Текст книги "Запад и Россия. История цивилизаций"

Автор книги: Анатолий Уткин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 51 страниц)

Вдали – подъем Запада

В период неожиданного подъема Запада раздробленная Россия восстанавливала силы после монгольского нашествия. Безбрежные леса и степи не способствовали ни близкому общению, ни объединенному общежитию с такими их производными, как терпимость и конституция. Британский историк Дж. Кларк пишет о России XVI в. как о не европейской и не азиатской по характеру, но заключающей в себе оба элемента и нечто свое, оригинальное. Россия была «христианской, но ее христианство пришло из Византии, а не из Рима… Не только латинский язык, даже греческий язык не стали частью русской культуры. Император взял себе титул царя, самое отдаленное эхо имени Цезаря, но его монархия была восточного типа. Она была ближе к монголам, чем к бурбонам» [299]. Долгое время Русь была малоинтересна западной цивилизации; она представляла интерес для морских держав как объект торговой эксплуатации, а для континентальных соседей – как объект грядущих завоеваний.

Россия шла своим путем, создавая восточноевропейскую цивилизацию совместно со всеми народами, жившими восточнее линии Дубровник – Кёнигсберг. На этом восточноевропейском пространстве не произошло эпохальных переворотов, потрясших и сотворивших Запад: Ренессанса, Реформации, Просвещения.

Выделим собственно русские особенности развития: в России так и не сложился хотя бы относительно независимый средний класс; цари владели подданными от первого боярина до последнего холопа; купцы, столь осведомленные и независимые на Западе, в России всегда были частью служилых людей и не могли обозначить свою политическую особость; жизнь всегда строилась сверху вниз, а не наоборот. Так было и до вторжения византийской традиции, которая лишь закрепила эту парадигму; царь присвоил себе и религиозную власть, чего на Западе не было.

Политическая жизнь в России представляла собой пирамиду. Ни в какие времена не существовало конкретных взаимоотношений между различными слоями, между городами, между отдельными землями. Творческий импульс мирной конкурентной борьбы никогда не присутствовал в российской жизни. Соответственно не возникал и вопрос о регулировании «горизонтальных» отношений (наряду с пирамидой царской власти) в виде справедливых законов, заключающих в себе компромисс и отстаивающих права члена сообщества.

Жестокая история России отразилась на ее религии. Русские приходили в храмы за простым утешением, поддержкой в суровой жизненной борьбе, а не за схоластическими истинами, развитием христианского вероучения, всемирными законами. Западные исследователи подчеркивают, что нигде в христианском мире страдания Христа не шли такой параллелью к событиям жестокой обыденной жизни. Идеи, сходные с лютеровскими, не могли проникнуть в клерикальную среду России. Русские молились миром, Библия не переводилась на обыденный язык, отношения с Богом не принимали персонального характера. Миряне и клир не обсуждали между собой социальные вопросы. Духовная наследница Византии не вмешивалась (Никон был исключением) в светское устройство, сознательно избегала диспута о современности.

Попытки реформации

В жизни православной церкви исключительно важен конец XV в., когда произошел внутренний идейный кризис, в значительной мере определивший путь развития России. Конфликт идей, имевших (как все идейные конфликты средневековья) религиозную форму, касался основ национального самосознания, отношения к базовым ценностям жизни. Сформировавшиеся в лоне церкви два идейных направления – иосифляне и нестяжатели – столкнулись в борьбе за выработку главенствующей точки зрения на смысл мирской жизни, на труд, характер этого труда, на значимость упорства и совершенства в труде. Иосифляне были своего рода русскими традиционалистами, идеалом которых было повиновение и покаяние. Глава этого движения Иосиф Волоцкий не считал физический труд обязательным для монахов, предписывая суровую монастырскую жизнь (нигде монастырский устав не был суровее, чем в его Волоколамском монастыре). Монахи как бы подавали миру пример строгой жизни, изобилующей наказаниями, но не трудом. Мирская и трудовая аскезы здесь явно разошлись.

Так называемые нестяжатели, соперники Иосифа Волоцко-го, группировались вокруг Нила Сорского, в монастыре которого господствовали принципы равенства, самоотречения и, что очень важно, обязательного интенсивного труда [51]. Осевой идеей нестяжателей, выступивших первыми русскими идеологами трудолюбия, была апология труда во имя спасения души. Подобную точку зрения можно рассматривать как феномен русского религиозного развития в направлении, наиболее близком к возникшему на Западе идеалу интенсивного, целенаправленного труда. В учении нестяжателей заметны «протопротестантские» черты – рационализм, сходство с учением гуситов, определенный антивизантизм и в то же время интерес к западной инквизиции. Из их «Сводной кормчей» следует, что нестяжатели были знакомы с западной религиозной традицией, вероятно, благодаря тому, что один из вождей – Максим Грек, который провел на Западе несколько лет (о чем многие из его сторонников ничего не знали), впитал то, что можно назвать западным гуманизмом.

Как полагают некоторые исследователи, учение Нила Сорского наиболее «близко стояло к идеологическим постулатам западноевропейской церкви – спасению через труд, идеалу «молись и работай», т. е. к тем идеям, воплощение которых в жизнь обеспечило Западной Европе «прорыв» в будущее, заложило основы «духа капитализма».

Идеал «молись и работай» (через работу обретай спасение души) означал, что простой человек не делегирует своих прав наверх, а сам решает все возникшие перед ним проблемы, решает «здесь и теперь», не откладывая на завтра, не перенося решение в другое место, т. е. делает выбор между рабством и свободой в пользу свободы, между интенсивным и экстенсивным путями развития хозяйства в пользу интенсивного, между решением своих проблем самостоятельно и их решением с помощью других людей, социальных слоев, этносов в пользу самостоятельности» [107].

Мог ли Нил Сорский, пытавшийся реформировать русскую церковь, стать русским Лютером? Как представляется, перевод Библии на русский язык не имел бы того взрывного эффекта, который он имел на Западе. Можем только отметить, что «приватизация» отношения с Богом, возведение трудолюбия в показатель божьей благодати не осуществилась в ходе религиозного кризиса XV в. Одной из причин было то, что покровитель нестяжателей царь Иван III рке терял физические силы, и на решающем для них церковном Соборе 1503 г. они не получили перевеса в клире. Победа иосифлян и поражение нестяжателей, возможно, повели Россию в сторону от индивидуализма, укрепили коллективистские начала в религии, где требовался посредник-пастырь; в крестьянской экономике, где производительной единицей была община, а не частный собственник; в политике, где власть была делегирована монарху и осуществлялась не с персонального согласия подданных, так и не ставших гражданами. Этот момент был одним из важных перекрестков русской истории, и Россия избрала путь, который явно не вел к сближению со стереотипами нарождающегося западного образа жизни, западного мышления.

В целом создание Московией русского универсального государства, как полагают многие специалисты, в частности А. Тойнби, «свершилось до того, как она стала испытывать на себе давление со стороны западной цивилизации» [100].

Щит между Западом и Русью

Проблема взаимоотношения с Западом возникает уже вскоре после освобождения Руси от монгольского ига – вначале лишь как один из многих аспектов русской внешней политики, но уже в конце XV в. становится, по справедливому мнению американского историка Дж. Биллингтона, «более важной, чем любая другая политическая или экономическая проблема» [137].

Молодая послемонгольская Русь избежала участи стать объектом корыстного интереса и экспансии Запада по нескольким причинам.

Во-первых, после освобождения России от монгольского ига вокруг нее сложилась удачная геополитическая ситуация: возникшая на Западе колоссальная энергия свободных индивидуумов развернулась в западном направлении, за моря и океаны – в Америку, Индийский и Тихий океаны. Если бы Запад направил свою энергию не на трансокеанские экспедиции, а на евразийское пространство, то нельзя исключить того, что Россия в период между Иваном III и Петром I могла быть покорена превосходящими западными армиями. Если Москву смог взять Лжедмитрий, то, вероятнее всего, она не удержалась бы под натиском армий Валленштейна, Густава-Адольфа, маршалов Людовика XIV, герцога Мальборо. Но яростная борьба между католиками и протестантами, а позднее между Англией и Францией, трансокеанские экспедиции нейтрализовали мощь Запада; иначе сила, способная покорить европейский Восток, могла бы двинуться к Москве гораздо раньше Карла XII и Наполеона.

Во-вторых, своеобразным барьером между Западом и Россией выступили три государства – Швеция, Польша и Оттоманская империя. Пик их могущества был достигнут на феодальной основе, они (кроме Швеции) не участвовали в западном взлете, перенапряжение сил способствовало переходу этих государств в фазу стагнации. Перенапрягшаяся Оттоманская империя и раздробленная Речь Посполитая невольно выступили щитом России против доминировавших в Западной Европе XVI–XVII вв. Испании, Франции, Британии. Фаза стагнации непосредственных западных соседей дала России передышку в период первоначальной послемонгольской слабости, когда ей трудно было выдержать новое (после монголов) противостояние. Это обеспечило благоприятные возможности для государственного строительства России, для процесса объединения восточных славян и освоения Сибири.

В-третьих, Западная Европа рассчитывала на освободившуюся Русь как на союзника, способного нейтрализовать страшное давление оттоманов, сокрушивших Византию, овладевших Балканами и входящих в Центральную Европу. Озабоченность западных стран опасностью турецкого нашествия исторически благоприятствовала формированию послемонгольской Руси. В условиях, когда Мадрид на море, а Вена на суше отчаянно бились с турками, приветствовалась всякая помощь европейским странам с Востока. В западноевропейских столицах обсуждались планы привлечения к битве с турками даже Золотой Орды, но, конечно, более реальным здесь виделось присоединение молодой русской державы к антитурецкой оппозиции. В первых дипломатических контактах Запада с Русью обсуждалась именно эта животрепещущая проблема, и Запад выступил в необычной для себя роли просителя.

В-четвертых, католический Рим надеялся мирным путем ввести Русь в орбиту католического влияния, так как греческая твердыня православия рухнула, и можно было предполагать, что Москва будет искать религиозное покровительство, нового «идейного патрона». Уже была заключена так называемая Флорентийская уния о подчинении греческого православия римскому католичеству, которая как бы передавала «завет православия» восточноевропейского мира католическому Риму. Особенность первых контактов – восприятие католическим Римом всякого обращения к себе как автоматического признания своего сюзеренитета, подчиненности папе. Царь Иван III послал в Рим посольство, надеясь на то, что Запад признает право Москвы на идейное наследство Константинополя и греческого православия. Присланное из Москвы посольство Ивана Фрязина папа Сикст IV расценил как жест подчинения, готовность встать под высокую руку римского первосвященника. Шагом в этом же направлении был брак Ивана III с наследницей греческого престола Софьей Палеолог. Но римские первосвященники увидели и в этом просьбу об опеке, стремление к фактическому признанию главенства папства в христианском мире. В ответ на сватовство Ивана III папа Сикст IV хвалит русского монарха за якобы фактическое признание Флорентийской унии, полагая, что логически следующим шагом будет признание римского первосвященника главой мировой церкви. Папа посылает в Москву легата с поручением изучить на месте религиозные обряды, направить на путь истинный великого князя и его подданных. Это различие взглядов, которое вполне можно определить как историческое недоразумение, объективно содействовало подъему московской державы, воспользовавшейся иллюзиями и прямой заинтересованностью западного католического мира. Далеко не сразу духовные властители католической Европы обнаружили явную несклонность Руси к вассальной зависимости. Но пока в Риме питали иллюзии относительно возможности превратить Московию во вторую Польшу, русское царство избежало участи стать прямым объектом западной колонизации.

В-пятых, движение Запада в русском направлении возглавила католическая Польша. В XIV–XVI вв. польская корона католизировала Литву, и соседняя Русь виделась логическим продолжением польского прозелитизма. Но слабо подверженная западному влиянию, лишенная западной рациональности и эффективности феодальная Речь Посполитая не генерировала энергии западного накала. Самоуверенность слабой державы, отдавшей иезуитам свою восточную политику, стала невольным барьером на пути вовлечения Руси в западное гравитационное поле.

Итак, пока испанский флот бился с турками за контроль над Средиземноморьем, пока Папа Римский слал своих легатов в Москву, а поляки католизировали Великую Литву, Русь в силу этих благоприятных обстоятельств оказалась в известной мере предоставленной самой себе, способной следовать органике своего поступательного развития. Шаг за шагом Москва увеличивала радиус своего влияния, десятилетие за десятилетием свободно выработанные особые формы общественной и духовной жизни относительно свободно складывались в молодом и растущем государстве.

Первые контакты

Россия пережила несколько волн целенаправленного западного воздействия. Наибольшее влияние оказали следующие: протестантизм (1717–1840), идеи Просвещения (1750–1824), технический модернизм – прибытие инженеров, строительство заводов (1890–1925), политический либерализм (1770–1917), марксизм (1860–1917), марксизм-ленинизм (1903–1991), идеи свободного рынка (1991–1998). Этим волнам западного влияния предшествовал период первоначального взаимного знакомства, приходящийся на 1480–1600 гг.

Царь Иван III (1462–1505) был первым и единственным восточноевропейским монархом, самостоятельно освободившимся от монгольского ига, при этом он не зависел от европейских престолов. В действительно судьбоносное время Ивана III устанавливались первые послемонгольские западные связи Руси. Это произошло в самый ранний момент становления Запада как Запада, когда Колумб развивал перед кастильской монархией свои планы похода в Индию, португальцы огибали Африку, французский монарх Франциск I, так сказать, испытал обольщение Ренессанса, а в Англии завершилась борьба Белой и Алой Роз.

Прежний (домонгольский) опыт общения Руси со странами Запада мало чем помогал: Запад XVI в., создавший университеты и оснастивший корабли, совершенно явственно был более активным и устремленным к экспансии, чем во времена Киевской Руси. Русь потеряла привычный канал культурных контактов, связанный с династическими браками. С сожалением следует констатировать, что русские люди, освободившиеся от монгольской неволи, никоим образом не ощутили помощи или деятельной симпатии со стороны христианских «родственников» из европейской семьи народов. Хуже того, было скорее «снисходительное презрение, исходившее от Запада» [137]. На Русь смотрели как на возможный объект воздействия, а не как на члена европейской, христианской семьи народов. Для России на Западе собирались грозовые тучи не в меньшей степени, чем на традиционно таящем опасность Востоке. По мнению Биллингто-на, возникающий конфликт с Западом «вызвал в России подлинные конвульсии, он был частью не всегда умелого принудительного (под влиянием жестких обстоятельств выживания. – А.У.) поиска российской идентичности в том мире, которым начинали владеть западноевропейцы» [137].

Папа Павел II попытался воспользоваться намерением царя жениться на Зое Палеолог (принявшей имя Софьи), племяннице последнего византийского императора Константина XI, которая, эмигрировав в Северную Италию, была обращена в католичество. Вопреки папскому желанию она все же приняла царское условие – в первом же русском городе была обращена в православие. Брак был заключен в ноябре 1472 г. Можно сказать, что Русь впервые встретилась с Западом во время следования свиты царевны Софьи в Москву через балтийские порты (Ревель) и Псков. Псковитяне с удивлением смотрели на папского легата в красной кардинальской одежде, который не кланялся русским иконам, не налагал на себя крестного знамения там, где православные русские коленопреклоненно крестились. Именно тогда произошла первая встреча двух миров.

Приезд Софьи Палеолог имел особенное значение. А. Тойнби считает брак Ивана III с византийской принцессой синонимом укрепления византийского влияния в Москве, но Софья родилась и выросла в Риме и не имела отчетливо выраженных византийских корней; кроме того, Иван III не только призвал принцессу с Запада, но и послал в дальние страны своих представителей.

Поэтому правильнее утверждать (с известным допущением), что с Софьей, с этим браком царя связаны истоки явления, которое позже стало именоваться русским западничеством.

Первыми представителями Запада, посетившими освободившуюся от монголов Москву, были католические миссионеры, преследовавшие свои цели, продиктованные желанием папы расширить пределы своего влияния. К этому времени относятся первые описания Руси западными путешественниками, которая показалась им резко отличной от западных стран. Надо сказать, что в результате соприкосновения Москвы с Западом получил конкретный смысл заимствованный Россией от Византии государственный символ – двуглавый орел, смотрящий и на Восток, и на Запад.

Первые впечатления европейцев о Руси сводятся к определению, что это – «особый мир». Свежему взгляду иностранца были хорошо видны элементы монгольского – азиатский деспотизм и почти азиатские одежды на троне христианского царя. Русь была христианской, но ее христианство, принесенное Византией, было суровым, иерархическим, аскетическим, с элементами мистики, чем значительно отличалось от западных форм христианства, культивируемых от Италии до Швеции. Также бросалось в глаза двоеверие народных масс – христианские сбряды сочетались с языческими верованиями, никуда не ушедшими с Великой Русской равнины: они явственно и отчетливо ощущались в народной жизни, в быту русских. Иностранцы встретили в Московии религиозность, равной которой не было на Западе. В самой восточной христианской стране можно было без труда обнаружить нечто похожее на эксцессы инквизиции, но без всеобщей истовости и фаталистического самоотвержения; русские видели мир как бы через православную икону. Суровый народ пребывал то в раздолье масленицы, то в тяготах Великого поста, в его жизни чередовались покорность и бунт; он отличался жестокостью, но в то же время доверчивостью, беспечностью, внутренней добротой, незлобивостью.

Некоторые западные путешественники оставили весьма нелицеприятные описания Московии как «грубого и варварского королевства» с жестокими нравами. Эта характеристика частично определялась самоуверенностью западного человека, а частично была вызвана взаимным непониманием: русским западный мир также не казался идеальным. Первый русский посол в Англии, посланный Иваном Грозным, также нарисовал малоприглядную картину островного королевства, используя буквально те же слова, что и его английский коллега в Москве: «Грубый и прожорливый народ» [49].

Основной в русском характере, типе особого цивилизационного развития, можно назвать психологическую синусоиду, которую много позже поэтично определит Г.В. Державин («Я царь, я раб, я червь, я Бог…»). Важно отметить то психологическое различие, которое, хотя и несколько ослабло с веками, но тем не менее составляет основное отличие стабильно-рационального Запада от более возбудимой человеческой общности – Руси, готовой и на великий труд, и на разоренье.

Первая русско-западная проблема, обсуждаемая Иваном III с боярами, заключалась в том, можно ли допустить папского легата с серебряным литым распятием в княжескую столицу – Москву. Воспротивившийся такому кощунству Московский митрополит объявил великому князю, что в случае оказания римскому посланнику официальных почестей, он покинет столицу: «Не только видеть, но и слышать нам о том не годится; кто чужую веру хвалит, тот над своею верою ругается» [49]. Представитель Запада немедленно предложил Московскому митрополиту сразиться в мире отвлеченных идей. Последний в споре об истинной вере выставил против легата некоего книжника поповича Никиту. На аргументы книжника легат счел более благоразумным ответить, что не имеет с собой необходимых книг и это препятствует полновесному теоретическому спору. Одиннадцать недель пребывания в Москве убедили римского легата в том, что надежда на подчинение русской церкви Папе Римскому достаточно эфемерна.

Ошибся Папа Римский и в расчете на прозападную ориентацию царицы Софьи Палеолог. Она осталась верной православию и отказалась от роли проводника папского влияния, от содействия введению на Руси Флорентийской унии.

Первый постоянный посол Руси на Западе, некий Толбу-зин (1472), представлял Москву в Венеции. Его главной задачей были не теоретические дебаты, а заимствование западной технологии. Великий князь хотел видеть в Москве западных архитекторов. Аристотель Фиораванти из Болоньи был первым носителем западного знания, который счел для себя приемлемым (и желанным) проявить свое техническое искусство на Руси.

Итальянские архитекторы построили Успенский собор, Грановитую палату и собственно Кремль; итальянские мастера отливали пушки и чеканили монету.

Русское посольство было послано в 1472 г. в Милан. Последовал обмен посольствами с господарем Штефаном Великим (1478), Матиасом Корвиным Венгерским (1485) и, наконец, из Вены в Москву прибыл первый посол Священной Римской империи Николас Поппель (1486).

Контакты с Северной Италией, Римом и Веной пробудили интерес Москвы к главным фигурам западной политики. Одновременно крупные государства Запада начали проявлять интерес к диковинной стране европейского Востока, что сказалось в обмене посольствами на самом высоком уровне. Посол Священной Римской империи Поппель, ощущавший призвание католического миссионера, попытался установить венско-римскую опеку над восточным царством, включить Русь в зону своего влияния, поместить Москву в реестр подчиненных Западу земель. Он предложил России статус королевства в составе Священной Римской империи, а Ивану III – титул короля. Взаимное непонимание сторон уже тогда было чрезвычайным. Сопротивления латинству одной лишь православной церкви было бы достаточно для неприятия этих предложений, сказывалось и более широкое недовольство. Молодая Россия послемонгольского периода слишком дорожила своей свободой, и это в первую очередь обусловило категорический отказ Ивана III. Послемонгольская Россия искала свои каноны духовной жизни, свои формы государственности, свои подходы к решению общественных вопросов. Разумеется, монгольское иго отразилось на душевном настрое и духовной конституции складывающейся нации. Специфически самостоятельное развитие Руси сказалось на ходе обретения национальных форм православной церковью – одним из главных столпов складывавшейся восточноевропейской цивилизации. Царь Иван вежливо, но твердо отверг королевскую корону, считая себя носителем не менее значимого титула.

В Москве возобладало мнение, что забвение обычаев предков самоубийственно. Один из первых идеологов противостояния Западу – некто Берсень – так зафиксировал кредо автохтонов: «Которая земля переставляет свои обычаи, та земля долго не стоит» [137]. Митрополит Филипп, обращаясь к новгородцам (1471), предупреждал в том же духе: «Греки правили, греки обрели славу в покорности, но они объединились с Римом и ныне служат туркам» [49]. В письме М.Г. Мизур-Мунехину настоятель Элиазаровского монастыря Филофей записал примечательную и отныне знаменитую фразу:

«Все христианские монархии пришли к своему концу и были собраны нашим государем воедино в соответствии с книгами пророков. Вот что следует сказать о русском царстве: два Рима пали, но третий стоит, а четвертому не бывать» [92].

Естественным образом наряду с интересом к Западу в то основополагающее время возникает и реакция противоположной направленности – капитальная по значимости для России тенденция. Не вызывает удивления то обстоятельство, что противодействие западничеству осуществлялось прежде всего под флагом защиты православия. Идея «Третьего Рима» (а «четвертому» не бывать) очень быстро стала стержнем идейного противодействия тогда еще слабым проявлениям вестернизации России. Столпы православия убеждали, что русские пришли во главу православия, и это главенство обязывает твердо придерживаться канонов. Они предупреждали от ошибки, совершенной, по их мнению, Византией. Сторонники чистоты религии доказывали, что Византия пала именно потому, что полагалась на помощь Запада. Россия должна постараться избежать этой участи.