Текст книги "Ангел-стажёр (СИ)"
Автор книги: Ирина Буря
сообщить о нарушении
Текущая страница: 44 (всего у книги 55 страниц)
– Нет, не все, – с нажимом произнес я. – Был еще договор о приюте.
– При определенных условиях, – отпарировал темный гений, – которых я в данный момент не наблюдаю.
Может, все-таки поторговаться со своими: свобода в обмен на хоть временное выведение из строя мозгового центра темных?
– А ты уверен, – едко поинтересовался я, – что у тебя глаза смотрят туда, куда надо?
– Конечно, – без малейшего колебания ответил он. – И видят они замысловатую загадку, в которой наша совершенно непредсказуемая переменная – не цель, а средство.
– Средство чего? – внезапно охрип я.
– Достижения цели, разумеется, – с легкой досадой объяснил он.
– Какой цели? – вновь обрел я голос, прикидывая в уме шансы обнаружения ключей от входной двери в карманах нокаутированных внештатников.
– Вот это и нужно выяснить, – задумчиво проговорил темный гений, – прежде чем переходить к решительным действиям. Иначе, выиграв сраженье, мы проиграем всю войну.
Я понял, что союзников, на которых можно безоговорочно положиться, у меня больше нет. И Стас, и темный гений видят в Татьяне лишь инструмент для решения своих задач – ценный, пока работает, но отнюдь не незаменимый.
А значит, у нее остался один я, чтобы высвободить ее из всех запутанных клубков интриг и амбиций. Ну и ладно – в первый раз, что ли? Мне куда привычнее действовать по своему усмотрению, а не согласуя каждый шаг с персонажами басни про лебедя, рака и щуку.
План А. Дождаться расследования, поводить пару дней внештатников за нос, отвлекая их внимание от Татьяны, вывести их к тайнику, инвертироваться прямо к распределению Татьяны, насладиться им, сгрести ее в охапку, добраться до темных, а там – на землю.
План Б. В случае дальнейших проволочек с расследованием, ежеминутно бомбить все официальные каналы связи с требованием его немедленного начала. Дальше план А. С единственным дополнением – нокаутировать внештатников перед инвертацией в лесу.
План В. В случае молчания официальных каналов связи, взять внештатников в заложники прямо здесь, потребовать переговорщиков и сделать заявление с повинной. Дальше план А. С другим дополнением – инвертироваться сразу по выходу из здания, чтобы по дороге в лес не нокаутировали меня.
План Г я не успел проработать – за мной пришли. На допрос. Увидев начало реализации самого простого из составленных планов, я чуть не снес внештатников в своем броске к выходу из камеры, Похоже, они приняли мое рвение за попытку к бегству и… Одним словом, скованно прихрамывая между ними к месту долгожданного разбирательства, я мысленно перенес единственное дополнение к плану Б в план А.
Слава Всевышнему, далеко хромать мне не пришлось – дверь в самом конце коридора направо впервые оказалась открыта.
Она вела в совсем небольшую – особенно по сравнению с моими апартаментами – и абсолютно пустую комнату. В смысле, не совсем пустую – посередине ее стоял маленький квадратный стол со стулом позади него и еще одним на некотором расстоянии перед ним. О, подумал я, болезненно морщась, хоть стоять не придется, но ускорять шаг не стал. Чтобы присесть на стул со всем присущим мне достоинством, а не приземлиться на него с пинка охранников.
А на разбирательство-то не похоже, снова подумал я, с облегчением откинувшись на спинку стула и вытянув перед собой ноющие ноги. Все мои предыдущие прегрешения обычно рассматривала куда более внушительная компания. За этот убогий столик разве что один вопрошающий поместится. Хоть бы представился. Интересно, что будет, если я попрошу его инвертироваться, чтобы его подразделение определить?
Обошлось без экстравагантностей. Выйдя из-за моей спины, к столу направился и уселся за него с важным видом один из моих охранников. Тот самый их спикер – но уже не с елейным, а очень даже предвкушающим выражением на лице.
Вот это выражение все и изменило. Я готовился к противостоянию с серьезным противником. С тем, который воспринимает мои действия как однозначно предосудительные, но при этом считает необходимым выслушать меня. И, самое главное, с тем, который облачен полномочиями принимать решения.
Сейчас же напротив меня сидел рядовой исполнитель чужой воли, весь раздувшийся от осознания своей мимолетной важности и упивающийся иллюзией своей власти над добычей, дотянуться до которой у него и ему подобных столько лет руки были коротки.
Они решили, что на этот уж раз крепко схватили меня за горло? Они предвкушают стоны и хрипы, вырывающиеся из этого горла? Вместе с покаянным признанием и мольбой о снисхождении? Чтобы доложить о блестяще и молниеносно проведенном разоблачении, в ходе которого преступник оказался припертым к стенке неопровержимыми доказательствами и тут же пошел на сотрудничество со следствием?
Ладно, поехали. Интересно, куда они смогут меня припереть, если я сразу на сотрудничество пойду? У них же алгоритм сломается, дополнительные инструкции потребуются – а с ними и столь нужное мне сейчас время.
Я сел на стуле ровнее, глядя на внештатника за столом с вопросительной готовностью.
– Вы признаете, – прочистив горло, начал он, – факт создания и распространения в ангельском сообществе несанкционированной литературы?
– Разумеется, я признаю факт ее создания, – истово закивал я.
– Создания и распространения, – повторил он.
– Факт распространения вышеупомянутой литературы, – сокрушенно покачал я головой, – я не могу признать, как не соответствующий действительности. Убедительно прошу Вас отметить этот момент в протоколе.
– Вы отрицаете, – прищурился внештатник, – факт неоднократных внедрений отдельных экземпляров этой литературы на административную территорию?
– Ни в коем случае! – горячо уверил я его. – Более того, Вы абсолютно правы, акцентируя внимание на единичности как экземпляров вышеупомянутой литературы, так и случаев их попадания в наше сообщество. Для каждого из этих случаев существовала своя, узко специальная причина.
В глазах внештатника загорелся охотничий огонек.
– Об этом поподробнее, – скомандовал он, берясь, наконец, за ручку.
Я детально описал ему принципы профессионального роста собратьев-хранителей, важность передачи опыта молодым специалистам, неоценимость живых свидетельств непосредственных участников не совсем ординарных ситуаций и незаменимость земных наблюдений в деле совершенствования методики работы подразделения хранителей с людьми.
После чего сообщил, что в силу всех вышеизложенных соображений детальное описание моего последнего задания на земле было доставлено в упомянутое подразделение и передано, с выполнением всех необходимых формальностей, в архив.
Внештатник велел мне сквозь зубы ограничиться лишь фактами, имеющими непосредственное отношение к делу.
Я напомнил ему о его же просьбе не упускать никаких подробностей и настоял на внесении в протокол необходимости подтверждения изложенных мной фактов в моем бывшем отделе.
– Дальше, – изрек внештатник, сверля меня тяжелым взглядом.
Я признался в том, что инициатива предложить несанкционированную литературу сотрудникам отдела целителей исходила всецело от меня. Исключительно под впечатлением их безграничной преданности своему делу, свидетелем которой я стал в их павильоне, и из желания ознакомить их с анамнезом отдельных человеческих проявлений, с которыми им приходится сталкиваться в своей практике. Читай книги на Книгочей.нет. Поддержи сайт – подпишись на страничку в VK. Я несколько раз подчеркнул, что руководитель отдела целителей далеко не сразу согласилась взять предложенные мной материалы в работу, и взял на себя всю вину за сокрытие факта из несанкционированности.
– Я уверен, что глава целителей не откажется подтвердить мои слова, – добавил я.
Внештатник заиграл желваками.
– Остальные талмуды? – коротко бросил он. – В целом.
– В административном павильоне, признаюсь, – продолжил я, не дожидаясь конкретного вопроса, – мной руководили интересы как всех пребывающих на земле коллег, так и личный опыт.
Внештатник вдруг выпрямился и обменялся быстрыми взглядами со своими, стоящими по бокам от меня, собратьями.
Темные меня побери, это не администраторы, что ли, на меня донесли? Это я, что ли, только что на них донес?
Мне хотелось раскрыть глаза снабжающему органу, – снова заговорил я как можно убедительнее, – на те земные обстоятельства, которые вызывают крайнюю необходимость всех направленных в его адрес запросов. Разумеется, в его задачу входит максимально экономное расходование находящихся в его распоряжении ресурсов, но от оперативного получения последних на земле зачастую успех всей операции зависит.
Коротко глянув на меня с плотоядной ухмылкой, внештатник едва заметно кивнул стоящему слева от меня охраннику, и тот немедленно вышел.
Ладно, пронеслось у меня в голове, если администраторы еще не нашли наши воспоминания, то внештатники надолго застрянут с поисками среди всех их документов. Если же первые их все же нашли и не доложили, потому что сочли достойными внимания, то должно же у них ума хватить только один экземпляр сдать!
– Теперь про последние талмуды, – снова обратился ко мне внештатник. – В двух словах: кому предназначались, с какой целью, кто в сговоре участвовал.
– В двух словах не получится, – ответил я с извиняющимся видом. – Один из экземпляров направлялся в аналитический отдел – Вы знакомы со спецификой их работы?
Вместо ответа внештатник весь подобрался и тяжело задышал.
– Я тоже совсем недавно с ней познакомился, – добродушно заметил я, – и не мог не заметить, какое значение они придают мельчайшим деталям. Именно на них меня просили обращать основное внимание в той миссии, которую они мне поручили.
– Вы хотите сказать, – недоверчиво прищурился внештатник, – что это аналитический отдел заказал Вам эту литературу?
– Да конечно же, нет! – снисходительно усмехнулся я. – Это опять-таки была полностью моя инициатива. Возможно, это было самонадеянно с моей стороны, но мне хотелось как бы экзамен у них пройти. На наблюдательность, пусть и в ретроспективе, которой я у них научился. По окончании этой миссии, знаете ли, вопрос трудоустройства как-то совсем остро встал…
Внештатник презрительно фыркнул и, без моего напоминания, сделал какую-то запись на листе бумаги перед собой.
– Остальные два? – напомнил он мне, вертя в руках ручку.
– Еще один экземпляр предназначался вам, – скромно потупился я.
Последовало молчание. Бросив на него быстрый взгляд, я увидел выпученные глаза, в которых метались подозрительные вопросы. Немые – с удовлетворением отметил я про себя.
– Не подумайте чего-то плохого, – доверительно ответил на все эти вопросы сразу, – в сговор никто из ваших сотрудников со мной не вступил. Что же до цели – я руководствовался исключительно принципом справедливости. Мне казалось глубоко неправильным оставить вас, столь частых посетителей земли, в стороне от истории, уже предоставленной на рассмотрение другим отделам. Я даже на приятный сюрприз надеялся – наверняка многие моменты показались бы вам и близкими, и узнаваемыми.
Судя по его потемневшему лицу, уж этот внештатник точно прочел если не все наши воспоминания, то большую их часть. И действительно нашел там знакомые моменты – со своими собратьями в самом центре и в виде немых, как правило, орангутангов. Это он сейчас в образ, что ли, вошел?
– Я помню, – снова заговорил я, не дожидаясь, пока к моему глубоко впечатленному слушателю дар речи вернется, – остается еще один экземпляр. Его я подготовил для отдела наблюдателей. Причем, в этом случае вопрос о цели неразрывно связан с вопросом о причине, и оба эти вопроса требуют намного более обстоятельных ответов.
Еще до окончания моей тирады у внештатника задергалось правое веко. Мне было велено подниматься и отправляться в свою камеру – до подтверждения правдивости моих предшествующих показаний.
Я послушно встал, но перед уходом настойчиво попросил внештатника тщательно запротоколировать мои последние слова. Чтобы в начале следующего допроса не мучиться воспоминаниями о том, где мы остановились.
Он сломал ручку в руках и махнул рукой единственному оставшемуся охраннику, который рывком сорвал меня с места. Я не стал ни возмущаться, ни сопротивляться – как бы там ни было, полдня на дополнительные опросы перечисленных мной свидетелей я выиграл.
Как потом выяснилось, даже не полдня, а целый – на следующий допрос меня вызвали поздно вечером следующего дня.
Я ожидал скрупулезной проверки моих слов, но не такой. Стас сообщил мне чрезвычайно довольным тоном, что рейды внештатников были посланы во все подразделения – с целью обнаружения и изъятия всех без исключения экземпляров наших воспоминаний.
Его отряд не составил исключения, что дало ему возможность потребовать предъявления ордера на обыск и, за отсутствием последнего, вышвырнуть внештатников со своего этажа. Он еще и рапорт им вслед написал – с указанием причин своего участия в написании нашего труда, факта своей полной неосведомленности о моих дальнейших планах растиражировать его и требованием выдвинуть против него официальные обвинения, если его подозревают в хранении и сокрытии улик.
Братья-хранители тоже не подвели. Для начала они несказанно удивились интересу внештатников к рутинному документу их бывшего сотрудника, который они якобы приняли за просроченный и сданный задним числом отчет по прошлым заданиям. А потом гоняли их несколько часов по архиву, мучительно вспоминая, как же они этот документ зарегистрировали: по дате приемки, отчетному периоду, коду сотрудника, месту его пребывания на земле или категории сложности задания.
Я почти не удивился, когда Стас туманно намекнул, что именно в моем бывшем подразделении у наших воспоминаний появились, похоже, первые копии. Это же не его подручные, которые только и умеют, что коллективные чтения вслух устраивать в своем узком кругу – мои коллеги, по всей земле разбросанные, всегда мыслили шире и к вопросу сохранения и передачи опыта подходили обстоятельнее.
У целителей внештатникам тоже пришлось потрудиться, чтобы изъять тот единственный экземпляр – те его на главы раздергали для скорейшего изучения. Глава целителей умыла руки от ответственности, как и предупреждала меня, и выразила приличествующее случаю возмущение обманом, которым я вовлек ее сотрудников в противоправную деятельность. Все главы были срочно собраны в первозданное единое целое и немедленно вручены внештатникам. Под расписку.
Я готов был поспорить на что угодно (за исключением своего возвращения к Татьяне), что к тому моменту все факты, имеющие отношение к людям и нашим взаимоотношениям с ними, были уже если не скопированы, то подробно описаны работавшими с ними целителями. Настолько преданными, как я и утверждал, заботам сохранения душевного здоровья человечества, что далекие от этого благородного дела внештатники остались в неведении о результатах их исследований.
Но вот кто действительно удивил меня, так это администраторы. По словам Стаса, по всему нашему сообществу уже бродили самые невероятные слухи о наших воспоминаниях, и шум начался именно в том павильоне, где Татьянина группа проходила свой последний курс обучения.
Туда внештатники действительно явились с обыском. Администраторы сообщили об этом руководству. То немедленно поставило в известность все заинтересованные подразделения, что обработка их заявок приостанавливается в связи с оперативными мероприятиями, проводимыми отделом внештатных ситуаций по поиску какой-то запрещенной литературы. Заинтересованные отделы зароптали, а их главы кинулись строчить доклады на самый верх с описанием последствий массового форс мажора. Мне оставалось только надеяться, что на самом верху меня сочтут недостаточно значимой фигурой, чтобы отвечать за эти последствия.
Но самое интересное – когда администраторам в павильоне была дана команда проверить все имеющиеся на их рабочих местах документы, внештатникам был сдан только один из оставленных мной экземпляров наших воспоминаний.
Меня охватили тяжкие сомнения. Было дело – мелькала надежда, что эти сухари хоть для разнообразия заинтересуются не цифрами, а примерами из настоящей жизни. Но когда это отцы-архангелы шли навстречу моим мысленным посланиям без какого-нибудь подвоха в рукаве?
Последнего вполне можно было ожидать со стороны наблюдателей. Стасу не удалось узнать, посетили ли внештатники и их, но поднявшийся шум до них уже наверняка дошел. И уж они-то точно без труда связали наше с Татьяной преждевременное появление в родных пенатах, мое задержание и последующие лихорадочные поиски службой внештатных ситуаций каких-то текстов.
И, зная наше отношение к ним, с легкостью представили себе их содержание.
И вряд ли упустят случай вновь обвинить меня во всех смертных грехах и заявить о дурной наследственности Игоря.
Ну-ну, привычно ощетинился я при одной только мысли о наблюдателях, их сотрудник, приставленный к моему сыну, вполне мог бы уже растолковать им, что на все их хитроумные интриги всегда упреждающий удар найдется. Когда меня вызвали на следующий вопрос, я сразу напомнил все тому же внештатнику-следователю, что нам осталось прояснить судьбу последнего изъятого у меня…
– Нас больше интересует цель создания несогласованной и несанкционированной литературы, – перебил он меня.
– Цель ее создания непосредственно связана с моим намерением передать ее в отдел наблюдателей, – твердо стоял на своем я.
– Значит, теперь Вы заявляете, – язвительно усмехнулся внештатник, – что занимались противоправной деятельностью для данного отдела?
– В конечном счете, да, – благодарно кивнул ему я. – И упоминание противоправной деятельности в связи с этим отделом представляется мне вполне уместным.
– А вот это уже интересно, – неприятно оживился он. – Вы случайно ничего не перепутали? Вы здесь обвиняемый, а не обвинитель.
– Вы абсолютно правы, – согласился я. – Я полностью признаю свою вину, выражаю полную готовность сотрудничать со следствием и прошу не снисхождения, а полностью открытого и публичного процесса над собой. Эти слова я также требую занести в протокол.
Внештатник обменялся тяжелым взглядом с охранниками, переминающимися с ноги на ногу справа и слева от меня, и чуть заметно покачал головой. С явной досадой на лице. Затем он перевел мрачный взгляд на меня.
– Вам был задан вопрос о цели, – процедил он сквозь зубы.
– Вам была озвучена просьба записывать мои слова без купюр, – отпарировал я.
– Включая обвинения в адрес закрытого отдела? – поинтересовался он с прищуром.
– Именно! – радостно подтвердил я. – Именно в закрытости этого отдела кроется причина всех нарушений самих основ нашего сообщества, которые множатся в последнее время, как снежный ком, и которые можно без преувеличения назвать беспрецедентными.
Внештатник снова переглянулся со своими молчаливыми копиями, покивал им с насмешливо важным видом и откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди.
– Ну-ну, откройте нам глаза, – протянул он с ленивой издевкой.
– Я знал, что Вы не останетесь равнодушны к творящемуся беззаконию! – с чувством принял я его слова за чистую монету. – Вышеупомянутый отдел привык вершить свои деяния за ширмой секретности, и не исключено, что им удалось скрыть их даже от вас. Что, с моей точки зрения, само по себе является нарушением основополагающих устоев.
Внештатник нахмурился, вновь придвинулся к столу, повертел в руках новую ручку и вскинул на меня полный холодной собранности взгляд.
– Продолжайте, – коротко обронил он.
– Я всегда знал, что успех любой речи зависит не от ее содержания, а от угла его подачи. Если есть в ней красная нить, то все аргументы и факты нанизываются на нее, создавая стройную, убедительную и доступную любому пониманию картину.
Заметив явную и острую реакцию внештатника на упоминание беспрецедентности, ее-то я и сделал связующей нитью всех событий, случившихся с нами с Татьяной сразу после прибытия в родные пенаты.
– По Вашим словам, – медленно проговорил внештатник, выслушав мой вдохновенный рассказ вперемешку с постоянной апелляцией к многочисленным нарушенным пунктам устава нашего сообщества, – все решения принимались на самом высоком уровне. С чего Вы решили, что для них не было достаточно веских оснований?
– Я вполне допускаю их наличие, – смиренно склонил я голову. – Вопрос в том, кто их предоставил.
– Что Вы имеете в виду? – впился он в меня цепким взглядом.
– Мне случалось принимать участие в разрешении спорных ситуаций, – снова начал я издалека. – И не раз, признаю к своему сожалению. В качестве и ответчика, и просто свидетеля. На всех разбирательствах слово всегда давалось обеим сторонам конфликта. В решении же судьбы моей подопечной мне не было задано ни одного вопроса. Было принято во внимание только негативное мнение о ней.
– Почему Вы считаете, – немедленно отреагировал он, – что это мнение поступило из отдела наблюдателей?
– Потому что это был далеко не первый пример их откровенной враждебности, – охотно объяснил я. – Проявляемой в отношении всех, так или иначе связанных с нашими потомками на земле. Чему имеются многочисленные свидетельства.
– Подробнее, – произнес внештатник волшебное слово.
Я старательно оправдал свой намек на широкую поддержку нашей неприязни к наблюдателям. Благо, Стас накануне освежил мне память. Я напомнил внештатнику об относительно недавнем процессе, на котором наблюдатели открыто выступили против идеи изучения и внедрения ангельских детей в наше сообщество и потребовали полной изоляции всех имеющих к ним отношение ангелов.
Отбиться нам тогда удалось только благодаря Стасу, который умудрился в рекордно короткие сроки собрать целую кучу свидетельств в пользу ангельских потомков, причем не только со стороны хранителей, но и некоторых наблюдателей.
С видом внезапного озарения я сделал предположение, что все эти показания, возможно, до сих пор хранятся в службе внешней охраны, и нерешительно добавил, что при необходимости можно, пожалуй, повторно опросить их авторов.
Отложив в сторону как минимум десятый полностью исписанный лист бумаги, внештатник снова поднял на меня глаза, в которых мне почудилось снисходительное одобрение дрессировщика.
– Почему Вы не обратились со всеми этими материалами непосредственно к высшему руководству? – задал он мне очередной вопрос.
Я довольно естественно осекся. Вот как-то насторожил меня этот сытый, удовлетворенный взгляд.
С другой стороны, я бы и дальше с удовольствием вбивал гвозди если не в гроб, то в неприкасаемость наблюдателей.
Я бы и дальше с удовольствием уводил внештатников даже от мимолетной мысли о Татьяне.
Но что бы там ни говорил Стас, именно она должна стать нашим общим мотивом для упражнений в изящной словесности. В походе против наблюдателей у меня не должно быть соучастников.
– Обратился, – ответил я внештатному. – И не один раз. И ко всему руководству. И обнаружил, что меня лишили доступа к кому бы то ни было. Вплоть до того самого момента, когда в отношении моей подопечной было принято и воплощено в жизнь не имеющее ни единого аналога в нашей истории решение.
– И тогда, – с понимающим видом подхватил он, – Вы сразу поняли, кто был инициатором этого решения, и задались целью вывести их на чистую воду.
– Не совсем, – набрав воздух, бросился я головой в омут.
На сей раз я получил полное и безраздельное внимание их всех. Да, я хотел, чтобы наблюдатели получили по заслугам. Нет, это не было моей основной целью – и уж точно не первой. Да, идея создания воспоминаний принадлежит всецело мне. Нет, мои будущие соавторы отнеслись к ней довольно скептически, и мне стоило больших трудов переубедить их.
– В чем состояла эта идея? – нетерпеливо прихлопнул ладонью по столу внештатник.
– Я хотел восстановить память своей подопечной, – коротко ответил я.
На сей раз молниеносные взгляды полетели от моих охранников к их предводителю. Они чуть на месте не пританцовывали, явно испрашивая разрешения перейти к активным действиям.
– Я понимаю, что это звучит самонадеянно, – снова заговорил я, чтобы задержать их, – но ни вернуть время вспять, ни официально призвать наблюдателей к ответу мне было не по силам. Оставалось лишь попытаться разрушить их замысел в рамках своей компетенции.
– И как Вам это удалось? – негромким, вкрадчивым тоном поинтересовался внештатник.
Вместо ответа я обмяк на стуле и отвел глаза в сторону, сложив мышцы лица в горькие складки вокруг рта.
– Никак, – глухо произнес я наконец. – Целители, как выяснилось, недаром такой славой пользуются. Моей подопечной больше нет.
Внештатник еще какое-то время практически ощупывал взглядом мое лицо, и, не произнеся больше ни слова, дал знак своим подручным увести меня. Выходя из комнаты, я мельком оглянулся – он уже встал и торопливо собирал свои записи.
В своих апартаментах я тут же рухнул на диван, уткнувшись в него лицом. Самая подходящая поза для только что признавшего свое поражение героя. И для срочного вызова…
Нет, не Татьяны – спохватившись, взял я себя в руки. Ей не то, что видеть – знать незачем о маске поверженного героя. Еще скажет, что та мне к лицу. Не говоря уже о маске болтливого предателя – лучше даже не представлять себе, что она на это скажет.
Отцы-архангелы продолжали шутить – в ушах у меня явственно зазвучал голос Татьяны. Я не стал прислушиваться – окончательно плюнув на осторожность, вызвал темного гения. Пусть лучше он булькает.
– Пронзил луч света мрак пучины, – не обманул он мои ожидания, – и заметались тени в ней…
– Отстань, – нетерпеливо отмахнулся я от него, – времени мало.
Выслушав мое предположение, что указанные тени могут опять Татьяну целителям на съедение отдать, темный гений скептически хмыкнул.
– Не думаю, – безапелляционно заявил он мне. – Если ее просканируют, то не только возврат памяти обнаружат, но и все, чему она здесь научилась. На такое ни одна рука не поднимется.
– Еще лучше! – похолодел я. – А если ее там и запрут навечно, для изучения уникального феномена?
– На такое я ни одной руке подняться не позволю, – спокойно возразил он мне.
– Я тебя прошу, – никак не разделил я его спокойствие, – пусть никакая рука вообще никак на нее подняться не сможет!
– Никто не в силах с небосвода украсть ярчайшую звезду, – глубокомысленно изрек темный гений.
На меня опять накатило искушение вызвать Татьяну. Ну да, и сообщить, что ей снова могут память вычистить? И что единственной преградой на пути к повторной экзекуции остался темный? И что для своего героя она действительно превратилась в ту самую недостижимую звезду?
Нет, нужно рассуждать логически. Темный гений не случайно такое прозвище носит – темный гений и физически нас со Стасом чуть не загонял – темный гений был на все готов ради совместной с ней работы – темный гений никому не даст лишить себя этой перспективы. Лишь бы он только не увлекся и меня в разряд «никому» не записал.
Я не заметил, как уснул, и всю ночь меня даже во сне болтало, как в бурном море. Между доводящим меня до исступления желанием услышать ее голос, ясным до бешенства осознанием своего бессилия, разъедающей мое самоуважение необходимостью надеяться на темного гения, слепящим до рези в глазах пониманием, что тот действует и всегда будет действовать исключительно в своих интересах…
Впервые в жизни любимая стихия чуть не накрыла меня с головой.
Выдернул меня из нее Стас.
Внештатники, как выяснилось, и на этот раз времени даром не теряли, но вместо массовых облав занялись точечной установкой силков и капканов – допросив всех моих соавторов на предмет совпадения их слов с моими.
Стас с Тошей разыграли блестящий дуэт. Они оба подтвердили мою настоятельную просьбу дополнить мои воспоминания своими собственными – и пошли дальше, перечеркнув все мои усилия вывести их из-под удара.
Стас подчеркнул, что изначально глубоко сомневался в успехе моей затеи и ничуть не удивился, когда из нее ничего таки не вышло. О чем и сказал мне – и сразу, и потом. После чего не терпящий никакой критики я перестал с ним общаться. В результате чего все тот же самоуверенный я не поставил его в известность о своих дальнейших планах в отношении воспоминаний. Вследствие чего шанс разоблачить подрывную деятельность отдельных представителей нашего сообщества, возомнивших себя выше закона, был утерян, вылившись в мелкое хулиганство.
Насколько я понял, именно в этом месте Стас разошелся не на шутку, и внештатникам мало не показалось. Он прямо повесил на них закулисную деятельность неподсудного отдела, обвинив их в пренебрежении своими должностными обязанностями. А возможно, зловеще добавил он, и в прямом сговоре с разрушителями светлого образа нашего сообщества, в природе коего сговора надлежит разобраться специально созданной комиссии.
Я раз за разом представлял себе эту сцену до самого вызова на следующий допрос.
Тоша изобразил из себя гейзер бурлящего энтузиазма. Он заявил, что сразу поддержал мое идею и безоговорочно верил в ее успех. При этом он давил на ответственность хранителя, которой я оказался ярчайшим примером. И переходящую все границы необъективность наблюдателей, которой я оказался стоической жертвой.
Провал моей идеи Тоша тоже уверенно объяснил кознями наблюдателей и твердо заявил, что мои последующие намерения разоблачить их всецело совпадают с общей тенденцией в нашем сообществе. Насколько я понял, внештатники выслушали лавину примеров углубляющегося интереса вышеупомянутого сообщества к ангельским потомкам – вопреки мнению наблюдателей о последних.
Под конец Тоша заявил, что никому не позволено пятнать светлый облик нашего сообщества коварством и мстительностью, присущими исключительно темным, и посему наблюдатели обречены на поражение в борьбе, которой я оказался несгибаемым героем.
Эту сцену я даже на мгновение не позволил себе представить, чтобы отцы-архангелы не уловили ее в моих мыслях и не организовали мне новые условия, в которых опять геройствовать придется.
Не избежал внимания внештатников и Киса. В разговоре с ним их интересовало, какими мотивами руководствовалась Марина, соглашаясь на написание воспоминаний, и почему он не лишил ее этих мотивов внушением. Киса явил им лик образцового хранителя, отвечая на каждый вопрос: «Это – конфиденциальная информация, разглашение которой может повредить интересам моей подопечной».
Обратную сторону этого лика они увидели, пригрозив прямым обращением к Марине. Пункты нашего устава в отношении разрешенных мер для устранения угрозы подопечным он им, скорее всего, зачитал своим обычным монотонным голосом, но внештатники, похоже, поверили в его решимость использовать весь арсенал методов сопротивления – допроса Марины не последовало.
