Текст книги "Запад и Россия. История цивилизаций"

Автор книги: Анатолий Уткин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 44 (всего у книги 51 страниц)

Глава шестнадцатая
«ХОЛОДНЫЙ МИР»

Случилось так, что Россия вышла из советского периода с такой внешнеполитической доктриной, которая не только отвергала империю, но и, как Турция до нее, поставила задачу стать частью Запада своим наивысшим приоритетом в своем подходе к внешнему миру. Но эта первоначальная внешняя политика не смогла, по крайней мере в своей первоначальной форме, пережить первые же годы постсоветской эры.

М Мандсльбаум (1998)

Преемственность стратегии США

Маятник истории сделал огромное колебательное движение на Запад, разрушив на своем пути КПСС, СССР, СФРЮ, ЧСФР, ОВД, СЭВ (не говоря уже о менее значимых структурах), но не достиг трех желанных для новой России высот – подключения к технотронной цивилизации, повышения жизненного уровня, свободы межгосударственного перемещения. Но какой бы ни была амплитуда движения маятника, всегда наступает обратное движение. И мы живем сейчас в мире обратного движения маятника – от «планетарного гуманизма» к осознанию мирового эгоизма, тщетности примиренческих потуг, наивности самовнушенных верований, важности национальных интересов, своекорыстия внешнего мира. Постараемся определить ту точку, которую в своем обратном движении проходит маятник. Единения с Западом не получилось, но неизбежен ли «холодный мир»? В традиционной оппозиции «Россия – Запад» произошло, видимо, необратимое изменение значимости компонентов.

Америка вышла на мировые просторы в ходе Второй мировой войны. Весьма быстро и неожиданно для себя Америка стала безусловным лидером Запада. Теперь Соединенным Штатам стало нужно создать свою стратегию господства Запада над миром, а Америки – над Западом. Размышляя в архитектурно вычурном здании американского посольства на Манежной площади, Дж. Кеннан пришел в конце 1945 г. к выводу, что нельзя допустить попадания в руки русских трех регионов Земли: Соединенного Королевства, долины Рейна и Японских островов [204]. Установив контроль над этими зонами, американцы методично довели дело до 1991 г. Главными вехами на этом пути были Бреттон Вудс, «план Маршалла», создание НАТО.

Однако эффективная интерпретационная доктрина Кеннана ушла в историю вместе с холодной войной. И теперь, в конце века, становится ясно, что, если бы именно агрессивность Советской России являлась причиной глобальной вахты Соединенных Штатов, то, одержав победу в холодной войне, Вашингтон не упустил бы шанса снять с себя бремя. Однако уход СССР в небытие не произвел разительных перемен. США не «закрыли» НАТО, не увели легионы из Германии, Кореи, Японии, не возвратили к своему побережью флоты, контролирующие мировую акваторию, не сократили свой военный бюджет (уменьшившийся с 310 до 260 млрд, долл., он постепенно возвращается к прежним параметрам). Введенные в мае 1997 г. в федеральный бюджет четырехлетние военные расходы – наилучшее свидетельство того, что Пентагон находится на автопилоте холодной войны (на 1999 финансовый год предусмотрены расходы в 270 млрд долл.). Американская стратегия базируется на присутствии 100 тыс. американских военнослужащих в Европе (сенатор Мойнихен: «Они стоят как римские легионы»), такого же числа в Азии (согласно так называемому Докладу Ная, этот уровень будет поддерживаться в Азии еще как минимум 20 лет); 25 тыс. – на Ближнем Востоке, 20 тыс. – в Боснии, на постоянной готовности – 12 авианосных групп, на постоянном патрулировании в нефтяной кладовой мира – Персидском заливе и в проливе, отделяющем Тайвань от материка; на авиационном патрулировании Северного Ирака и Югославии. Страна, которая сама признает, что ей никто не угрожает, содержит огромную сеть баз по всему миру и в 1997 финансовом году расходовала на военные закупки на 76 млрд долл, больше, чем военный бюджет любой другой державы [382].

Силовые возможности США трудно переоценить. После семи лет непрерывного экономического бума их валовой национальный продукт приближается к 9 трлн долл. Военная мощь страны превосходит совокупную военную мощь десяти следующих за ними крупнейших держав мира. Америка входит в важнейшие союзы. НАФТА обеспечивает их преобладание и растущий вес в Западном полушарии. Североатлантический союз (7,5 млн военнослужащих) не имеет конкурентов на нашей планете. Даже самые осторожные пессимисты признают, что несказанно благоприятное стечение обстоятельств гарантирует Америке как минимум двадцать лет безусловного мирового лидерства. Что будет далее, не смеет предсказать ни один футуролог, но нет оснований не верить тому, что не прошедший, а наступающий век будет подлинно американским.

Противников пока не видно даже на горизонте. Страхи 1980-х гг., что Япония и Западная Европа развиваются быстрее, ушли в прошлое. «Во всех практических смыслах, – размышляет американский аналитик Р. Стил, – Америка неуязвима. Ей не грозит никакое вторжение. У нее нет врагов, желающих ее крушения. Она не зависит от внешней торговли… Она кормит себя сама. Она имеет союзников и при этом не зависит от них – никогда не зависела от них даже в годы холодной войны. Соединенные Штаты распространили сеть военных баз – и созданы эти базы не ради самозащиты» [353]. «Никогда со времен Древнего Рима, – пишет американский политолог Ч. Мейнс, – отдельно взятая держава не возгзьпшалась над международным порядком, имея столь решающее превосходство» [292]. На долю США выпала феноменальная удача. Как пишет американский исследователь М. Уокер, «расходуя всего 250 млрд долл, в год, Соединенные Штаты обретают военное доминирование, равное совокупной океанской мощи Паке Британники и военной мощи имперского Рима периода его расцвета» [403].

Американские интерпретаторы, потеряв фиговый листок холодной войны, реалистично характеризуют сущность внешней политики своей страны. Лучший исследователь современной дипломатической истории Дж. Л. Геддис: «Не многие историки готовы отрицать сегодня, что Соединенные Штаты были намерены доминировать на международной арене после Второй мировой войны, задолго до того, как Советский Союз превратился в антагониста» [206]. Консультант исследовательского центра «РЭНД корпорейшн» К. Лейн: «Советский Союз был значительно меньшим, чем это подавалось ранее, фактором в определении американской политики. На самом же деле после Второй мировой войны творцы американской политики стремились создать ведомый Соединенными Штатами мир, основанный на превосходстве американской политической, военной и экономической мощи, а также на американских ценностях» [274].

Стратегия мирового преобладания

Американские специалисты по национальной безопасности стали глобальными менеджерами. Годы холодной войны создали в США огромную армию профессионалов – государственных чиновников, шпионов, комментаторов, ученых из военных отраслей, инженеров-специалистов военных компаний, чьи карьеры и жизни зависели от наличия адекватного соперника, противостоящего Америке. «Что прикажете делать? – спрашивает Р. Стил. – Распустить этот аппарат, нанести сокрушительный удар по главным отраслям национальной экономики, включая направляемые государством высокотехнологичные отрасли, уничтожить источник национальной мощи? Или найти новую причину существования этого аппарата и избежать безработицы миллионов людей? Ответ очевиден» [316].

С полным основанием американские теоретики полагают, что, «несмотря на все риторические ухищрения, широкое определение американской политики в отношении внешнего мира остается тем же, что и в прежние десятилетия» [178]. Никогда США не согласятся с положением primus inter pares в многополярном мире. «Нравится вам это или нет, – констатирует Дэвид Каллео, – США будут продолжать играть роль гегемона в Европе и в Азии» [154].

Лагерь тех, кто быстрее других осознал «однополярность» возникающего мира, возглавляет, пожалуй, Ч. Краутхаммер, который уже зимой 1991 г. озаглавил свою статью в «Форин Афферс» эвристически: «Момент однополярности» [271]. Название изданной тогда же книги Дж. Ная – «Обреченные (разумеется, США. – А.У.) вести за собой». В ней мы читаем:

«Лидерство самой могучей державы укрепит глобальную взаимозависимость. Если Соединенные Штаты замедлят мобилизацию своих ресурсов ради международного лидерства, полиархия может возникнуть достаточно быстро и оказать свое негативное воздействие. Управление взаимозависимостью становится главным побудительным мотивом приложения американских ресурсов, и оно должно быть главным элементом новой стратегии» [308].

Теперь, когда угас (за ненадобностью) идеологический спор, в холодном свете современной реальности стало ясно по меньшей мере одно: начиная с выхода во внешний мир в 1942 г. США фактически никого не сдерживают, а следуют определенной и решительной стратегии, которая имеет достоинства простоты и целеустремленности: мировое преобладание. Эта фраза была впервые официально употреблена в главном документе холодной войны, известном как СНБ-68 (1950), и с тех пор точнее других характеризует ту стратегию, для которой холодная война была лишь эпизодом. Речь идет о мировом преобладании над любыми силами (любым сочетанием этих сил) в целях контроля над международным развитием. Так что не будем предаваться самомнению: с Советским Союзом или без него Америка вышла бы на геополитические просторы и исчезновение яростно обличаемого противника ничего не изменило в сущности американского подхода к миру.

Словесное оформление стратегических усилий США после краха СССР пришло не сразу. После окончания холодной войны нашлось немало теоретиков, которых прельщают лавры нового Кеннана – стремление найти всеобъясняющую парадигму. Пиком лингвистической определенности президента Буша стало предупреждение: «Соединенные Штаты считают своим жизненно важным интересом предотвращение доминирования на территории Евразии любой враждебной державы или группы держав» [184]. Демократы Клинтона просто не могут игнорировать тот факт, что США – крупнейший экспортер мира, больше зависящий от экспорта, чем, скажем, Япония, что заграничные филиалы американских компаний владеют большей долей мирового экспорта, чем компании на американской земле, что четверть американского ВНП зависит от мировой экономики. Придя к власти, администрация Клинтона ввела термин «расширение зоны рыночной демократии». Находясь в Белом доме, президент Клинтон считал неоходимым сравнивать себя с Вудро Вильсоном, Гарри Трумэном, Теодором Рузвельтом и Франклином Рузвельтом – теми президентами, которые олицетворяют глобализм американской политики. Согласно принятому Пентагоном в 1992 г. директивному документу, «Соединенные Штаты должны предотвратить стремление крупных индустриальных наций бросить вызов нашему лидерству или попытаться изменить установившийся политический или экономический порядок» [380].

Вторая администрация Клинтона поставила во главу угла стратегию «вовлечения и расширения» [125]. Теоретическим вкладом М. Олбрайт явилось выражение: «Америка – это страна, без которой невозможно обойтись». Два члена Объединенного комитета начальников штабов – Ч. Крул (командующий морской пехотой США) и Дж. Джонсон (командующий военно-морскими операциями) так интерпретируют «доктрину Клинтона»: «Соединенные Штаты не могут позволить никакому кризису эскалировать в угрозу себе» [404]. Начальник штаба армии Д. Раймер охарактеризовал армию США как «силы быстрого реагирования для глобальной деревни». Термин «благожелательная гегемония» стал почти штампом. Обрела черты постоянной дискуссия о необходимости сохранить положение единственной сверхдержавы, не превращаясь при этом в мирового полицейского, что многократно увеличит напряжение на американские ресурсы.

Самодовольство и алармизм

Мировому лидеру – баловню фортуны угрожают два явления: подъем претендентов на статус сверхдержавы и резкая дестабилизация (хаос) в стратегически важных районах мира. Идентификация потенциальных претендентов-соперников стала одной из главных задач американской политологии. Мнения американцев о способностях различных стран обрести влияние неоднозначны.

Достаточно популярна беззаботная оценка: «Среди современных кандидатов на статус великой державы Япония занимает слишком антимилитаристскую позицию, Китай слишком слаб, Германия погрязла в европейских делах, в то же время Европа слишком разобщена, Бразилия и Индия слишком молоды, а восстановление какой-либо большой советской республики или Содружества Независимых Государств в целом настолько отложено в будущее, что не представляется предметом для беспокойства… С точки зрения американской безопасности, трудно представить себе возникновение угрозы, по меньшей мере, на протяжении ближайших 15–25 лет» [181].

Германия и Япония плотно связаны сетью договоренностей и отношений с Америкой [127]; на территории обеих стран размещены американские войска, и лишь чрезвычайное стечение обстоятельств может «высвободить и противопоставить» этих двух гигантов (воевавших с Америкой в уходящем веке) лидеру мирового сообщества. Япония, вызывавшая такую тревогу все 1980-е гг., перестала быть общенациональным пугалом. Дело не только в охватившем ее кризисе. Изменения претерпел менталитет страны. «Япония – меркантилистское, пацифистское общество, прямолинейно поглощенное самообогащением и полное решимости не повторять ошибки 1930-х годов. У нее нет амбиций больше, чем быть первым кредитором Америки, первым ее торговым партнером, первым инвестором и ее первым протекторатом» [353] – приходит к выводу Р. Стил.

Утешительно звучат утверждения, что «демократические страны не воюют друг с другом» [184]. Зачем Соединенным Штатам завоевывать Канаду, если они и без того имеют в ней (и в ее лице) все, что хотят иметь? [246] Многие американские специалисты на все лады обыгрывают тему «взаимозависимости», утверждая, что во взаимозависимом мире посягательство на место лидера попросту невозможно – все активные члены мирового сообщества слишком взаимосвязаны друг с другом.

Потенциальные конкуренты

И все же далеко не все в США так самодовольны. С. Хантингтон, например, обращает внимание на враждующие цивилизации. Американские исследователи П. Чоэт и Э. Луттвак ищут полюс противоборства в азиатском развитии. С. Эмерсон сосредоточился на исламском фундаментализме. Немалое число теоретиков увидели мировой контрбаланс в поднимающемся Китае. Р. Хаас усматривает угрозу не в ком-то, а в флюидности и непредсказуемости мирового развития [220].

Аргумент о невоинственности демократических государств не выдерживает исторического анализа. Равно как и то, что рыночная экономика якобы неотделима от демократии – ни Япония, ни Германия никогда не были либеральными рыночными экономиками американского типа. К. Уолтц полагает, что, если члены мирового сообщества испытывают страх в отношении друг друга, взаимозависимость лишь увеличивает вероятие конфликта [394]. Историк П. Кеннеди приводит слова англичанина, который, учитывая чрезвычайно интенсивный товарообмен между Британией и Германией в начале века, тем не менее сказал, глядя на дымящиеся трубы немецких заводов: «Каждая из этих труб – жерло пушки, направленное на Англию» [261]. Конкурирующие с Америкой экономики буквально ощетинились такими трубами.

Советник президента Клинтона по национальной безопасности Э. Лейк определил претендентов на роль потенциального противника так: «Крайние националисты и трайбалисты, террористы, организованная преступность, заговорщики, не считающиеся с соседями государства, и все те, кто хотел бы возвратить недавно ставшие свободными государства к прежнему состоянию» [353]. При столь широком определении потенциального противника подстраховка требует глобализации внешней политики, доминирования по всем азимутам. Кто, спрашивает Р. Стил, при таком определении «не враг США?» [353].

Не все конкуренты могут претендовать на роль реального соперника. Лидеры политологического истеблишмента убеждены, что лишь четыре страны могут при благоприятном для них стечении обстоятельств выйти из сферы опеки США и, расширяя собственную зону влияния, превратиться в самодовлеющие центры: Германия (валовой продукт – 2,2 трлн долл.), Япония (4,3 трлн долл.), Китай (1 трлн долл.), Россия (0,5 трлн долл.).

Не все американцы уверены в своих союзах, в системе опеки над Европейским союзом и Японией. Сотрудник «РЭНД корпо-рейшн» 3. Халидад так характеризует хрупкость союзнических связей:

«Вера в возглавляемые Соединенными Штатами союзы может быть подорвана, если такие ключевые союзники, как Германия и Япония, придут к заключению, что существующие соглашения неадекватны угрозам их безопасности. Она может быть также поколеблена, если в течение достаточно продолжительного времени Соединенные Штаты будут восприниматься как теряющие волю и способность защищать свои интересы» [264].

Прежний антагонист – Россия вошла в клинч внутреннего противостояния, потери ориентиров, национального смешения и потери воли у ее руководителей. Роль поставщика сырья ее унижает, роль участника технологической революции ею почти потеряна. Скоропалительный слом прежних структур лишил ее стабильности. Она пока не может найти внутренний мир по двум главным вопросам: 1) отношение к семидесятилетию коммунизма; 2) национальная идентичность россиян: отношение к новой границе, к 25 млн русских за пределами РФ, к прежнему статусу. Ее стратегическое оружие стареет, рынки ее промышленности сужаются, ее союзники (за единственным исключением) отвернулись. «Россия, – приходит к выводу Р. Стил, – глубоко раненное государство… ей необходимы десятилетия, чтобы восстановить хотя бы видимость прежней мощи. В течение длительного времени она будет «больным человеком» на дальних рубежах Европы, представляя собой скорее проблему, чем угрозу» [353].

Даже крайние алармисты в США не предвидят превращения страны, просящей займов МВФ и гуманитарной помощи, в соперника прежнего уровня. И все же. При всей слабости Российской Федерации, она все же единственная страна в мире, чей ядерный потенциал способен угрожать Соединенным Штатам. К такому заключению приходят многие американские аналитики. Намерения, ныне добрые, могут меняться; потенциал, всегда нейтральный, может стать орудием угрожающей политики [169]. «Враждебная Россия, если она войдет в союз с Китаем, создаст огромную проблему для Соединенных Штатов», – считает Д. Каллео, профессор университета Джонса Гопкинса.

Наиболее явственным потенциальным противником выглядит Китай; эта страна имеет максимальные шансы выйти в успешные конкуренты. Китай неизбежно вырастет в гигантскую ядерную державу, и чтобы сбалансировать эту угрозу, Соединенным Штатам придется платить все большую цену.

Но наибольшие шансы нарушить столь благоприятный для США статус-кво, по мнению западных политологов, у Китая. США, при всем их могуществе, не так много могут сделать в случае, если КНР продолжит свое самоутверждение. Да, Китай получает грандиозные преимущества благодаря доступу на американский рынок, к западным инвестициям, к западной технологии. Но, по большому счету, он вне пределов досягаемости США. Складывается впечатление, что если Пекин не сойдет с пути, ведущего его к доминированию в Восточной Азии, то на передний план в США выйдут силы, утверждающие, что нынешний курс опасен подъемом полуторамиллиардного по населению конкурента.

«Внутри стратегического сообщества США существует фракция, которая полагает, что Соединенные Штаты должны предотвратить подъем Китая к статусу мировой державы, стимулируя внутренние противоречия и, если это не поможет, прибегнуть к превентивной войне» [274].

Поиски оптимального курса

Антиамериканского ожесточения следует избежать. Противники алармизма утверждают, во-первых, что гегемония Соединенных Штатов может быть принята мировым сообществом, если покажет себя неагрессивной, благожелательной, приносящей блага. Соединенные Штаты должны действовать, учитывая интересы прочих членов мирового сообщества, что должно гарантировать от объединения соседей и конкурентов против Америки. Во-вторых, демократические, либеральные ценности Америки, ее обширное культурное влияние должны ослабить действие второго закона Ньютона – природа сделает исключение и действие в данном случае не породит противодействия. Министерство обороны США декларирует, что «наша фундаментальная вера в демократию и гражданские права придает другим нациям уверенность в благожелательности нашей военной мощи, стремлении к мирному демократическому процессу» [158].

Американская уверенность покоится на двух основаниях, которые при определенных обстоятельствах могут оказаться шаткими.

Первое. Не в природе суверенных государств отдавать свою безопасность в чужие руки. Сверхмощь одной страны в конечном счете катализирует опасения окружения. Дружественность сегодня не гарантирует дуужественность завтра. Свободные страны стараются гарантировать свое будущее не публично выраженными намерениями, а оценивая потенциал разрушительных действий. Намерения меняются, потенциал остается.

Второе. Решимость населения США платить цену (материальную, людскую) может ослабеть. Как считает Т. Дибель, «глобальная роль требует расходования чрезвычайно большого объема ресурсов, большого оптимизма и активизма… Обычно американцы чувствуют себя неуютно наедине с идеей, что их страна пользуется своим весом на всех земных просторах и просто укрепляя свою безопасность» [180]. Собственно, Корея и Вьетнам, Сомали уже показали, что народ США приемлет лишь ограниченную плату за всемогущество. Мир видел, как быстро ушли американцы при Клинтоне из Сомали, встретившись с людскими потерями. Синдром Вьетнама так и не был «похоронен в песках Персидского залива» (слова Дж. Буша). Есть цена, платить которую американский гражданин и налогоплательщик не готов даже ради глобального доминирования. Времена, когда жертвы (почти любые) воспринимались оправданными, ушли. По окончании холодной войны наметилось желание многих американцев перенести фокус национальных усилий с далекой заграницы на улучшение условий жизни внутри страны. Уже осенью 1991 г. 74 % американцев высказались за такое «возвращение домой» [365].

Есть все основания полагать, что в XXI в. границы прямых интересов США будут размыты еще больше даже по сравнению с непосредственно последовавшим за холодной войной периодом. Можно услышать голоса, вопрошающие, готова ли Америка воевать за румынские границы? За независимость Тайваня? За статус-кво в Кашмире, в Тибете, на межафриканских границах, из-за острова Спратли и Сенкаку, споров в Центральной Азии? Пошлют ли США авианосные соединения в Тайваньский пролив во время следующих выборов на Тайване? Есть все основания усомниться в этом. И Китай становится мощнее, и средний американец меньше беспокоится о китайском острове. «Невероятно, – пишет исследователь К. Лейн, – чтобы США сумели укрепить доверие к гарантиям безопасности (если таковые будут даны) в отношении таких стран, как Украина, балтийские страны и даже Тайвань, – каждое из которых может оказаться в зоне угрозы ядерного соперника» [274]. Американский налогоплательщик вовсе не видит смысла в тотальном, глобальном сдерживании статус-кво, и он не готов на материальные жертвы, о чем лучше всего свидетельствует подъем неоизоляционизма в 90-е гг.

При этом заметим, что один раз не выполненное обязательство способно подорвать веру в общую надежность лидера, а тогда суверенные страны пойдут своим путем.