Текст книги "Запад и Россия. История цивилизаций"

Автор книги: Анатолий Уткин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 51 страниц)

Первые действия большевистских вождей России

Когда Л.Д. Троцкий говорил, что его задачей является «выпустить революционные прокламации народам мира и закрыть давку», он почти не преувеличивал. Ленин и Троцкий поставили перед собой две практические задачи – создание революционного государства в России и распространение революционного движения в мире по недипломатическим каналам.

Большевики ожидали, что переход к новому политико-экономическому строю достаточно скоро даст благоприятные экономические результаты, рывок экономического развития, но в то же время они понимали, что скоростная индустриализация не может быть осуществлена лишь силами России. Большевики полагались на революционный взрыв в Германии – гиганта европейской экономики; тогда социалистическая Германия поможет социалистической России. (Как и всякая надуманная схема, эта тоже прошла весь путь от экзальтированного ожидания, зафиксированного в июльской программе РКП (б) 1917 г., до мрачного разочарования.)

Важно особо подчеркнуть следующий факт: после октября 1917 г. государственный аппарат в России несравнимо более плотно контролировал связи с другими государствами; в частности, внешняя торговля осуществлялась лишь под государственным наблюдением. Количество западных фирм, работавших в России, резко сократилось.

Большевики сместили все понятия в системе отношений России с Западом. Текущее состояние дел в Европе они считали временным, ожидая социального взрыва. Строго говоря, марксизм между Марксом и Лениным оценивал международную дипломатию как пустое занятие накануне Судного дня пролетарской революции.

Россия должна идти вперед, ведомая самой передовой теоретической мыслью германской социал-демократии. Следует лишь дождаться социального переворота в Германии. Для Ленина германская революция была «неизмеримо важнее нашей» [101], и ради нее можно пожертвовать национальными интересами государства, главой правительства которого он являлся. По его мнению, Россия была лишь передовым отрядом мирового революционного пролетариата, существующим сепаратно «лишь ограниченный, возможно очень короткий период… Нашим спасением от возникших трудностей является революция во всей Европе» [101]. Но случилось так, что западные коммунистические партии стали не авангардом, а арьергардом русского коммунизма.

Теоретически большевики не беспокоились и о границах государства, полагая, что это «временное наследие прошлого», Член французской военной миссии Ф. Антонелли разъяснял Западу, что для большевиков «не важно, например, отдана ли Литва или нет Германии. Что действительно важно, так это то, будет ли литовский пролетариат участвовать в борьбе против литовского капитализма» [126]. Ленин «не тот социалист, который не пожертвует своим отечеством ради триумфа социальной революции» [52]. Едва ли нужно доказывать, что строить будущее своей страны на таком, основании было опрометчиво, недальновидно. Соратники из России и Германии могли обниматься в Циммервальде, но нельзя было утверждать, что германские социал-демократы займут позицию «поражения своей страны».

Не стоит упрекать Ленина в отсутствии кругозора и реализма. Уже через два года, убедившись, что страны Центральной и Западной Европы не пойдут по пути рискованного социального эксперимента, Ленин изменил и политику России, встав на путь экономического подъема собственной страны. Этот человек удивительным образом сочетал фанатическую веру в социалистическое учение с реализмом в конкретной политике.

Большевики на самой ранней стадии поняли, что при всем желании они не могут расстаться с царистским прошлым. Россия живет в исторических обстоятельствах, складывавшихся столетиями, и вокруг революционного Петрограда – не политический вакуум, а огромная держава с колоссальной инерцией. Ленин и его соратники очень скоро столкнулись с проблемой национального выживания, имевшей лишь косвенное отношение к марксистской догме. Многовековую направленность развития России не мог изменить ни один декрет. Стало ясно, что никакая нация, даже в революционной фазе своего развития, не может порвать связи с прошлым, игнорировать мудрость государственных деятелей прошлого, груз исторических реалий.

Октябрьская революция, по мнению Дж. Кеннана, «оживила традиционное русское чувство идеологической исключительности, дала новую опору государствам и их представителям, дала новое основание для дипломатической методологии, основанной на наиболее глубоком чувстве взаимного антагонизма» [331].

Новые вожди России ставили перед собой универсальные цели, обстоятельства заставили их безотлагательно действовать в национальных рамках – в Брест-Литовске им пришлось решать не интернациональные задачи, а национальные.

А. Берген, ответственный в германском министерстве иностранных дел за революционную подрывную деятельность, 1 декабря 1917 г. представил Вильгельму II общую оценку германской политики на Востоке: «Россия предстала перед нами как слабейшее звено в противостоящей неприятельской цепи; задачей стало постепенное ослабление ее и, по возможности, ее отрыв. Это и было целью разрушительной работы, осуществленной нами за линией фронта в России, где акцент был сделан на поощрение сепаратистских тенденций и поддержку большевиков» [192]. Но немцы понимали, что даже революционной России будет трудно отказаться перед всем миром от союза с Антантой. Поэтому, не доверяя грубой силе, они решились на переговоры в Брест-Литовске.

Номинально немцы выдвинули на переговорах лозунг «Мир без аннексий», но, как признал в своих поздних (1948) мемуарах глава германской делегации Р. фон Кюльман, «использование права на национальное самоопределение должно было подорвать всякий смысл пункта о мире без аннексий… Мой план заключался в том, чтобы вовлечь Троцкого в чисто академическую дискуссию относительно права на национальное самоопределение и возможности применения этого права на практике, чтобы получить посредством применения этого права все территориальные уступки, которые были нам абсолютно необходимы» [271]. Пункт об отказе от аннексий несомненно воодушевлял большевиков. Но, по воспоминаниям генерала Гофмана, представлявшего военную элиту Германии на переговорах в Брест-Литовске, стоило немцам зачитать свои условия, как «Иоффе замер, пораженный открывшимся, затем он взорвался от возмущения. Каменев был в ярости, а Покровский, весь в слезах, спрашивал: «Как вы можете говорить о мире, отторгая от России 18 губерний?» [231]. От большевиков, пишет немецкий историк ф. Фишер, требовали «признать в качестве выражения народной воли искусственные жесты, произведенные в Польше, Литве, Курляндии и части Эстонии и Ливонии. К примеру, ливонские и эстонские рыцари 30 декабря 1917 и 27 января 1918 г. объявили под давлением германской армии о своем отделении от России» [369].

Верховное немецкое командование ставило вопрос более жестко. Его представитель генерал П. фон Бартенверфер еще 25 октября 1917 г. особо подчеркивал значение Украины, где добывали до 70 % угля и руды, производили треть сельскохозяйственной продукции России. Потеря именно этого региона была бы решающим ударом по России. Генерал Э. Людендорф 27 декабря 1917 г. потребовал подписания сепаратного договора с Украиной немедленно по прибытии любой украинской делегации. Таковая в составе двух неизвестных молодых людей, претендовавших на представительство Украины, явилась в Брест-Литовск 1 января 1918 г. 9 февраля немцы подписали с ними сепаратный мирный договор. Глава коммерческого департамента министерства иностранных дел Германии Бусше 14 июня 1918 г. определил украинскую политику Германии следующим образом: «Задушить все прорусские федералистские тенденции, полностью овладеть коммуникациями» [369].

И Германия не выполняла Брест-Литовские договоренности. В марте 1918 г. Германия и Австро-Венгрия разделили зоны влияния над черноморскими портами. Австрийцы получили Мариуполь, а Германия. – Николаев, Херсон, Севастополь, Таганрог, Ростов, Новороссийск и южное побережье Кубани. Вопреки Брест-Литовскому мирному договору немецкие войска оккупировали Крым. Генерал Людендорф хотел, чтобы в Крыму жили немецкие колонисты с Волыни, Волги, Кавказа, из Сибири. Но министерство иностранных дел Германии было против этой идеи: немецкие колонисты будут лучше служить интересам Германии, «если будут распределены по всей России, действуя повсюду как политический и экономический фактор в нашу пользу». «Меморандум германского МИДа гласил: «Мы потратили миллионы для создания прогерманского кавказского государства в качестве моста для проникновения в Центральную Азию» [192].

На конференции в Спа 11 мая 1918 г. вожди Германии пришли к выводу, что «ни при каких обстоятельствах Северный Кавказ не должен быть воссоединен с Россией… Мы могли бы присоединить к себе богатый экономический район с огромными запасами нефти, минералов и сырья… Возможность овладения этой землей может не повториться в течение сотен лет». К лету 1918 г. германская армия вышла далеко за эти пределы, достигнув Закавказья. Немцев не остановило даже убийство посла В. Мирбаха в Москве и фельдмаршала Эйхгорна в Киеве. Кумулятивную мудрость немцев сформулировал в августе 1918 г. генерал Людендорф: пусть красные и белые ослабляют друг друга; в этом случае победитель, кто бы это ни был, будет зависим от Германии.

В специальном письме атаману Донского казачества Вильгельм II обрисовал план раздела России (после отторжения Польши, балтийских провинций и Закавказья) на четыре независимых государства: Украина, Юго-Восточная Лига (территория между Украиной и Каспием), Центральная Россия и Сибирь [397]. Канцлер Г. Гертлинг заявил, что грядущая экономическая война с Западом может быть выиграна лишь в случае германского доминирования над Россией: «Россия должна стать нашим экономическим доменом… Наше экономическое доминирование в России является абсолютной необходимостью» [192].

Детально политику германского всемогущества сформулировал 21 августа 1918 г. канцлер П. Гинце: «Чего мы желаем на Востоке? Военного паралича России. Большевики это делают лучше и более надежно, чем любая другая русская партия». Людендорф ожидал хороший «солдатский материал» из Грузии, кайзер надеялся на кубанских казаков. Штреземан: «Получив российские ресурсы, мы становимся неуязвимыми… Когда наши враги увидят, что мы сотрудничаем с Россией, они оставят все надежды победить нас экономически и в бою» [192].

При этом германская элита испытывала страх перед будущим. Скажем, столь активный в определении российской политики Германии посол в Швеции В. Люциус убеждал официальный Берлин не нарушать Брест-Литовский договор: «Мир с Россией может держаться лишь на основе ее страха перед Германией. Славяне всегда будут ненавидеть нас и останутся нашими врагами». Кюльман соглашался с этим: «Территориальные потери, от которых страдает Россия, особенно тот фактор, что она оказалась отрезанной от Балтики и Черного моря, вынудит любое более консолидированное правительство России стремиться к возврату утерянных территорий». Гинце делает еще один шаг в развитии той же логики: «Мы должны укреплять приграничные народы в свете неизбежности войны, с которой восстановленный российский колосс рано или поздно выступит против нас». По мнению германского историка Ф. Фишера, «новый германский порядок в Восточной Европе «обрубал Центральную Россию слишком резко, отрицая историческую реальность России» [192].

Крах тысячелетнего государства

В последующие месяцы 1918 г. историческое бытие России было поставлено под вопрос. На месте величайшей державы лежало лоскутное одеяло государств, краев и автономий, терявших связи между собой. Центральная власть распространялась по существу, лишь на две столицы. Треть европейской части страны – Прибалтику, Белоруссию, Украину – оккупировали немцы. На Волге правил комитет Учредительного собрания, в Средней Азии – панисламский союз, на Северном Кавказе – атаман Каледин, в Сибири – региональные правительства. Великая страна лежала в руинах.

Россия вступила в полосу гражданской войны; 170 млн ее жителей испытали все зверства, до которых способен пасть человек.

Россия уже не смотрела на Запад, который самостоятельно решал проблему своего противоборства с Германией, а Россия превращалась в объект этого противоборства. Впервые со времен Золотой Орды Россия перестала участвовать в международных делах. Впервые со Смутного времени внешнее поражение наложилось на внутренний хаос. Впервые за 500 лет у русского государства не было союзников. Наоборот, окружающие страны уже делили русское наследство.

Большевики, западники по сути своей теории, оказались в конечном счете самыми большими изоляционистами, поскольку считали, что связи с Центральной и Западной Европой возможны только при условии победы там братской социал-демократии. Но политические миражи рано или поздно развеиваются. И Советской России удалось создать такую российскую «самобытность», о которой не мечтали и славянофилы. Западная модель развития была отвергнута – установлена новая форма правления, опубликованы секретные договоры, создан подрывной III Интернационал, новая власть отказалась платить заграничные долги.

Это был психологический отрыв от петровской парадигмы. Внутренняя ориентация царского образца уступила место жесткому антизападному курсу. Практически исчезло противоречие между внешней политикой (прозападной прежде) и внутренней.

Пожалуй, прав Т. фон Лауэ: «…большевистская революция… представляла собой… прорыв в глубочайших амбициях русского эго. Несогласные с простым отрывом от старой зависимости, большевики сразу же универсализировали свой успех, объявив себя авангардом социалистической мировой революции. Настаивая на прогрессе, осуществленном с созданием советских политических институтов, они пока еще признавали отсталость России. Но со временем осторожность была отброшена, и утверждение своего превосходства становилось все более настойчивым, пока при Сталине Советский Союз не был провозглашен высшей моделью общества» [277].

Взаимоотношения большевиков с Западом

В своем Декрете о мире Ленин даже не упомянул о Соединенных Штатах, обращаясь только к Британии, Франции и Германии как «к трем сильнейшим государствам, принимающим участие в текущей войне». Видимо, Ленин, никогда не бывавший в Америке, представлял ее реалии как некое продолжение британской действительности, с которой он был знаком по лондонской эмиграции. Из вождей русской революции только Л. Троцкий имел некоторый американский опыт. Живя на 162-й улице Манхэттена (в «рабочем районе Нью-Йорка», по его словам), он занимался «деятельностью революционного социалиста». Но этого не было достаточно для понимания растущего гиганта Запада. Несколько посещений нью-йоркской библиотеки едва ли позволили понять природу США как политического общества; кроме того, Троцкий предпочитал следовать скорее логичным догмам, чем анализировать сложную реальность Соединенных Штатов, которые к тому времени аккумулировали половину материальных богатств мира.

Что думали о своих отношениях с Западом большевики? Л.Д. Троцкий писал 30 октября 1917 г.:

«По окончании этой войны я вижу Европу воссозданной не дипломатами, а пролетариатом. Федеративная Республика Европа – Соединенные Штаты Европы – вот что должно быть создано. Национальной автономии более чем достаточно. Если Европа останется разделенной на национальные группы, тогда империализм снова начнет свою работу. Только Федеративная Республика Европа может дать миру мир» [102].

Россия стала силой, способной сокрушить Запад; она нашла сторонников на Западе, расколола Запад по социальному признаку. Наполеон предсказывал такую возможность еще в 1816 г., Н.Я. Данилевский – в 1871 г., О. Шпенглер – в 1918 г. Под знаком этой возможности прошла большая часть XX в. – с 1917 по 1991 г. В России возникла, оформилась и стала доминировать антизападная, антипрометеевская идеология. Ее провозвестниками были критики западного рационализма – славянофилы, затем эстафету перехватили анархисты и эсеры. Марксисты свели антикапиталистическую совокупность в подлинную всеобъемлющую систему.

Итак, отношения Октябрьской революции к Западу складывалось из постулатов славянофилов, евразийцев, социал-революционеров, панславистов, социал-демократов всех оттенков, желавших строить социалистическое общество мирового, а не ограниченного западного масштаба. Националисты призывали Россию сплотиться против враждебной Европы, коммунисты призывали пролетариев всех стран сплотиться против Запада как цитадели капиталистической эксплуатации.

Угроза коммунизма была первой угрозой Западу после нескольких веков мира. Эта угроза была тем реальнее, чем серьезнее Ленин и Троцкий призывали к мировой революции. Левые социал-демократы в ответ на эти призывы создавали эффективные коммунистические партии, солидарные с Москвой и координирующие свои действия с Коминтерном. Большевики жили в своем социальном измерении – для них Европа была и привлекательна (местоположение крупнейших социал-демократических партий), и ненавистна (как оплот господствующей над миром буржуазии).

Российская проблема Запада

После победы в Первой мировой войне западные державы, опасаясь новой России, выработали такие условия перемирия, согласно которым Германия могла задержать эвакуацию свои войск с огромных территорий Востока – Закавказья, Украины, Белоруссии, Прибалтики – и оставить на этих территориях пять тысяч пулеметов, чтобы осуществлять контроль над территориями, «пораженными большевизмом». Только французы, над которыми довлела германская утроза, выступали за скорейшее возвращение немецких войск в национальные пределы. Но французы не могли реально противостоять объединенному давлению американцев и англичан: статья 12 соглашения о перемирии, подписанного в Компьене 11 ноября 1918 г., предусматривала эвакуацию немецких войск с востока только после того, как западные союзники «сочтут момент подходящим, учитывая внутреннюю ситуацию в этих странах».

Германская сторона быстро поняла, что может использовать страх Запада перед коммунистической Россией, и начала дипломатическую игру, которая длилась, по существу, до 1939 г. Вероятно, первым на Западе увидел этот новый элемент международных отношений французский премьер-министр Ж. Клемансо – уже в ноябре 1918 г.

На краткое время у обеих сторон, противостоявших в Первой мировой войне, совпали интересы – обе стороны хотели задержать немецкие войска на оккупированных территориях России. Страны Антанты приготовились перенять у Германии контрольные функции на Кавказе и в балтийских провинциях. Британский флот подошел к побережью Черного и Балтийского морей, готовый оказать содействие местным сепаратистским силам.

Финал Первой мировой войны

По мнению У. Черчилля, окончание Первой мировой войны и два последующих года были для Запада связаны «с русской проблемой». Отношения России и Запада превратились в главную тему реконструкции послевоенной Европы. Стало ясно, что Россия при всем ее ослаблении непременно останется в числе крупнейших держав и изменить этот историко-географический факт невозможно. Каким бы ни был конечный результат Гражданской войны, какими бы ни были территориальные потери России, ее нельзя было считать второстепенной державой, и Западу следовало признать это обстоятельство.

Увеличивая территории Польши и Румынии за счет России, помогая Германии, обращаясь к «белой» стороне в русском споре, Запад всегда осознавал, что Россия вопреки всему в той или иной форме восстанет и потребует свое историческое наследие.

Даже утверждения Клемансо, что Россия своим предательством в Брест-Литовске сама лишила себя прав державы-победительницы, не помогли западному общественному сознанию забыть о десятилетиях союза, о трехлетней жесточайшей совместной войне, о мужестве и жертвах России в 1914–1917 гг., которые превосходили жертвы всех ее союзников, вместе взятые. Одна эта память исключала возможность максимальной антирусской мобилизации Запада, полномасштабного наступления на Россию с целью изменения ее политического режима. В случае такой мобилизации возникал вопрос о том, кто придет на смену социальным радикалам и каковы будут претензии альтернативных политических сил России. Царизм потребовал бы не только все наследие Империи, но и проливы, потребовал бы Константинополь. Конституционные монархисты потребовали бы восстановления унитарного государства, а республиканцы – восстановления России в прежних границах при минимальных уступках автономистам. Социал-демократы типа Керенского дали бы больше прав сепаратистам, но в случае крупных изменений они бы применили силу.

Важно отметить, что, несмотря на все усилия по возвращению в русскую столицу «нормального правительства», Запад ни во внутренних дискуссиях, ни во внешних политических заявлениях в ходе Парижской мирной конференции не назвал законным провозглашение независимости Финляндии, Украины, прибалтийских государств, закавказских республик. Если в Берлине поддерживали создание независимых государств на этих территориях, то в Лондоне, Вашингтоне и Париже пока еще считали новое политическое устройство территории России ее внутренним делом.

Особую позицию занимала прежняя ближайшая западная союзница России – Франция. После подписания Компьенского перемирия с немцами Клемансо волновала не борьба с политической доктриной большевизма, а реальная возможность заполнения Германией образовавшегося в России силового вакуума. Клемансо в решающем 1918 г. не говорил о большевизме как о заразной идеологической болезни, его не беспокоило «заражение Европы», он скептически слушал размышления на этот счет Вильсона и Ллойд Джорджа, которые сводили дело к предоставлению Германии роли санитара. Клемансо не верил в победу большевизма в Германии, а предположения такого рода считал блефом, порожденным правящим классом Германии, готовым использовать «русскую карту» в борьбе против стран Западной Европы. Клемансо тогда полагал, что угрозу Франции представляет не Россия, какие бы цвета политического спектра она ни принимала, а прусский милитаризм, Германия, не отказавшаяся от идеи гегемонии в Европе.

Но Россия, слабея в Гражданской войне, теряла свою значимость для Парижа. Перед Францией вставал вопрос: кто может заменить Россию в роли восточного противовеса Германии? Уже в первые дни 1919 г. французы пришли к выводу, что длительное ожидание консолидации России, способной противостоять Германии, опасно, что выбора фактически нет и нужно ставить на Польшу. На открывшейся 12 января 1919 г. Парижской мирной конференции Париж выдвинул идею «санитарного кордона» по отношению к России. Новый поворот французской политики укреплял позицию Польши и Румынии за счет России.

Ни одна из западных стран не выдвинула идеи приглашения большевистского правительства на мирную конференцию в Париже. Французский министр иностранных дел А. Пишон заявил, что участники конференции не признают и не позовут в Париж ни представителей Москвы, ни представителей Омска. «Группа десяти» согласилась неофициально выслушать двух деятелей прошлого – министра иностранных дел царского кабинета С.Д. Сазонова и первого председателя Временного правительства князя Г.Е. Львова. Но при этом Ллойд Джордж, например, не хотел, чтобы вопрос о представительстве рассматривался вне контекста общей политики Запада в отношении России. «Избирать самим представителей великой державы противоположно всем принципам, за которые мы сражались. Возможно, что большевики не представляют Россию. Но определенно, что князь Львов, как и Б.В. Савинков, также не представляют ее» [57]. Лидеры Запада пришли к выводу, что было бы ошибкой заключать мир с Сибирью, представлявшей собой половину Азии, и с Россией – половиной Европы.

Но британское правительство выработало политику, более последовательную и энергичную, чем метавшаяся вокруг германского вопроса Франция. В Лондоне полагали, что фактическое ослабление России потенциально угрожало обескровленной Франции, однако соответствовало интересам Британии, для которой раскол России гарантировал безопасность важнейших северных своих владений.

Британский министр иностранных дел Дж. Бальфур 3 декабря 1918 г. записал в дневнике, что с точки зрения Британии «нежелательно видеть границы России прежними в Финляндии, балканских странах, Закавказье и Туркестане». В целом Британия «должна использовать огромные преимущества, предоставляемые открытием Балтийского моря для снабжения наших друзей военными товарами, воспользоваться открытием Черного моря для оккупации необходимых нам портов на восточном берегу» [197]. Лондон сразу же признал независимость Финляндии, прибалтийских государств, именно он подталкивал закавказские новоформирования к самоутверждению.

Президент США Вильсон в вопросе о целостности России сначала придерживался срединной позиции, но, видя «краснобелый тупик», согласился с французами в том, что Польша приобретает особое значение и ее следовало укрепить «освобожденными польскими военнопленными, оружием и амуницией» [384] и, кроме того, поддержать новый антирусский бастион – Румынию. Трем прибалтийским провинциям должен оказать помощь балтийский флот Британии; следует также помочь «соглашению между финнами и карелами» [384] и удержать за собой Архангельск.

К марту 1919 г. Запад послал на границы России до 1 млн солдат (200 тыс. греков, 190 тыс. румын, 140 тыс. французов, 140 тыс. англичан, 140 тыс. сербов, 40 тыс. итальянцев). Сторонники интервенции всегда находились в тисках явного противоречия: они утверждали, что большевики представляют анархию, не способны руководить страной, не имеют массовой поддержки [167], но в то же время говорили, что для сокрушения большевизма необходима мобилизация всех сил Запада, так как мощь большевизма угрожающа. Именно на этой основе была создана концепция Восточной Европы как кордона Запада после Первой мировой войны.