Текст книги "Запад и Россия. История цивилизаций"

Автор книги: Анатолий Уткин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 51 страниц)

Германская ориентация

Для исторического опыта связей России с Западом в XIX в. в общем и целом характерна вражда Петербурга с очередным лидером Запада. В начале XIX в. Россия погубила Наполеона, а затем, во второй послепетровский период, в течение целого столетия была соперницей лидера Запада – Британии. Лондон беспокоила русская экспансия в Азии, безопасность северных подходов к Индии.

Стратегически Петербург активно опирался на Пруссию и Австрию, что как бы восстанавливало внугриевропейский баланс. Этому во многом способствовали династические связи российского двора. За Екатериной II последовали принцессы из Гессена, Вюртемберга, Бадена. Сестра прусского короля Фридриха-Вильгельма IV Шарлотта в 1817 г. стала женой будущего царя Николая I. Его брат Михаил был женат на вюртембергской принцессе. Три дочери Павла I и две дочери Николая I вышли замуж за германских принцев. (В молодости Бисмарк говорил: «Мы живем, как русские вассалы» [354].) Имея дружественную западную границу, Николай I проводил силовую политику на Балканах, в Закавказье, на Ближнем Востоке.

«Золотой век» русской культуры

Парадоксально, но именно в тот период, когда после кампании 1812–1814 гг. Россия, обогащенная поэзией Пушкина и прозой Гоголя, вошла в русло европейской культуры, Запад почти на столетие потерял к ней интеллектуальный интерес. Отчасти это объясняется тем, что в послеромантической Европе знаменем дня становится национализм с характерным самоутверждением и скептицизмом в отношении иных этносов, а отчасти тем, что с победой над Наполеоном пришло признание России как великой державы.

И до трехмиллионного потока эмигрантов из России в послеоктябрьский период Запад не столь уж много знал о «золотом» и «серебряном» веках русской культуры. До Первой мировой войны на Запад проникло лишь несколько шедевров русского духа: творения Толстого, Тургенева, Достоевского, несколько опер Чайковского. Практически неоткрытым оказался основной пласт всего созданного русскими талантами в 1814–1914 гг. Русская классическая живопись, русский символизм, русская поэзия, русская философия остались для Запада «терра инкогнита».

Николаевская, эпоха

Николай I, как и многие российские лидеры, произвел на Западе сильное впечатление: очень высокого роста, впечатляющего телосложения, быстрый и решительный в суждениях. Он покорил и британскую королеву Викторию. По ее мнению, этого монарха и человека нельзя было не любить: «Он – величайший из земных правителей». Но королеву удивляло, что этот правитель Европы, обладающий всей полнотой власти, смотрит на мир с такой меланхолией, не верит в пользу перемен, явно желает произвести на нее хорошее впечатление, нуждается в постоянном самоутверждении. В этом человеке не было ничего безмятежного; он как бы все время решал почти неразрешимую проблему. Этой проблемой было превратить державу, победившую Наполеона, в действительно зрелое государство.

Путешествуя по своей сугубо незападной стране, император все время чувствовал «незападность» своей власти. И признавая мир гоголевского «Ревизора» миром своей страны, он, по существу, пессимистически оценивал возможность решить задачу модернизации. Высокомерие и самоуничижение, очевидная невротическая реакция характеризовали не только императора Николая I, но и всю правящую прозападную аристократию. Лишь строгий порядок и безукоризненная симметрия (чего было так мало в громадной стране) по-настоящему волновали методический ум Николая. В армии он видел не бремя для всегда скудной государевой казны, а единственный элемент упорядоченности в огромной хаотичной структуре, ведь только на плацу крестьяне и офицеры-дворяне составляли единое целое.

Николая I по некоторым внешним признакам нередко сравнивали с Петром I: военная жилка, любовь к вооружению, страсть к военному порядку, приход к власти после внутреннего брожения и подавления восстания. Но Петр I открыл пути на Запад, в то время как Николай I постарался их закрыть. Если Петр интересовался всем практическим, то Николая привлекало все абстрактное, например произведения Гегеля он в Россию допустил легко, a-железные дороги – с трудом; его восхищали обсерватории, но не доменные печи. В своем правлении он считал ключевой опору на лояльных остзейских немцев.

Как пишет английский исследователь Э. Кренкшоу о дворянах того периода, «эти люди владели огромной и отсталой страной, стремясь при этом занять достойное место в Европе, претерпевшей огромные трансформации индустриальной революции. Они проводили значительную часть своего времени не в поисках эмпирических решений, основанных на здравом смысле, а в сравнении умозрительных записок, касающихся отвлеченных вопросов, часто с удивляющим мучительным самокопанием» [174]. В воспоминаниях члена Государственного совета Н.П. Балашова представлены вельможи, отчетливо осознающие «слабость и относительную отсталость всего в России» [280]. Российские университеты влачили жалкое существование, а дворянские умы постигали умозрительные системы самых отвлеченных западных философов. В эпоху железных дорог и пароходов министр образования князь П.А. Ливен писал царю, что задачей просвещения должно быть поддержание «горячей веры в подлинно русские консервативные принципы православия, самодержавия и народности, которые являются конечной опорой, дающей надежду на спасение, подлинный залог силы и величия Отечества» [280].

Государственная идеология

Правительству требовалась мобилизация позитивных сил и, чтобы избежать болезненного самоуничижения, были избраны «наступательные» лозунги. И хотя при Николае I российское общество молчаливо признало превосходство Запада, он официально противопоставил православие, самодержавие и народность российского государства декадентству Запада. Ревнители строгих нравов утверждали, что с Запада шли эгоизм, насилие, классовая ненависть, любовь к роскоши, моральный релятивизм. Символом построенного на таком фундаменте антизападничества стал министр народного просвещения С.С. Уваров (автор знаменитого лозунга «православие, самодержавие, народность), буквально царивший в русском образовании с 1833 по 1849 г.

Именно с целью скрыть очевидное отставание России ее государи (в данном случае Николай I) выдвигали теории, согласно которым Запад входит в полосу упадка, а в России царит социальная гармония, истинная духовная крепость (в противовес фальшивому либерализму Лондона и Парижа.)

В этот период действительно начался расцвет русской культуры, который (сознательно и бессознательно) использовался как аргумент в пользу утверждений о равенстве России и Запада в творческой сфере. Оригинальность и талант, в чем никто не отказывал восточноевропейской цивилизации, использовались как доказательство равенства западного и восточного обществ по критерию национальной эффективности. Это было преувеличением, лестным для правящих кругов России, но не соответствующим исторической истине. Можно сказать, что блестящая русская культура XIX в. как бы «анестезировала» остроту культурноцивилизационного шока от столкновения русского общества с более развитым Западом. Более того, у части официальной (и даже просвещенной) России появилась очевидная агрессия в отношении Запада. Именно при Николае I в России происходит отрицание идей Просвещения. Во главе интеллектуальной реакции становится Москва, противопоставлявшая себя Петербургу. Один из идеологов славянофильства К. Аксаков определил Петербург как «воплощение негативного в истории, которое не может создать ничего позитивного для России». В литературе после блестящего века Петербурга начинается культ Москвы, формируемый такими писателями, как Н.М. Загоскин. (Загоскин писал в 1840-е гг.: «Я изучал Москву в течение тридцати лет и могу сказать со всей убежденностью, что это не город, не столица, но целый огромный мир, целиком русский по своему характеру» [73].) Несомненно, Москва была особым миром. Но она не осознавала необходимость своего совершенствования. П.Я. Чаадаев говорил, что Москва – это город мертвых, где живая жизнь остановилась в слепом поклонении застывшим обрядам.

Именно в Москве после подавления польского восстания 1830 г. формируется мощное движение в пользу развития связей с Азией. Ранние славянофилы утверждали, что России пора подумать о гигантских азиатских просторах, где ее энергия получит более гарантированные результаты. Такие авторы, как Рафаил Зотов, начали восхвалять монгольских героев чингисхановской эпохи. В пьесе 1823 г. «Юность Ивана III» у русского царя появляется монгольский воспитатель. В 1828 г. публикуется антология монгольских поговорок. В обществе культивируется аристократическое презрение к обуржуазиванию Запада, к массовой западной прессе, «низведшей слово с трона», хотя знать говорила только по-французски.

«Мы должны овосточиться, стать больше Востоком, чем Западом» [73], – писал даже В.Г. Белинский. Разумеется, такие умы, как Белинский, не удовлетворялись примитивным обличением Запада. «Азия – это страна естественной непосредственности; Европа – это страна самосознания. Азия – страна созерцания; Европа – воли и разума» [73]. В Азии традиции и фатализм определяют социальные установления и отношения, индивидуум не имеет ценности, как и прав. Россия была изолирована от Европы, но она не могла не стремиться к ней. «Именно поэтому Петр действовал полностью в соответствии с национальным духом, приближая Россию к Европе и стараясь приглушить монгольские элементы самосознания… У Петра не оставалось времени: речь шла не о величии России в будущем, а о ее спасении в настоящем. Петр появился вовремя: четвертью века позже было бы поздно… Провидение знает, когда послать такого человека на Землю» [73]. Хотя после петровских реформ были Полтава и Бородино, но народ остался тем же, каким он был прежде. Петр не смог сделать того, что может сделать лишь Бог.

Николаевский режим: идеология самостоятельности

Уваров и другие советники убедили Николая I в необходимости интенсифицировать просвещение населения в понятной этому населению форме. Идеальным Уваров считал такое общество, где господствуют не личные достоинства и не рациональное его построение, а иерархия, когда управляют те немногие, кому доступно искусство управления. Его толстый «Журнал министерства народного образования» был своего рода заслоном от современных западных теорий.

Но не следует представлять Уварова неким мастодонтом православного изоляционизма. Субъективно своими идеями он намеревался укрепить место России в семье европейских народов; он был сторонником «здорового консерватизма» и отвергал либеральный секуляризм Французской революции. При всех своих изоляционистских схемах чрезвычайно образованный Уваров принадлежал к европейской культуре. Он переписывался с Гете, Шиллером, бароном Штейном, братьями Гумбольдтами, а в 1818 г. возглавил Российскую академию наук. В качестве министра народного просвещения (с 1833 г.) он лично никогда не демонстрировал враждебность к Западу. Единственное, в чем он был непреклонен, так это в отделении «подлинной Европы от фальшивой» (он ушел в отставку в знак протеста против подавления Николаем I европейских революций 1848 г.). Заметим, что просвещенный Уваров не следовал собственным принципам буквально. Он проповедовал православие, будучи атеистом, самодержавие – будучи либералом; проповедовал народность, хотя, как говорили, он не прочитал ни одной русской книги за свою жизнь, а писал только по-французски и по-немецки [324]. Но он хотел подчеркнуть «необходимость быть русским по духу, прежде чем стараться стать европейцем по образованию, необходимость совмещения неколебимой лояльности подчиненного с высшим образованием, с просвещением, принадлежащим всем народам и всем столетиям» [324].

Помимо Уварова следовать не интернациональной науке, не правам личности, а «народности» и «православию» призывали Николай Греч – протестант, чьи предки появились в России с временщиком Бироном; Фаддей Булгарин – католик, поляк, сражавшийся против русских войск в составе наполеоновских легионов; Осип Сенковский («барон Брамбеусс») – поляк, специализировавшийся в востоковедении. Конечно, не могли такие адепты государственной идеи сформировать некий «народно-западный» менталитет, патриотическое сознание.

В России после 1825 г. осуществлялась переориентация с французского просвещения на германскую упорядоченность и регламентацию. Женатый на прусской принцессе, Николай I был близок своим прусским родственникам – королям Фридриху-Вильгельму III и Фридриху-Вильгельму IV. Огорченный современник заметил: «Немцы завоевали Россию в то самое время, когда должен был завершиться процесс их собственного завоевания русскими. Случилось то же, что произошло в Китае с монголами, в Италии с варварами, в Греции с римлянами» [324]. Правящим слоем России немецкий романтизм и немецкая дисциплина были противопоставлены раскрепощенной энергии британцев и галлов.

Но действие рождает противодействие. Московский университет становится серьезным источником знаний; здесь преподавали М.Г. Павлов и Н.И. Надеждин, появились Т.Н. Грановский, Н.В. Станкевич, А.И. Герцен, В.Г. Белинский, К.С. Аксаков, М.А. Бакунин, М.Н. Катков – таланты, безусловно, европейского масштаба. Они считали главным событием русской истории петровское приобщение к Европе.

Петр, по словам Герцена, «…воплотил в своей персоне Европу, он поставил перед собой задачу европеизации России. У Германии был свой Петр, равно колоссальный и мощный. Германским Петром была Рефэрмация… Появление Петра было столь же необходимым, как и появление Лютера. Несомненно, Россия должна была двинуться вперед, она уже сделала первые шаги при Годунове, но у этого движения не было центра и ускоряющей силы. Петр создал и то и другое» [23].

Разумеется, Герцен отметил и кричащее противоречие:

Петр «…копировал шведские и германские своды законов, все, что можно было позаимствовать у свободной муниципальной Голландии в страну крестьянских общин и автократии. Но нечто неписаное, что ограничивало власти морально, инстинктивное признание власти индивидуума, право мыслить, право на истину не могло быть просто перенесено. Среди нас рабство росло вместе с образованием, государство росло и укреплялось, но отдельная личность не расширяла свои права; более того, чем сильнее становилось государство, тем слабее становилась отдельная личность» [23].

Чаадаев и его письма

Петр Яковлевич Чаадаев со страстью и талантом взялся за обоснование тезиса «ex occidente lux» – необходимости для России сближения с Западом. Во французском походе русской армии 18-летний Чаадаев открыл для себя Западную Европу. Выйдя в отставку, он поселился в Швейцарии и стал обозревать философский горизонт Запада. Встречи с В.Ф. Шеллингом расширили его представления об окружающем Россию мире, о смысле русской истории, о значении Запада для России. В 1836 г. он опубликовал первое из восьми философских эссе, посвященных исторической судьбе России. С этого началась «дуэль» славянофилов и западников, в которой Чаадаев выступил блестящим апологетом западничества.

Написанные по-французски письма Чаадаева не оставляют места сомнениям, на чьей стороне его симпатии. Чаадаев первым поставил вопросы: что значит Запад для России? И что Россия значит для Запада? Он убедительно указал на различие в историческом развитии двух регионов, определяющее характер их взаимоотношений.

В письмах Чаадаева было поставлено под сомнение наличие в истории России творческого начала. Россию он считал пока еще лишь фактом географии, а не мировой истории. Чаадаев придавал большое значение отторжению России от западного христианства. Отделение восточной церкви от западной отрезало Россию от Запада. «Мы не принадлежим ни к Западу, ни к Востоку, и у нас нет традиций ни того, ни другого… стоя между главными частями мира, Востоком и Западом, упираясь одним локтем в Китай, другим в Германию, мы должны были соединить в себе оба великих начала духовной природы: воображение и рассудок, и совмещать в нашей цивилизации историю всего земного шара. Но не такова роль, отведенная нам Провидением… (мы) одиноки в мире». Чаадаев говорил самые горькие слова о малости российского вклада в мировой прогресс: «Сегодня мы не что иное, как пробел в интеллектуальном порядке человечества» [115]. Он писал об увлечении обманчивой внешностью, о культурной бедности российской цивилизации.

«На протяжении последних трехсот лет Россия пыталась идентифицировать себя с Западом, признавая свое отставание от него. Величайший из наших царей, наша слава, наш полубог, начал для нас новую эру, сто лет назад он отринул старую Россию на виду у всего мира. Мы отставили все старые институты, выбросили традиции… он ввел западные идиомы в наши идиомы, он исправил буквы алфавита по западному стандарту, он презрел одежды наших отцов и одел нас в западные одежды, он дал новой столице западное имя, он выбросил старые наследственные титулы и ввел западные, он изменил даже собственное имя на западное, и с этого времени наши глаза глядят только на Запад… В своей руке Петр Великий нашел лишь чистый лист бумаги, и он написал на нем: «Европа и Запад»; с этого времени мы принадлежим Европе и Западу. Россия таким образом вступила на путь исторического развития… Я люблю свою страну так, как Петр Великий научил меня любить ее… Я думаю, что если мы следуем за другими, то это для того, чтобы превзойти их, не пасть ниц перед предрассудками, избежать их слепоты, их глупостей» [116].

Истина заключается не только в пользе заимствований:

«Нам незачем бежать за другими; нам следует откровенно оценить себя, понять, что мы такое, выйти из лжи и утвердиться в истине. Тогда мы пойдем вперед, и пойдем скорее других, потому что пришли позднее их, потому что мы имеем весь их опыт и весь труд веков, предшествовавших нам» [116].

Чаадаев был одним из самых видных идеологов западничества, но именно он создал критику, осуждающую примитивное западничество. Он в полной мере понимал трудности приобщения к Западу:

«Молодое поколение мечтало о реформах в стране, о системе управления, подобных тем, какие мы находим в странах Европы… Никто не подозревал, что эти учреждения, возникнув из совершенно чуждого нам общественного строя, не могут иметь ничего общего с потребностями нашей страны… Каково бы ни было действительное достоинство различных законодательств Европы, раз все социальные формы являются там необходимыми следствиями из великого множества предшествующих фактов, оставшихся нам чуждыми, они никоим образом не могут быть для нас пригодными» [116].

Это здоровое сомнение позволяет Чаадаеву смело критиковать примитивную практику прямого заимствования. Это «более Глубокий взгляд, нежели чисто просветительская уверенность, что политические или экономические достижения развитых стран могут быть прямо пересажены на почву обществ, отставших в своем развитии» [82].

Два эпизода русской истории представляются Чаадаеву критическими: окончание Смутного времени, когда был положен конец внутренним распрям и восстановлено национальное существование, и эпоха петровских реформ, так или иначе воспринятые народом. В этих исторических эпизодах (подчеркивает Чаадаев, которого иногда представляют чуть ли не ненавистником России) русский народ обнаружил удивительную способность встать на ноги, живительную способность преодолеть мрак отчаяния.

Но, по мнению Чаадаева, наиболее жизненное рождается не в народной массе, а приходит со стороны Запада. Возможно, такое отсутствие всемирно значимой истории – лишь залог блистательного будущего страны, и неучастие в европейском (авангардно-мировом) процессе избавило Россию от бесчисленных ошибок, заблуждений Запада. Может быть, ей суждено, войдя в процесс западного развития, указать верное его направление. В текущий момент Россия не готова к такому подвигу – «замутненное Аристотелем» православие неспособно избежать поворота к материализму. «Есть нечто в нашей крови, что отвергает всякий подлинный прогресс», – с горечью писал Чаадаев.

Чаадаев искал в регионе-авангарде вариант оптимального пути для России. Он колебался между католицизмом и современными ему версиями западного социализма. В них, вносящих в общество дисциплину и чувство цели, он видел выход для России.

Еще один получивший в России известность противник российской ортодоксии – философ и поэт В.С. Печорин, эмигрировавший в Ирландию и принявший там католичество. Он предрекал России великую судьбу, если будет реализована политика сближения с Западом, безусловного восприятия коренных идей Запада, включая религиозные. Размышляя в том же ключе, декабрист М.С. Лунин связывал будущее России с идеями Сен-Симона. (Он, как и Чаадаев, принял католичество.) Сен-Симон, ощущая свою значимость на Западе, поучал Лунина: «Со времен Петра Великого вы расширяете свои пределы; не потеряйтесь в бесконечном пространстве. Рим был уничтожен собственными победами» [37]. Одной из главенствующих в русском западничестве стала идея о том, что интенсивное развитие должно превалировать над экстенсивным.

В своем восторге перед Западом его российские приверженцы довольно быстро начали переходить всякие границы. Скажем, профессор Московского университета Н.И. Надеждин в исторических курсах 1830-х гг. называл Наполеона Цезарем нового времени, Шиллера – Вергилием, Шеллинга – Платоном, а русских – варварами, стучащимися в стены Нового Рима. Уничижительная интерпретация русской истории и места России в Европе не могла не вызвать соответствующую реакцию, иногда просто фантастического характера. К примеру, князь В.Ф. Одоевский в 1835 г. опубликовал своеобразное фупуэолопическое сочинение «Год 4338», в котором изображался мир, поделенный между Россией и Китаем. О Западе современникам этого мира будущего было известно только то, что Англия была продана с молотка на аукционе и покупателем стала Россия. Россией в изображенном будущем правит поэт, ему помогают «министр примирения» и группа философов. Русская столица состоит из музеев и общественных садов, освещенных электрическим светом. Китай – совладелец мира – не столь развит и посылает в Россию своих студентов. Россия содержит армию исключительно против необщительных американцев, распродающих свои города на мировых рынках [72]. Славянофилы хотели показать обреченность построенной на грубом материализме цивилизации.