, чтобы заблудившиеся смогли выбраться отсюда в нормальный, не обезумевший мир.

Ближайший указатель торчал над огромной кучей мусора – гигантский стальной шип примерно двенадцати футов в высоту. Наверное, когда-то он служил опорой днищу кареты или килем лодки, а теперь торчал из обломков вверх, подобно указующему персту. На него было надето старое колесо от телеги; некогда яркие краски осыпались и разлетались хлопьями в нездоровом воздухе, наполнявшем город.

С колеса свисали чьи-то жалкие оборванные останки, едва прикрытые выцветшими лохмотьями солдатского обмундирования. Кем был этот человек и что сотворил, чтобы заслужить подобную участь, никто не мог сказать, никто не знал даже, был он еще жив или уже мертв, когда ему довелось так возвыситься над горами мусора.

Всю плоть со скелета уже давно склевали вороны, а последние ее остатки разобрали большие, полпальца в длину, муравьи, наводнившие многие развалины. Обрывок пергамента, на котором виднелись следы восковой печати, служил единственной подсказкой о том, кем мог быть этот несчастный и в чем заключался его проступок. Грязный дождь давно смыл все списки его грехов, когда-то записанные на пергаменте, а все, что пощадил дождь, истрепал ветер, оставив скелет коротать мрачную вечность без имени.

Жирная крыса пробежала по неровным обломкам, перескакивая с одной кучи камней на другую, и вскарабкалась по основанию железного столба – изогнутые коготки легко цеплялись за проржавевший металл. Грызун устроился на грубом деревянном знаке, который какой-то прохожий ради мрачной шутки прицепил к заброшенной виселице. Черные угольные буквы, выведенные рукой недоброго шутника и еще не стертые дождем и туманом, гласили: «Добро пожаловать в Мордхейм».

Крыса не обратила внимания на останки, болтавшиеся у нее над головой, – там уже давно нечем было поживиться. Куда больше грызуна заинтересовал новый запах, пощекотавший его чуткий нос, – запах гниющего мяса и засохшей крови.

На мгновение задержавшись на деревяшке, крыса спрыгнула обратно на землю, поспешила вниз по каменной куче и скользнула прочь вдоль одной из узких темных улочек. Зверек торопился поскорее убраться подальше, в Мордхейме даже крысы понимали, что лучше не искушать Темных Богов, задерживаясь на видном месте на этих проклятых улицах.

В нескольких десятках ярдов от того места, где зловещий знак приветствовал случайных путников, послышались звуки борьбы. Когда-то, наверное, здесь собирались сливки городского общества, чтобы похвалиться модными нарядами и посплетничать, целыми днями праздно наблюдая, как по реке проходят корабли.

Но теперь подобному легкомыслию не осталось места в Мордхейме. Площадь, как и весь остальной город, пришла в запустение. Здания бессильно привалились друг к другу, словно в поисках поддержки, три из них и вовсе рассыпались в мелкое крошево, будто чья-то огромная рука расплющила их могучим ударом.

Площадь имела ярдов сорок в ширину, но на ней нельзя было найти и дюйма, не тронутого гнилью и разрушением. Крохотный садик, заботливо обустроенный в центре, задушили сорняки, ствол старого дуба, закрывавшего клумбы от солнца, искривился и выгнулся. Казалось, из гнилого, больного дерева смотрят зловещие лица, и, хотя голодные вороны-падальщики собирались на обломках двускатных крыш у самой площади, слететь на изувеченные ветки дерева они не торопились.

Плитка мостовой потрескалась и раскололась, и сквозь трещины пробились чахлые желтые сорняки.

Крыса сморщила нос, обнюхав алые пятна, ведущие к площади, лизнула скользким розовым языком солоноватую жидкость. Голодный грызун снова принюхался, пытаясь понять, еще слишком рано или уже слишком поздно идти по следу, чтобы поживиться чем-нибудь. Звуки лязгающей стали подсказывали, что слишком рано, и крыса с почти удрученным видом юркнула обратно в забитый щебнем водосток.

Застонав, воин отшатнулся назад, прижав руку в перчатке к красному пятну, расползающемуся по животу. Он с отвращением взглянул на существо, нанесшее ему эту рану, на темные ржавые доспехи, от которых расходилось алое сияние. Противник будто и вовсе не заметил своего успеха. Враг все еще оставался жив – вот и все, что видело это существо. Если, конечно, два блеклых шара, слепо таращившихся со сгнившего лица, вообще могли что-нибудь видеть.

Немертвый неуклюже шагнул к солдату, и полусгнившая рука снова подняла ржавый меч.

Воин стиснул зубы, пересиливая боль, которую причиняла рана, нанесенная этим обманувшим законы природы ужасом, и с трудом поднял щит, закрываясь от атаки. Щит как будто стал тяжелее, и воин понял, что, какими бы меленными ни были движения зомби, его собственные еще медленнее. Ржавое лезвие снова вонзилось ему в живот, и боль раскаленной иглой прошила все тело.

С бешеным воплем солдат взмахнул молотом, и тяжелая сталь размозжила ссохшийся череп зомби.

Немертвый не издал ни звука – его хрупкие кости смяло в кашу, и кишащее червями месиво из гноя и склизкой мякоти, когда-то бывшее его мозгом, забрызгало грязные булыжники. Зомби рухнул на землю, словно смирившись и даже приветствуя второй шанс покинуть этот беспокойный мир живых и вернуться в безмолвные сады Морра. Воин бросил взгляд на своего дважды убитого противника и сам рухнул на засыпанную обломками землю.

Он посмотрел вверх, в темнеющее небо, глядя, как последние слабые лучи солнца окрашивают зловещие тучи в цвет крови, текущей из его ран.

На мгновение ему подумалось, что это не солнце так изменило черные тучи, но жадные боги грозы, упивающиеся всей кровью, пролившейся в этот день на грязных улицах проклятого Мордхейма. Воин зажмурил глаза, как будто хотел отогнать это видение. Когда стоишь на самом краю смерти, мрачные боги грозы – не те, на кого стремишься глядеть.

Поединок между солдатом и его немертвым противником окончился, и над площадью снова повисла тишина. Засада вышла быстрой и успешной, и живые, и мертвые погибали одинаково стремительно.

В боевом отряде воина было двадцать бойцов, в стае гнилых тварей, напавших на них, – как минимум столько же. И сейчас воин слышал вдалеке стоны раненых товарищей и мерзкое карканье ворон.

Падальщики здесь, в унылых окрестностях Мордхейма, обнаглели сверх всякой меры и даже не давали себе труда дождаться, когда тело перестанет шевелиться, прежде чем впиться в него острыми когтями и твердыми клювами. Тем более не спешили они убраться подальше, когда их изувеченный обед собирался с силами, чтобы отогнать их израненными руками и кровоточащими обрубками, лишь отскакивали из-за жалкого отпора на пару шагов, словно упиваясь своей безнаказанностью. Затем птицы возвращались к отвратительной трапезе, и уже никакой крик гнева или боли, никакие мольбы о пощаде не могли оторвать их от нее.

Солдат снова прижал руку к ране – на этот раз не для того, чтобы остановить кровь, а наоборот, чтобы заставить ее течь побыстрее. Мерзкие падальщики кричали и каркали со всех сторон, а смерть приближалась чересчур медленно.

Вопли воронов неожиданно стали громче, и слабеющий слух воина уловил стук сапог по грязным булыжникам. Солдат попытался повернуть голову, чтобы взглянуть, кто приближается, но ему не хватило сил. Да и неважно. Друг это был или враг, но мечник-ветеран уже вряд ли мог что-нибудь сделать.

– Итак, – раздался поблизости холодный голос, – вот, значит, как это закончится.

Тон говорившего был твердым и властным, а небольшая шепелявость превращала каждое слово в насмешку. Этот голос солдат уже слышал раньше и знал его слишком хорошо.

Пусть он и не видел, кто к нему обращается, но понял, кто это такой. И даже не слишком удивился. Если кто-то и мог выбраться из ужасной засады живым и невредимым, то только капитан охотников на ведьм Гельмут Клаузнер.

Сапоги снова скрипнули по мостовой. Перед затухающим взором воина возникло бледное лицо с квадратной челюстью и ввалившимися глазами, а нос и подбородок выглядели так, что на их фоне и дьявол показался бы душкой.

Гельмут Клаузнер наклонился и коснулся рукой в перчатке дыры в животе солдата. Тот скривился от боли и сам удивился, как это ощущение умудрилось пробиться сквозь тьму, в которой тонули остальные его чувства. Охотник на ведьм равнодушно взглянул на перчатку, перепачканную в крови пополам с желчью, и вытер пальцы о мундир солдата.

– Все эти недели, все эти недели игры в кошки-мышки, блужданий среди этих нечестивых руин наконец-то кончились – вот так. – В голосе Гельмута слышалось едва ли не сожаление. – Все эти бесконечные недели мы выслеживали и охотились, не зная наверняка, кто из нас охотник, а кто добыча. И теперь, – охотник на ведьм едва заметно усмехнулся, – все обернулось вот так.

Он опустил взгляд на солдата, и на этот раз маска равнодушия сменилась злобой и гневом. Глаза Гельмута полыхнули яростью.

– Где он, Отто? – спросил он так быстро и требовательно, что даже растерял привычную шепелявость. – Ты же видел его! Он был здесь.

Отто воззрился на жуткую гримасу на лице Клаузнера. Некогда это лицо испугало его, сломило его волю, наполнив ужасом и страхом. Но теперь страх отступал. Отто был отныне недосягаем даже для Гельмута Клаузнера. Тот, кого выслеживал охотник за ведьмами, позаботится об этом. В горле умирающего солдата забулькал тихий смешок.

– Будь ты п-проклят… – прохрипел Отто. – Б-будь проклята твоя… черная душа… Гельмут. Чтоб… чтоб тебя Темные Боги… од-днажды… побрали!..

Клаузнер смотрел на умирающего, заходившегося проклятиями, и на грубом лице храмовника появилась жестокая улыбка. Движением быстрым, как удар змеи, он по самую рукоять вонзил солдату в грудь длинный серебряный кинжал.

Отто захрипел, дернулся и затих.

– Мы еще какое-то время с ними не увидимся, – хмыкнул Клаузнер, глядя на труп. – Пока я не закончу свою работу. Можешь так им и передать при встрече.

Поднявшись, охотник на ведьм оглядел следы резни, кипевшей здесь недавно. Засада обошлась ему дорого, но он не потерял ничего, что не смог бы заменить. В окрестностях Мордхейма мечей было больше, чем зерна, а руки, способные их держать, стоили дешево. Может, сегодня добыча от него и ускользнула, но она не сумеет убегать вечно. Рано или поздно свет Зигмара настигнет преследуемую охотником тварь, в какой бы глубокой и темной норе она ни спряталась.

Неожиданно отчетливо потянуло холодком, в нос Гельмуту ударил мерзкий запах. Это был запах не смерти и разложения, но порчи, вонь зла, искаженного и нечеловеческого.

Вороны бросили свою отвратительную трапезу и с испуганным карканьем разлетелись по темным чердакам обвалившихся зданий гильдий. Охотник на ведьм медленно повернулся навстречу источнику скверны.

Тот стоял в тенях, отбрасываемых тем самым огромным скрюченным дубом, высокая фигура, облаченная в черное. Одежды твари были изорваны и изношены, некогда дорогая ткань порвалась и запачкалась и теперь свободно болталась на теле, иссохшем сверх всякой меры. Тонкие мертвенно-бледные руки выглядывали из рукавов, лишившихся элегантных манжет. На одном из пальцев сверкало огромное золотое кольцо, прижатое к высохшей костяшке грубым железным гвоздем, пробившим насквозь и украшение, и кость под ним.

Увидев кольцо, Гельмут улыбнулся – оно было исчерпывающим ответом на вопрос, кто перед ним стоит.

– Ты, – заговорил мрачный призрак голосом, больше похожим на скрип дерева под полуночным ветром, – и я. Все закончится так, как началось много лет назад.

Мертвец в черном шагнул вперед, и в затухающих сумерках стало видно его бледное, изможденное лицо. Плоть его уже истончилась и начала отслаиваться, черные кляксы некротической ткани нарушали смертельную бледность. Крупные резцы, похожие на крысиные клыки, торчали из бледного бескровного рта. Единственным цветным пятном на этом лице служили два огненных глаза, сверкавших из гнилых ям над ввалившимся носом. Мертвец смотрел на Гельмута Клаузнера со жгучей яростью и ненавистью – такой чистой и абсолютной, какую ни одна человеческая душа не смогла бы испытать и не сломаться от одной лишь попытки вместить в себя столько злобы.

Гельмут едва заметно кивнул чудовищу и вытащил меч из ножен.

– Безусловно, Зигмар не может допустить, чтобы такая тварь, как ты, оскверняла этот мир столь жалкой насмешкой над жизнью. – Ярость в голосе охотника на ведьм была, наоборот, ледяной. – И это его милостью именно меня избрали, чтобы я вернул тебя в могилу, который так долго избегаешь.

Чудовище подошло к Гельмуту шагом настолько легким, будто оно скользило над мостовой.

– Если и есть какие-то боги справедливости и возмездия, то это они направляли меня. Я получу то, что принадлежит мне по праву. Я верну себе все, что ты отнял у меня. – В жутком голосе под утонченными угрозами прятались потоки сдерживаемого гнева и отвращения.

– Достаточно разговоров на одну ночь, кровосос. Становится поздновато, и у меня нет времени на расшаркивания с трупом. – Клаузнер шагнул навстречу темной фигуре, приняв боевую стойку. Тень вытащила собственныйклинок и скользнула вперед. В быстро сгущавшейся ночной темноте зазвучал мерный и негромкий речитатив. И от этих слов тело мертвого Отто задергалось, возвращаясь к противоестественной жизни…

Вот так капитан охотников на ведьм Гельмут Клаузнер, рыцарь-храмовник Зигмара, заступник веры, окончательно уничтожил древние останки трижды проклятого вампира Сиббечая в те мрачные и зловещие времена. На улицах утонувшего в скверне Мордхейма обрушил он гнев и праведный суд Пресвятого Зигмара на мерзкое немертвое отродье.

По крайней мере, так говорится в летописях тех далеких дней….

Глава первая

Эхо воплей старой карги еще долго звенело в широком дворе огромной серой крепости, лежавшей в центре Вуртбада, когда развеялся последний дым костра. Официальные лица и мелкие дворяне, высыпавшие из крепости поглазеть на мрачное зрелище, направились обратно сквозь распахнутые ворота. Внушительная толпа простолюдинов осталась стоять, пристально наблюдая за каждым колечком дыма, поднимающимся над обугленными останками. Именно простой народ больше всех страдал от жестоких нападений чудовищ, вызванных этой старухой, и теперь люди наблюдали за тем, как она горела, с удовлетворением и облегчением.

Сожжение – это страшная и уродливая смерть, и для Чанты Фавны она растянулась надолго. Матиас Тульманн не ушел вместе с остальными чиновниками и простоял у почерневшего эшафота до последнего, дожидаясь, когда истает последний дымок. Рука Матиаса в кожаной перчатке покоилась на рукояти меча, а черный плащ трепал за спиной раскаленный ветер, долетавший от костра. Охотник на ведьм уже достаточно повидал подобных казней, но каждый раз испытывал отвращение. Он с трудом мог представить более жалкую и омерзительную участь, не погружаясь в пучины тех злодейств и извращений, которым с радостью предавались подобные создания.

Да, смерть ведьмы выглядела мерзко, но эта мерзость необходима. Она являлась немаловажной частью великого театра, каковым, в сущности, и были эти подобные казни. Когда доходило до сожжений, справедливость переставала иметь значение – всякая злая ведьма или чародей становилось недосягаемы для нее, навсегда покидая мир людской, уходя туда, где их ждал высший судия, назначавший им наказание.

Нет, казнь ведьм служила не карой, лишь, пожалуй, некоей местью за то, чего мог бы добиться осужденный.

На самом деле эти мрачные зрелища предназначались для того, чтобы приносить пользу их свидетелям – казнь ведьмы служила воплощением поучительных рассказов, страшной притчей, призванной вселять ужас и отвращение, заставлять умы простолюдинов трепетать. Существовало два способа управлять умами и сердцами людей. Благороднейшие из душ можно было завоевать любовью и преданностью, а остальные, многочисленные и жалкие, подчинялись только тому, что пугало их. Страх для охотников на ведьм был самым ходовым товаром.

Тульманн изучал толпу горожан, едва начавших покидать двор. Он наблюдал за тем, как люди уходят, задерживаясь взглядом на лицах, белых от ужаса или лучащихся удовлетворением. Толпа в любом месте была одинаковой и всегда делилась на потрясенных и самоуверенных. Охотник на ведьм поморщился, разглядывая лица мужчин и женщин, безымянные лица толпы.

Наконец Матиас отошел прочь от огромной кучи пепла и обугленных бревен. Рядом, воткнув в землю лопаты, выстроились жрецы Морра, дожидавшиеся, когда можно будет перенести угли в неосвященное место за пределами садов усопших, оставленное для колдунов и еретиков. Над могилой ведьмы не будет знака, и никто не оплачет смерть подобного создания. Жалкий конец жалкой жизни.

У стены бондарной лавки, выходившей окнами на площадь, виднелась коренастая фигура Штренга. Его пальцы, испачканные в золе, сжимали полупустую бутыль эля. Бородатый наемник отхлебнул своего дьявольского пойла и улыбнулся, завидев нанимателя.

– Долговато она что-то, а, Матиас? Кто бы мог подумать, что эта старая курица еще может так орать. – Штренг коротко и грубо рассмеялся. – По крайней мере, после того как я над ней поработал.

– Твое умение вырвать правду из уст, что запечатаны, и впрямь примечательно, Штренг, и очень ценно для меня, – ответил охотник на ведьм, проходя мимо. – Однако менее тошнотворным оно от этого не становится.

Матиас, не замедляя шага, чтобы убедиться, что громила следует за ним, как хмурый призрак, зашагал по узким улочкам Вуртбада.

– Зато тебе мое ремесло позволяет руки не пачкать, а, господин? – заметил палач недовольно.

– То же самое можно сказать и о работе золотаря, но я и его ценю не многим выше. – Охотник на ведьм остановился, заметив, что переулок вывел его к гостинице, в которой они остановились. Матиас запустил руку во внутренний кармашек своей алой куртки, вытащил маленький мешочек и, не оглядываясь, кинул его Штренгу. Мешочек упал на землю, звякнув серебром. Наемник наклонился и достал из канавы свою награду.

– Не думай, что твои руки шибко чище, – посоветовал Штренг нанимателю, пересчитывая монеты на ладони. – Я, может, и ломаю их для тебя, но ловишь-то ты их сам. И на твоих руках крови ровно столько же, сколько и на моих. – На лице головореза появилась злобная ухмылка. – Я думаю, что мы с тобой похожи куда больше, чем ты готов признать.

Тульманн, подошедший к двери гостиницы, обернулся.

– Между тем, что делаю я, и что делаешь ты, Штренг, есть разница. Я делаю свою работу ради службы Владыке Зигмару. А ты свою – за деньги и низменные удовольствия, за которые ты этими деньгами платишь.

Наемник, услышав шпильку, раздраженно нахмурился.

– Если я тебе больше пока не нужен, господин, пойду я наслаждаться кое-какими «низменными удовольствиями», как ты их называешь.

– Гляди, чтобы к утру ты протрезвел достаточно, что быть мне полезным, – предупредил охотник на ведьм, когда громила направился дальше по улице.

И, не дожидаясь ответной шпильки от палача, Матиас проскользнул в «Семь свечей»

* * *

«Семь свечей», одна из лучших гостиниц Вуртбада, могла похвастаться превосходным винным погребом и кладовыми. Комнаты здесь были просторными, постели – чистыми а девчонки-разносчицы – хорошенькими и приветливыми. Но, несмотря на все эти достоинства, общий зал оказался почти пуст – лишь пара усталых солдат сидела на лавке, то и дело косясь на жуткого охотника на ведьм. Матиас не стал отвечать на эти косые взгляды, прекрасно зная, что увидит в глазах солдат хорошо знакомую смесь вины и страха. Ему уже не в первый раз доводилось встречать таких людей. Каждый, кто был честен сам с собой, глубоко в душе понимал, что так или иначе подвел своего бога. Может быть, не ходил в церковь так часто, как следовало бы, или молился реже положенного. Может, не пожертвовал в храм десятину или высказал нечестивую мысль. Зигмар был любящим богом, но в то же время суровым – станет ли он прощать подобные прегрешения? А охотник на ведьм служил живым и осязаемым напоминанием о том, что однажды за все грехи воздастся – и, вероятно, гораздо скорее, чем хотелось бы.

Именно это неловкое чувство вины, которое вызывало присутствие охотника на ведьм, привело к тому, что зал «Семи свечей» стремительно опустел. И, когда дородный владелец гостиницы выскочил из-за прилавка и чересчур любезно поинтересовался, что угодно гостю, Матиас понял, что на самом деле хозяину хочется задать совсем иной вопрос – просто мало кто осмелился бы произнести подобные вещи вслух.

«И когда же ты уже уедешь отсюда и перестанешь распугивать постояльцев?»

– Хозяин, будь добр, вина и кусок печеного фазана, – попросил Матиас, когда здоровяк нервно подошел к нему. – Сегодня я ужинаю у себя в комнате. – Охотник на ведьм окинул надменным взглядом почти пустой общий зал. – Нынче вечером здесь слишком уныло.

Хозяин кивнул, выслушав требования гостя, и поспешил на кухню, чтобы поторопить повара и как можно скорее принести храмовнику заказанное блюдо. Оставив хозяина заниматься делами, охотник поднялся по широкой лестнице наверх, к отдельным спальням.

Матиас Тульманн, как и всегда, занял лучшую комнату в «Семи свечах», отправив ее предыдущего постояльца в казематы местного магистрата, якобы заподозрив в нем мутанта.

Он рассчитывал выпустить заносчивого виноторговца перед отъездом из Вуртбада, уверенный, что такой пугающий и унизительный опыт сделает этого человека куда лучшим Зигмаритом. Неотъемлемой частью жизненной философии Матиаса была уверенность, что представители неизменной власти Зигмара над жизнями и душами жителей Империи, такие как охотники на ведьм, заслуживают всего возможного почтения и уважения. И стоило напоминать всякому, кто желает стать добрым Зигмаритом, что порой необходимы жертвы – даже если это были такие жертвы, которые добывались из поясного кошеля. К тому же это наглядно показывало простым людям, что, целиком и полностью посвящая себя Зигмару, они будут вознаграждены – не только в ином мире, но и в этом. Любой мог заработать почтение даже от высшей знати, если он обладал храбростью, решимостью и готовностью бороться за победу.

Охотник на ведьм улыбнулся себе под нос, заходя в комнату и устраиваясь в обитом кресле, развернутом к окну, за которым раскинулся пестрый ковер вуртбадских крыш. В конце концов, тот, кто сражается с демонами и всеми прочими нечестивыми отродьями, что рыскают в темных углах Империи, заслуживает некоторых удобств. Мягкая постель, щедрое угощение и бутылка доброго вина – не такая уж и большая дань с тех душ, которых Матиас поклялся защищать от ужасов, что подстерегали их.

И все же никто в этом мире не безгрешен. Охотник снова вспомнил, как кричала старая карга Чанта Фавна, пока пламя костра с жадностью пожирало ее тело. К существам вроде этой старой ведьмы Матиас не испытывал ничего, кроме презрения, – они не заслуживали ни жалости, ни сожалений. Уничтожение тех, кто практиковал мерзкие запретные чары, было делом угодным и правильным, святой обязанностью, необходимой для поддержания порядка в Империи. Но на подобные костры Тульманн отправлял не только ведьм и некромантов – были и те, кто заслуживал определенного сочувствия или доли симпатии. Зло, с которым боролся Матиас, походило на чуму, поражавшую всех без разбору. Хаос отмечал не только тех, кто сам призывал его на себя, он мог заразить и самые невинные души, сперва изувечив их тело, а затем и разум, каплю за каплей высасывая силы до тех пор, пока не поглотит их окончательно.

Неожиданно Матиас сообразил, что стало поводом для дурного настроения и резких слов, которые он наговорил помощнику. После казни в толпе тех, кто собрался полюбоваться на смерть ведьмы, на глаза охотнику попалось женское личико, миловидное и привлекательное. Девушка с восхищением и омерзением смотрела на то, как гибнет в пламени зловещая старуха. Но эта хорошенькая зевака стала для Тульманна чем-то большим, чем просто лицо, выделяющееся из толпы своей красотой. Оно походило на лицо другой женщины и превратилось в окно в прошлое, в болезненное напоминание об ином костре, который охотник на ведьм запалил больше года назад.

Матиас помнил тот случай в мельчайших подробностях. Донос о скверне в благородном доме фон Лихтбергов, спешное расследование, начатое по прибытии, грубая внимательность Штренга, допрашивавшего главных подозреваемых. Та девушка и оказалась источником скверны – она носила в себе семя Хаоса, мутанта, которому не следовало рождаться в нормальном мире. Нельзя было допустить, чтобы это чрево и дальше порождало чудовищ. Девушка была не виновна ни в одном мерзком колдовстве или языческом чародействе, не виновна ни в одном богомерзком деянии или злобном намерении, которые могли бы облегчить Матиасу работу. Весь ее грех заключался в том, что она полюбила дворянского сына и послушала совета чокнутого лекаря. И за это ее мучили и в конце концов казнили.

Охотник на ведьм поднялся с кресла. Неприятные мысли продолжали лезть в голову.

Тульманн пощадил возлюбленного несчастной девушки, молодого баронета Рейнхарда фон Лихтберга. Зная, что юноша чист от всякой скверны, охотник распорядился отпустить его. И это решение дорого ему обошлось. Следовало казнить мальчишку вместе с возлюбленной – Матиас помнил, какая злоба и жажда мести горели в этих юных глазах. Как и ожидалось, Рейнхард фон Лихтберг преследовал охотника на ведьм через пол-Штирланда, прежде чем настиг в маленькой деревушке Кляйнсдорф. Их встреча вышла кровавой, но Матиас снова проявил милосердие, и после их поединка мстительный юнец остался ранен, но жив. Не стоило совершать подобных глупостей. Нужно было казнить мальчишку за попытку покушения на служителя Храма. Но отчего-то Матиас не смог заставить себя пожалеть об этом неразумном милосердии. Отчего-то знание, что Рейнхард фон Лихтберг, пусть и жаждущий его крови, жив, несколько заглушало неутихающее чувство вины за смерть несчастной девушки.

Полностью заставить эту вину умолкнуть смогла бы только одна вещь. Матиас уже не первый месяц шел по следу человека, ответственного за извращение невинной души, – старого семейного доктора фон Лихтбергов, злодея по имени Фрейхерр Вейхс. Герр доктор Фрейхерр Вейхс уговорил бедную девочку выпить мерзкое зелье его собственного изобретения, заверяя, что оно уничтожит нерожденное и нежеланное дитя в ее животе. Но этот эликсир оказался отравой, содержавшей нечестивую субстанцию, известную как искажающий камень. И вместо того, чтобы убить нерожденного младенца, оно изменило и его, и саму девушку, наполнив ее кровь черной грязью мутаций и Хаоса. У костра, на котором сгорела несчастная, Матиас поклялся, что поймает доктора, и большую часть года занимался только этим. Как Рейнхард фон Лихтберг преследовал охотника на ведьм, так тот преследовал истинного виновника невзгод этого юноши. Матиас прошел по следу Вейхса через три провинции и наконец почувствовал, что добыча уже близко.

Матиас снова посмотрел в окно, скользя взглядом по крышам Вуртбада. Где-то здесь, в шумной толчее города, скрывался и доктор Фрейхерр Вейхс. И когда Матиас отыщет его, то сложит для него костер такой высоты, что пламя увидят в самом Альтдорфе. Проблема Чанты Фавны заставила Матиаса приостановить охоту, но теперь со сторонними делами было покончено. Человек, нанявший старуху, уже находился под стражей, и как только Мейссер закончит его допрашивать, преступник будет сожжен. Этот человек собирался контролировать всю речную торговлю Вуртбада посредством своих хитростей, но он скоро поймет, что лишился не только богатства и положения, но и жизни, и, если так подумать, самой души.

Тульманна не слишком заботило, что в итоге Мейссер припишет себе большую часть заслуг и в уничтожении ведьмы и ее жуткого творения, и в разоблачении злодея, сделавшего ее чары орудием собственных замыслов. Все, что имело значение для охотника, – что с кошмаром было покончено и виновные понесут наказание. В конце концов, это все, что имело значение для пресвятого Зигмара.