Текст книги "Запад и Россия. История цивилизаций"

Автор книги: Анатолий Уткин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 48 (всего у книги 51 страниц)

Новый характер конфликта

В XX в., начиная с Октябрьской революции в России, в основе международных конфликтов лежало столкновение идеологий – либерально-капиталистической идеологии и атакующих ее слева коммунистической, а справа фашистской идеологий. К концу века либерально-демократическая идеология Запада вышла победительницей, сокрушив в 1945 г. совместно с коммунизмом фашизм в Европе и милитаризм Азии, а затем в 1991 г. – коммунистическую систему в Восточной Европе и Советском Союзе. В начале 90-х гг. доминировало представление о конце мировых конфликтов! которое, к сожалению, оказалось глубоким заблуждением. Сейчас мировое сообщество проходит некий водораздел: самые значительные характеристики конфликтов меняются.

Анализ происходящих ныне на мировой арене событий позволяет сделать следующий основополагающий вывод: причиной современных конфликтов является то, что носители прежних противоборствующих идеологий – США и экс-СССР – ослабили роль иерархии в мировом раскладе сил и внутренние конфликтные силы обратились к силовому разрешению своих противоречий, не боясь нарушить субординацию в своих «идеологических» лагерях. При этом международные организации, в первую очередь ООН, не создали условий для торжества мирового «закона и порядка». Но «дисциплинарный» фактор не объясняет причин умножения конфликтов, потрясающих мир в 90-е гг. Более обоснованны, на наш взгляд, объяснения, исходящие из критики национализма, который в условиях кризиса прочих видов идеологии одерживает победу на всех континентах. Более жесткое, чем прежде, разделение «мы» и «они», более интенсивное этническое самоутверждение свидетельствуют о том, что «дьяволов насилия» следует искать в слепом этноцентризме, в национальном самоослеплении, в повороте от идеологических к национальным ценностям. Бесспорно, противостоящие этносы порождают конфликты.

Но так было и 100, и 50, и 10 лет назад. Идеология не помешала столкнуться СССР и КНР на Уссури, Китаю и Вьетнаму, множеству молодых наций в Азии и Африке, Великобритании и Аргентине. Видимо, причины происходящего конфликтного ожесточения следует искать в иной плоскости. Выше мы детально обсуждали историю лидерства Запада. Кратко повторим. Примерно 500 лет назад в мировом развитии выделился центр мировой экспансии – Западная Европа. Лидеры Запада сменяли друг друга: Испания, Голландия, Франция, Англия и США.

После XVI в. Запад стал лидером мирового промышленного производства и товарообмена, производства общественно значимых идей и индустриальных технологий. Мировая история стала, собственно, историей Запада. Остальной мир так или иначе сопротивлялся доминированию (и притягательности) Запада, но одна за другой мировые державы – Индия, Оттоманская империя, Китай и, наконец, Россия – признали превосходство Запада в энергии, идеях и ресурсах (для России это произошло в 1990–1991 гг., когда она вступила в западную коалицию против Ирака и признала безальтернативность рыночной экономики).

Но в мировой истории триумфу всегда сопутствует попятное движение. В момент своего высшего торжества – победы над прежде соперничающей социальной идеологией – Запад во главе с США в результате совместного действия трех факторов, возможно, впервые увидел конец непрерывного пути возвышения.

Во-первых, регион-триумфатор ощутил ослабление трудовой этики – феноменальной силы, которая вывела его вперед еще столетия назад. Рейганизм-тэтчеризм с его идеей мобилизации сил «свободного капитализма» не дал желаемого обновления. Напротив, и в Северной Америке, и в Западной Европе обозначились пределы жертвенности социума. Клинтон, Блэр, Шредер, Жоспен, Гонсалес и др. – деятели внутренней мобилизации сил, своеобразные фундаменталисты буржуазной трудовой культуры, а не носители мировых идей – отразили явственное обращение Запада «вовнутрь», в себя, доминирование в обществе внутренних проблем, замыкание в рамках обыденности, запросов собственного электората, консервации достигнутого, даже ностальгии по «старым добрым временам». (Опросы общественного мнения середины 90-х гг. показали, что, скажем, французы считают лучшим периодом их жизни время де Голля – Помпиду, т. е. последний цельный этап очевидного материального роста.) В условиях «нового гедонизма» Запад принял более жесткую политику в отношении развивающихся стран, уменьшил масштабы помощи Югу, в определенном смысле реанимировал своеобразный социал-дарвинизм на новой стадии.

Во-вторых, очевиден (после краха противостояния Восток – Запад) кризис концепции мировой взаимозависимости, единой «мировой деревни», не говоря уже о «единой мировой семье». Выяснилось, что так называемая взаимозависимость на практике означает зависимость 9/10 мирового населения от более удачливой его десятой доли, живущей в странах ОЭСР (за последние десятилетия в ряды ОЭСР вступила лишь одна развивающаяся страна – Мексика). Возможно, наиболее остро это «пребывание за пределами» лидирующего региона ощущает Восточная Европа (из этого региона в ОЭСР были приняты только Польша, Чехия и Венгрия), склонная объяснять свою непринадлежность к первому эшелону развития исключительно последствиями «строительства» коммунизма. Но важно даже не то, что существует мировое неравенство, а то, что страны и группы стран, ощутив себя «там, где они реально есть», стоят перед проблемой новой самоидентификации. Миф о взаимозависимости уступает место поискам союзников по региональной интеграции и «братьев по несчастью» или коллег по совместному курсу и т. п.

В-третьих (и это, полагаем, самое главное), когда идеология потеряла свое значение, выявляются твердые основы международного бытия. И подлинными основами ныне, в конце XX в., оказываются цивилизационные основания, т. е. группирование не против страны X, не за страну У, не вокруг страны Z, а вокрут фактов своей истории и географии, в нише своей культурно-исторической, цивилизационной общности.

Западные интерпретации мирового развития

Крушение социалистического мира вызвало в западной политологии приступ своего рода эйфории, когда казалось, что с крахом коммунизма исчезла последняя альтернатива западным ценностям и мировидению, и будущий мир – это мир западных ценностей. Но эта эйфория прошла весьма быстро, поскольку радужное восприятие современного конфликтного мира стало противоречить здравому смыслу. Появилась необходимость объяснить новые опасности, геноцид, столкновения, ранее маскируемые напряжением холодной войны. Именно в этом идеологическом вакууме возникли различные постбиполярные интерпретации мирового развития.

Первая концепция – оптимистическая. В соответствии с ней человечество ожидает единый мир, бесконфликтное, определяемое Западом будущее. Это мировидение предстало в статье американца Ф. Фуку ямы «Конец истории». Конец всемирного конфликта открывает дорогу новому, гармоничному миру: «Мы будем свидетелями… универсализации западной либеральной демократии как финальной формы человеческого правления» [204]. Подобная эйфория охватила многих политиков и аналитиков Запада под воздействием таких событий, как крушение Берлинской стены, распад Организации Варшавского договора в качестве единственной военной угрозы Западу. Президент США Буш провозгласил создание «нового мирового порядка».

Реальность оказалась сложнее. Для создания единого мира нужны по меньшей мере два обстоятельства – языковое сближение и религиозная взаимосовместимость. В действительности эти обстоятельства таковы, что не благоприятствуют «архитекторам» единого мира. В XX в. Запад пытался (и не безуспешно) представить в роли всемирного языка английский. Однако сейчас наблюдается иная тенденция. В 1958–1992 гг. (период деколонизации и крушения второго мира) численность говорящих по-английски уменьшилось с 9,8 % земного населения до 7,6 %. Правомочен вопрос, может ли называться мировым язык, который непонятен 92 % населения мира? Более того, уменьшилась значимость всех основных западных языков: за тот же исторический период численность говорящих в мире на пяти западных языках (английский, французский, немецкий, испанский и португальский) снизилась с 24,1 до 20,8 %, в то время как доля земного населения, говорящего на всех диалектах китайского языка, составляет 18,8 % [401]. Итак, английский язык (или совокупность основных европейских языков) не может стать стержнем мирового общения более, чем это было поколение назад.

То же, что о языке, можно сказать и о религиозной совместимости. За 80 лет – с 1900 по 1980 г. две мировые религии – христианство и ислам – не добились решающего перевеса. Хотя численность западных христиан несколько увеличилась – с 26,9 % мирового населения в 1900 г. до 30 % в 1980 г.; но, по оценкам, их доля упадет до 29,9 % в 2000 г. и до 25 % в 2025 г., а доля мусульман увеличится с 12,4 % мирового населения в 1900 г. до 30 % в 2025 г. Для апологетов единого мира эта цифра отнюдь не оптимистична [133].

Сторонники теории «конца истории» произвели впечатление в свое время, но оказались в исключительном меньшинстве среди тех, кто старался осмыслить послекоммунистический мир.

Окончание холодной войны не привело к окончанию международных конфликтов. Напротив, именно в 1990-е гг. потоки беженцев, геноцид, религиозные войны, бескомпромиссные сецес-сионистские движения стали привычной частью международного пейзажа и не оставили места ни для единого языка, ни для религиозного сближения.

Вторая концепция может быть сформулирована как «сосуществование двух миров». Названия этих двух миров могут быть различными. Современные американские политологи М. Зингер и А. Вильдавски определили их как «зона мира» – Запад и Япония (15 % населения мира) и «зона конфликтов» – все остальные страны [347]. Более широкое распространение получило деление на богатый (развитый) и бедный (развивающийся) миры, т. е. снова речь идет о Западе и не-Западе [216]. В такой состоящей из двух миров системе невозможно достичь равенства «половин» – Запад слишком могуч, бедные страны слишком разъединены, хуже вооружены, экономически слабее и не имеют шансов соревноваться с Западом. При этом в Латинской Америке, в Восточной Азии имеется свой водораздел между богатыми и бедными, что заставляет сомневаться в применимости схемы международной классовой борьбы. Она страдает явным упрощением – такой борьбы пока еще нет. Страны Юга (или «не-Запада>), кроме бедности, практически ничего не объединяет – религия, традиции, социальные условия в странах Африки, Латинской Америки и Азии радикально различаются, и пока невозможно найти объединяющую силу. Незападный мир, в который входит и Россия, слишком сложен, и ни экономическое противостояние Север – Юг, ни культурное противопоставление Восток – Запад не объясняют картину нового мира конца второго тысячелетия.

Третий подход, выдвинутый мировой политологией, следует канонам школы политического реализма и основан на презумпции главенства государства на мировой арене. В новом мире конца XX в. из почти 200 государств единственными верными ориентирами являются потребности суверенных государств в выживании и безопасности. Усмотрев в усилившемся соседе угрозу, сопредельные государства объединяются и множат усилия по самообороне [393]. Едва ли следует отрицать силу национальных государств с их самостоятельными структурами, армиями, собственной политикой и т. п. Именно суверенные государства подписывают договоры и могут использовать силовые «аргументы». Эта теория была бы главенствующей, если бы все государства действовали только из соображений баланса сил. Но государства руководствуются не просто реалистическим раскладом сил, а прежде всего своей историей, своими традиционными ценностями, симпатиями или антипатиями к соседям, что не поддается анализу реалистов. Могут ли реалисты измерить страх, традиции, симпатии, религию, приверженность определенным идеалам – те обстоятельства, которые в первую очередь диктуют линию поведения государств на международной арене?

Конечно, государства остаются главными игроками на международной арене, но они делегируют все большую часть своих функций таким организациям, как ООН, Европейский союз, Международный валютный фонд и др., и эта тенденция набирает силу. Таким образом, концепция, базирующаяся на логичном поведении 200 независимых государств, теряет убедительность.

Четвертая концепция предвещает мировой хаос в результате ослабления отдельных государственных механизмов, интенсификации трайбалистских, религиозных и этнических конфликтов, криминализации жизни, увеличения потока беженцев, крушения основ цивилизованной жизни [148]. Этому подходу нельзя отказать в реализме, и он в отличие от предшествующих во главу угла ставит не статику, а динамику перемен. Но и эта концепция не адекватна конкретной реальности. Несмотря на поток конфликтов, мир не погрузился в хаотическое безвременье, не отрицает правила международной жизни. Трудно понять мир, основываясь на этой концепции, признающей его непредсказуемую враждебность и не выявляющей тенденции его развития.

Пятая интерпретация проявилась в связи с недостаточностью четырех представленных выше мирообъяснений, создавшегося теоретического вакуума. Ее предложил С. Хантингтон в своей статье «Столкновение цивилизаций» в журнале «Форин Афферс» в июле 1993 г. (В декабре 1996 г. под тем же названием вышла монография.) Мирообъяснение Хантингтона в 90-е гг. приобрело чрезвычайное влияние. Его идеи вызвали широкий резонанс, и в этом отношении ее можно сравнить с постулирующей начало холодной войны статьей Дж. Кеннана, напечатанной в том же «Форин Афферс» в 1947 г.

Хантингтон четко сформулировал несколько кардинальных по важности новых идей: не благостная мировая взаимозависимость, а жесткое определение взаимоотношений между семью цивилизациями – вот квинтэссенция его мирообъяснения. Окончание битвы идеологий не означает объединения мира в единое по ценностным ориентациям пространство; напротив, на первый план выходят базовые разногласия, производные от различных традиций, различного прошлого, различной культуры, языка, религии, этических норм. Впервые мир так убедительно представлен многоцивилизационным. Хантингтон утверждает, что модернизация перестала быть синонимом вестернизации, а вестернизация всего мира невозможна.

«На ранней стадии перемен вестернизация способствует модернизации. На последующих фазах модернизация вызывает де-вестернизацию и подъем автохтонной культуры двумя путями. На уровне общества модернизация увеличивает общую экономическую, военную и политическую мощь и способствует усилению веры данного народа в свою культуру, укрепляет его культурное самоутверждение. На уровне личности модернизация генерирует чувства отчуждения, потери ценностей, кризис идентичности, прежде укреплявшейся религией» [238].

Соотношение сил между цивилизациями изменяется: западная цивилизация теряет былое всемогущество, другие цивилизации наращивают силы. В связи с этим формируется новая система международных отношений, основным элементом которой станет взаимодействие или взаимонеприятие различных цивилизаций, группирующихся вокруг «центральных» стран. Так, претензии Запада на всеобщность своих ценностей могут привести к столкновению его прежде всего с исламским миром и Китаем, и выживание Запада в этом случае будет зависеть от того, осознают ли Соединенные Штаты и Запад в целом свою цивилизационную сущность и в целом уникальный, но не универсальный характер своей цивилизации. Избежать межцивилизационного конфликта можно будет, если лидеры различных цивилизаций будут готовы поддержать многоцивилизационный характер мировой политики.

Технологическое развитие и традиционное наследие

С окончанием холодной войны завершилась одна мировая трагедия и, увы, начались новые испытания человечества. Мировое противостояние социальных систем, длившееся более полувека и казавшееся осью мировой политики, на самом деле было гигантской ширмой, за которой скрывались подлинные конфликты человечества.

Адекватная оценка состояния современной системы международных отношений не может быть дана в одной системе координат. Даже ради самого большого упрощения нельзя свести эту систему к одной линии отсчета. Необходимы по меньшей мере две такие линии: вертикальная, которая исходит из уровня технологическо-экономического развития, и горизонтальная, базирующаяся на данных наиболее ценимого данным социумом традиционного наследия. Соответственно, в первой системе главным параметром является степень участия в мировой научнотехнической революции, а во второй – степень приверженности сложившемуся в данном социуме доминирующему стереотипу. Рассмотрим обе системы.

Согласно «вертикальному» критерию, современное мировое сообщество состоит из трех групп государств – высокотехнологичных; стремящихся модернизировать свою экономику и поглощенных национализмом. Собственно, это как бы три отдельных мира.

Государства первой группы – постиндустриальные страны Северной Америки, Западной Европы и Восточной Азии – общаются преимущественно между собой. Освободившись от традиционализма, они быстро удаляются от националистически-традиционалистского большинства мира. В фокусе их усилий – образование своего населения, развитие инфраструктуры, занятие конкурентоспособных позиций на рынке информатики, микроэлектроники, биотехнологии, телекоммуникаций, космической техники, компьютеров. Экономическое соревнование для этих стран является средством выживания, повышения жизненного уровня населения, социальной стабильности, политической значимости. Их идеологическое знамя – рынок и демократия, способность внедрения новаций, модернизация как константа национальной жизни. Главные битвы этого мира происходят на раундах ГАТТ – Всемирной торговой организации, их основная задача – введение торговых ограничений, квот, тарифов, субсидий своей промышленности. Население этой группы государств – чуть больше десятой доли человечества, но на нее приходится более двух третей мирового производства. Эта группа стран контролирует международную банковскую систему, всю конвертируемую валюту, производит преобладающий объем товаров и услуг, доминирует на международном рынке капиталов, обладает возможностью массированного вмешательства в любой точке земного шара, контролирует морские просторы, осуществляет наиболее сложные технологические разработки, занимает ведущие позиции в аэрокосмической промышленности, контролирует международные коммуникации, лидирует в технически изощренном военном производстве.

Главный происходящий здесь процесс – укрепление трех блоков: Европейского союза, Североамериканской ассоциации свободной торговли (НАФТА) и группы развитых восточноазиатских стран. От того, сохранятся или нет мирные отношения между этими тремя центрами мирового развития, зависит степень эволюционности глобального развития. Антагонистические отношения между высокотехнологичными странами сразу поставит под вопрос само выживание человечества.

Вторая группа государств включает в себя те, в которых есть своего рода острова высокотехнологичного производства, но основная масса населения живет согласно ценностям традиционного общества, местной культуры, исконной религии. В этом смысле социум в каждой стране является источником острого внутреннего конфликта между социально-техническими инновациями и традиционными ценностями. Типичная черта этих обществ – периодические социально-экономические кризисы, эмоциональное давление традиционных и модернизационных начал. Здесь присутствуют лишь элементы демократии и рынка. Стабильность не является характеристакой этого громадного массива государств, где проживает более половины населения Земли.

Проблемы модернизации пытаются решить государства Восточной Европы, Латинской Америки и Азии. Одна из сложнейших проблем развития этих стран связана с тем, что обе «правды» – стремление к интенсивной рекультуризации, переходу к ценностям постиндустриальных обществ и защита моральных основ, производных от культурно-исторического развития, имеют законное, морально обоснованное право на существование. Определение способа сосуществования, мирного взаимодействия обоих элементов и его реализация являются единственным залогом успешного прохождения полосы социальных бурь на этапе перехода традиционного общества в мир потребления и производства. Здесь разброс стратегий и тактик весьма велик – от автаркического изоляционистского самоотвержения до обращения к худшим видам социал-дарвинизма – сознательной ставки на выживание сильнейшего. В процессе модернизации одни страны проводят индустриализацию без демократизации, а другие, наоборот, заменили индустриализацию на демократизацию. Различие в развитии разных регионов одной и той же страны, создание анклавов высокой технологии или компрадорского слоя в традиционном обществе, социальная несправедливость, растущий разрыв между верхним слоем и основной массой населения, отсутствие среднего класса могут привести к социальным взрывам в этих странах, к дезинтеграции, к гражданским конфликтам, которые в современных условиях всемирной вооруженности могут повлечь самые трагические последствия. Эта конфликтогенность препятствует сближению второй и первой групп стран. Именно в эту группу входит Россия.

В третью группу входят те государства, где националистическо-традиционалистский элемент решительно преобладает. Здесь местные общества предпочли традиционные ценности своего исторического пути – религию, стиль жизни, моральные устои, т. е. все особенное, что отличает данный этнос от прочих. Национализм в этих обществах является главным мотивом любых общественных движений и изменений. Границы, флаг, предпочтение «испытанного прошлого» сомнительным по своим результатам инновациям – основы этой группы государств, в которых живет не менее трети населения мира. Стиль взаимоотношений представляет собой смесь националистической экзальтации и соображений классического баланса сил. Присоединение к мировому рынку кажется опасным, демократия выглядит как угроза ослабления почитания национальных святынь. Страны этого типа есть на всех континентах, но в первую очередь следует назвать страны Ближнего Востока, Африки, Южной Азии и Латинской Америки.

Согласно «горизонтальному» критерию, главной причиной ужесточения современной международной обстановки является, так сказать, общий фундаментализм, суть которого в том, что в развитых и новых индустриальных, посткоммунистических и развивающихся государствах, в формированиях пауперизированного «четвертого» мира происходит обращение к истокам – родовым обычаям, религиозным устоям, патетике устоявшихся ценностей, поколебленных влиянием Запада, но теперь, в условиях его внутренней обращенности, снова вышедших на поверхность. В странах ОЭСР первоочередными заботами общества стали сохранение здоровой семьи, моральных ценностей, борьба с безработицей, с экологической опасностью. В успешно развивающихся новых индустриальных странах (Южная Корея, Сингапур, Малайзия и др.) отмечается всемерная поддержка семьи, религии, попытка сохранения почти кастовой структуры. В бывших странах социалистического лагеря и большинстве развивающихся стран очевидна поддержка национальных религий. Беднейшие страны поддерживают родовые уклады или вождей, опирающихся на сугубо автохтонную среду.

Мир как бы повернулся к своим основам. И это могло бы породить новую гармонию (как отвлечение от международных трений), если бы не тот факт, что исконные основы у каждого субъекта мирового сообщества очень разные. Раньше это различие камуфлировалось идеологическими одеждами, сейчас камуфляж отброшен, и обнажилось во всей очевидности культурное, традиционное.

Пришло время оценить первые результаты этого «отлива истории», выявившего не пестроту мира (что было очевидно всегда), а фундаментальную противоположность основных цивилизационных парадигм. Семь таких парадигм – западная, латиноамериканская, восточноевропейская, исламская, индуистская, китайская и японская – отклоняются от «предписанной» им историко-экономическими законами прошлого интеграции мирового хозяйства и культуры, сохраняя цивилизационную дистанцию и формируя почти непреодолимые рубежи между пространствами, столь сблизившимися благодаря телефону и самолету. На этих рубежах вспыхивают основные конфликты современного мира.