Текст книги "Запад и Россия. История цивилизаций"

Автор книги: Анатолий Уткин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 51 страниц)

Глава девятая
ЕВРАЗИЙСТВО

Россия не просто государство. Россия, взятая в целом, со всеми своими азиатскими владениями, – это целый мир особой жизни, особый государственный мир, не нашедший еще себе своеобразного стиля культурной государственности.

К. Леонтьев (1884)

Среди формальной строгости европейского быта не хватало нам привычной простоты и доброты, удивительной мягкости человеческих отношений, которые возможны только в России.

Г. Федотов (1918)

Эффект Первой мировой войны

Первая мировая война показала, что Россия так отлична от индустриальных европейских наций, что утверждать западную суть России – значит не видеть главных ее социально-психологических характеристик. Война «смыла белила и румяна гуманной романо-германской цивилизации, и теперь потомки древних галлов и германцев показали миру свой истинный лик – лик хищного зверя, жадно лязгающего зубами» [104]. Такой лик не привлекал Россию, ощутившую к тому же, что ей не одолеть индустриальной мощи Германии.

В 1917 г. Россия на полном ходу сошла с западной колеи развития. Внезапно рухнув, прозападная культура России поставила вопрос об отношении России к Европе, к Западу в целом. Поразительная легкость, с которой рухнула эта культура, возродила идеи о неорганичности западного влияния в России, об особенности ее пути, не обязательно ведущего к сближению с Западом. Слом старой системы, неотчетливость новых ориентаций, понимание невозможности возврата к прежнему, ощущение начала новой эпохи привели часть интеллигенции к мысли о необходимости выявления базовых обстоятельств и отсечения второстепенных. Новый взгляд на судьбы страны, утверждение традиционных культурных ценностей как главенствующих над политическими, сомнения в западных рецептах для России – все это было свойственно эпохе, наступившей после Октябрьской революции.

Трагедия поражения в войне, кровавого гражданского конфликта вызвала к жизни новую интерпретацию исторической судьбы России – евразийство.

Евразийцы стремились обратиться к реальной России, признавая произошедший разлом с его перераспределением социальных групп, отказываясь от иллюзий и фантазий, стараясь определить реальную почву в новой России.

Разумеется, евразийство не возникло на голом месте – ему предшествовала мощная традиция критичных в отношении Запада идеологов. Уже славянофилы, Гоголь и Достоевский, Вл. Соловьев, религиозные философы кануна XX в. осознавали синтетический характер русской культуры.

Предтечами евразийства можно назвать Н. Данилевского и С. Юшкова. В разгар спора России с Британией из-за Афганистана публицист Юшков выпустил работу «Англо-русский конфликт» (1885), где эксплуататору Азии англичанину противопоставляется осваиватель азиатских пространств, надежда Азии – русский крестьянин, который только один способен пробудить гигантский континент к новой жизни. Крестьянская культура России, будучи ближе азиатским массам, чем высокомерная буржуазная культура Запада, может стать катализатором объединения сил, страдающих от необоримого пока натиска западного капитализма.

Эту традицию продолжил О. Ухтомский, выступивший в своей книге «События в Китае и отношение Запада и России к Востоку» (1900) против участия России в подавлении «боксерского восстания» в Китае совместно с западными странами, поскольку российские исторические симпатии, отнюдь не совпадают с западным мировидением.

«Россия начинает уже чувствовать, что она является обновленным Востоком, с которым не только ближайшие азиатские соседи, но и китайцы и индусы имеют больше общих интересов и симпатий, нежели с колонизаторами Запада. Нет ничего удивительного, что наши восточнорусские пионеры неожиданно констатируют, что тот новый мир, в который они попадают, не является для них ни чужим, ни враждебным… Запад воспитал наш дух, но как бедно и слабо отражается он на поверхности нашей жизни… Азия чувствует инстинктивно, что Россия есть часть огромного духовного мира, который мистик, так же как и ученый, определяет смутным именем Востока. Поэтому Россия будет судьей в вечном споре между Европой и Азией и разрешит его в пользу последней, ибо невозможно другое решение для судьи, который чувствует себя братом обиженного» [106].

В искусстве выразителем подобных настроений был Н. Рерих, певец буддийских монастырей и любви к индуизму.

Евразийцы выступили против Запада как определяющего для России геополитического элемента, против европоцентризма русской политической элиты.

Евразийство не случайно возникло в эмиграции. В комфортабельном быту Петербурга и Москвы довоенная русская интеллигенция еще могла предполагать, что живет в Европе. Но когда исторический ветер разметал ее по европейским городам, она не почувствовала родственного окружения. Говоря словами П.Н. Савицкого: «Как жители иных планет: местами и временами, среди серой тоски обычного, они – как факелы, пылающие во тьме» [84]. Другой евразиец, Л.П. Карсавин, отмечал, что «у русских была своя «Европа» в лице дореволюционного правящего слоя» [44]. Эта «Русская Европа» опередила свою метрополию – «Европу Европейскую», бесстрашно сделав выводы из кризиса в России, существенные для предпосылок европейской культуры.

Особенность России

Мировая война и революция выявили незападные особенности России. Об этих особенностях, безусловном отличии России от Запада наиболее четко говорили выдающиеся русские мыслители – лингвист Н.С. Трубецкой, географ П.Н. Савицкий, историк Г.В. Вернадский, философы Л.П. Карсавин и И.А. Ильин. Они увидели новый поворот российского пути.

Главный аспект учения евразийства состоит в следующем: государство по отношению к культуре вторично и является всего лишь формой его исторического бытия. Оно не должно стеснять свободного саморазвития культурно-народной и культурномногонародной (как Россия – Евразия) личности, в себе и через себя открывая ей путь для свободного выражения и осуществления ее воли.

Если правые, левые, консерваторы, революционеры полагали, что форма правления в России должна соответствовать нормам европейской культуры и европеизированной послепетровской России, то евразийцы самым важным фактом считали своеобразие культуры, без изменения которой несущественно изменение политического строя или политических идей. Идеологи евразийства выступали за такую политическую структуру России, которая была бы органическим следствием национальной культуры.

Евразийцы крайне скептически оценивали внешнюю культурную всеядность Запада. С их точки зрения, о каком бы космополитизме или всеобщности ни говорили идеологи Запада, они под терминами «цивилизация» и «цивилизованное человечество» подразумевали ту культуру, которую сформировали романские и германские народы Европы. Западный космополитизм, провозглашающий всемирнообъемлющий характер своей цивилизации, в реальности является идеологией лишь избранной группы этнических единиц, продуктом истории строго ограниченной группы народов, впитавших в себя римскую культуру и на протяжении двух тысяч лет создававших свой собственный мир, к которому восточные соседи имеют весьма отдаленное отношение. Евразийцы ставили под сомнение саму возможность войти в единую цивилизацию народам, имеющим различные культурные предпосылки.

«Перед нами два народа, скажем А и В, каждый имеет свою культуру (ибо без культуры никакой народ немыслим), причем эти две культуры различны. Теперь предположим, что народ А заимствует культуру народа В. Спрашивается: может ли в дальнейшем эта культура на почве А развиваться в том же направлении, в том же духе и в том же темпе, как на почве В? Мы знаем, что для этого нужно, чтобы после заимствования А получил одинаковый с В общий запас культурных ценностей, одинаковую традицию и одинаковую наследственность. Однако ни то, ни другое, ни третье невозможно… ибо у А к запасу В будет присоединяться, особенно первое время, инвентарь прежней культуры А, который-у В отсутствует… Этот остаток прежней национальной культуры после заимствования всегда будет жив, хотя бы в памяти народа А, как бы старательно эта культура ни искоренялась. Благодаря этому и традиции у народа А окажутся совершенно иными, чем у народа В» [104].

В этой несложной теории на месте В. – романо-германцы (т. е. Запад), а на месте А – «европеизируемый» народ России, Европеизация происходит сверху вниз, т. е. сначала охватывает социальные верхи, аристократию, городское население, чиновничество, а затем уже постепенно распространяемся (или не распространяется) и на остальные части народа. Расчленение нации вызывает обострение классовой борьбы, затрудняет переход из одного класса общества в другой. Это ослабляет европеизированный народ и ставит его в крайне невыгодное положение по: сравнению с природными романо-германцами. Народ, не противодействующий своей «отсталости», очень быстро становится жертвой соседнего романо-германского народа, который лишает «отставшего» члена «семьи цивилизованных народов» сначала экономической, а затем и политической независимости и беззастенчиво эксплуатирует его, вытягивая из него все соки и превращая его в «этнографический материал». Пафос евразийцев направлен против гипноза романо-германского эгоцентризма и против идеала полного приобщения к европейской цивилизации, невозможного, по их мнению, без потери национальной идентичности. Так, Петр I хотел заимствовать у «немцев» лишь их военную и мореплавательную технику, но слишком увлекся и перенял многое, не имевшее прямого отношения к первоначальной цели. Но он продолжал надеяться, что Россия, взяв все необходимое у Европы, на определенном этапе отвернется от нее и будет развивать свою культуру свободно, без постоянного «равнения на Запад». Однако весь XIX и начало XX в. прошли под знаком государственного стремления к полной европеизации всех сторон русской жизни, что поставило под угрозу самобытность и цельность России.

Особенно двойственной, утверждали евразийцы, оказалась природа интеллигенции России, не обнаружившей умения и ресурсов бороться с последствиями европеизации, слишком доверчиво следовавшей за романо-германскими идеологами. Центр борьбы за будущее России необходимо перенести в область психологии прозападной российской интеллигенции. Чтобы избежать участи колонии и открыть восточные горизонты, нужно избавиться от западного наваждения, осознать, кем и чем является Россия в контексте мирового развития.

Возможно, евразийцы первыми открыто – на европейском форуме – поставили вопрос: как бороться с неизбежностью всеобщей европеизации?

«На первый взгляд, кажется, что борьба возможна лишь при помощи всенародного восстания против романо-германцев. Если бы человечество… состоящее в своем большинстве из славян, китайцев, индусов, арабов, негров и других племен, которые все, без различия цвета кожи, стонут под тяжелым гнетом романо-германцев и растрачивают свои национальные силы на добывание сырья, потребного для европейских фабрик, – если бы все это человечество объединилось в общей борьбе с угнетателями – романо-германцами, то, надо думать, ему рано или поздно удалось бы свергнуть ненавистное иго и стереть с лица земли этих хищников и всю их культуру» [104].

Но, признают евразийцы, такая борьба практически бесперспективна. Можно надеяться только на то, что, заимствуя отдельные элементы романо-германской культуры, гордые народы земли обогатят свою культуру и на основе собственной модернизации сумеют избежать судьбы сырьевых придатков Запада. С точки зрения евразийцев, среди многочисленных жертв безудержной экспансии Запада Россия находится в совершенно особом, уникальном положении. Она лежит на пути к колоссальной Азии, где живет половина человечества. И ее менталитет содержит черты, делающие ее идеальным посредником между средоточием могущественного меньшинства Запада и местообитанием отставшего в своем развитии большинства Востока. России предназначено быть мостом между Западом и Востоком, ее судьба – быть умелым посредником, осью мирового баланса.

Между Европой и Азией

Суть теории евразийства в том, что миссией России является восстановление равновесия между Азией и Европой, нарушенного возвышением Запада. Новейшие судьбы России, начиная с XXI в., – это не движение в направлении Европы как к центру мирового притяжения, а «грандиозная попытка восстановления смещенного Западом истинного центра и тем самым воссоздания «Евразии» [8]. Вследствие этого Россия сама обретает функции мирового центра, причем не только в общеисторическом и общекультурном, т. е. в умозрительном, смысле, но и в хозяйственно-географическом. Это центр всей совокупности исторического степного мира, всей центральной области старого материка. Вне его влияния остаются континентальные «окраины» – Западная Европа, Китай, Индия, которые обращены преимущественно к ведению океанического хозяйства. А экономика России – Евразии составит в будущем особый внутриконтинентальный мир, который, как надеялись евразийцы, будет автономным, независимым от Запада.

Евразийцы считали, что в таком большом и многонациональном культурном целом, как Евразия, государство должно быть жестко структурированным, сильным, поскольку только единая и сильная власть способна провести русскую культуру через переходный период, локализовать и направить пафос революции в русло прогресса. Чтобы оставаться сильной, власть должна быть единой, т. е. для России не годится идея разделения властей – законодательная и исполнительная власть должны быть совмещены. Но главное для стабилизации Евразии, для единства и мощи государства – единая культурно-государственная идеология, которая устанавливала бы основные принципы и задания культуры, связывая ее с переживаемым культурой моментом. По мысли евразийцев, возражения против единой идеологии являются, по существу, возражениями против сильного государства. «Демократическое государство, – писал Л.П. Карсавин, – обречено на вечное колебание между опасностью сильной, но деспотической власти и опасностью совсем не деспотического бессилия. Оно не может преодолеть своего бессилия иначе, как путем тирании, и не может спастись от тирании иначе, как слабостью» [44].

Итак, наиболее существенные в историческом плане постулаты евразийства: Россия представляет собой особый мир; судьбы этого мира в основном и важнейшем протекают отдельно от судьбы стран к западу от нее (Европа), а также к югу и востоку от нее (Азия); Россия совместила в себе черты этих двух регионов в уникальном этнопсихологическом плане.

Возможно, наиболее важным для России в доктрине евразийцев был национальный вопрос. Евразийский национализм, по их мнению, – это «расширение» национализма каждого из народов Евразии, некое слияние всех этих частных национализмов. Народы Европы должны отчетливо понимать, что в европейском братстве народы связаны друг с другом не по тем или иным признакам, а по существу своих исторических судеб. Отторжение одного народа от этого единства возможно только путем искусственного насилия над природой и историей, что неизбежно должно привести к страданиям и искажениям.

Евразийцы (особенно Савицкий) отметили географическую схожесть среды трех равнин – от Белого моря до Кавказа; Западная Сибирь и Туркестан. Все три, окаймленные горами, представляют собой мир, единый в себе и географически отличный от стран, как лежащих к западу, так и лежащих к юго-востоку и югу от него. Влияния то Юга, то Востока и Запада, перемежаясь, поочередно главенствовали в русской культуре. В VIII–XIII вв. в этом влиянии господствовал Юг (Византия). Сильнейшее воздействие с X по XV в. оказала степная цивилизация Востока. И только после этого Русь подверглась западному влиянию. В результате было создано нечто неподражаемо оригинальное, сочетающее в себе многие культурные воздействия.

Граница двух миров

Предтечами евразийских государственных формирований были держава Чингисхана и его преемников в XII–XVII вв. и императорская Россия, которая при всем стремлении ее правителей подражать Западу не была продолжением Запада. «Отличительное для императорской России стремление ее правителей рабски копировать Запад означало, что ими было утрачено понимание реальных свойств и особенностей российско-евразийского мира. Такое несоответствие должно было повлечь катастрофу императорской России. Катастрофа эта последовала в революции 1917 г.» [30]. Критикам, которые говорили о «замораживающем» влиянии монгольского владычества на Руси, евразийцы напоминали, что именно в ту эпоху связи между Западом и Востоком оказались облегченными и существенно расширились – западные купцы и францисканские монахи проходили беспрепятственно из Европы в Китай. Русские князья XIII–XIV вв. без затруднений путешествовали с поклоном Орде в страны, куда в XIX в. с величайшим трудом проникали Н.М. Пржевальский, Г.Е. Грум-Гржимайло и Г.Н. Потанин.

При этом евразийцы чрезвычайно остро реагировали на отождествление себя с революционерами, боровшимися с политической системой императорской России. Все разновидности социализма (от народнического до ленинского) они интерпретировали как порождение романо-германской культуры и поэтому не принимали их. Народники в корне иначе, чем евразийцы, относились к «русской самобытности», выбирая из народного быта лишь некоторые его элементы (общинное хозяйство, сельские сходы) и идею о том, что «земля – Божья». «Самобытность, – пишет Н.С. Трубецкой, – для народников играет роль лишь трамплина для прыжка в объятия нивелирующей европеизации» [103]. В противовес народничеству в евразийском подходе к национальной русской культуре отсутствовала замена ее западными формами жизни. По мнению евразийцев, народники обходили молчанием народную идеализацию царской власти, набожность, обрядовое исповедничество, сообщавшие устойчивость народной жизни.

Большевизм евразийцы воспринимали так же, как плод 200-летнего романо-германского ига. С их точки зрения, большевизм показал, чему Россия за это время научилась у Европы. Коммунистическая фаза российского развития стала своего рода завершением двухвековой «вестернизации». По мнению евразийцев, российский атеизм идет прямо от европейского Просвещения, политическая система – от марксизма, построение общества – от французских синдикалистов. В определенном смысле Россия реализовала идеи западного исторического материализма и атеизма. Но то, что евразийцы называли «трансплантацией головы», в конечном счете в любом обществе приводит к саморазложению правящего слоя.

Трансформация России в Евразию будет сопряжена с немалыми трудностями. Евразийцы были убеждены, что переходу России в «евразийскую» фазу своей истории будет решительно противиться интеллигенция, в своей массе продолжающая преклоняться перед европейской цивилизацией, смотреть на себя как на европейскую нацию и мечтать о том, чтобы Россия во всех отношениях стала подобной западным странам. Интеллигенция – главное связующее звено между Россией и Западом, у которого она по-прежнему предлагает учиться своей стране. Противостоя «почвенникам» всех направлений, русская интеллигенция не позволяет осуществиться духовному отмежеванию России от Запада, отвержению чуждой западной культуры. Лишь национальный кризис, способный породить радикальный переворот в русском общественном сознании, мог бы привести к выработке нового миросозерцания, направленного на создание и укрепление самобытной национальной культуры.

Степень приятия большевизма

Борясь с западничеством, евразийцы первыми среди эмигрантов стали менять свое отношение к большевизму, в конечном счете не без симпатии оценив колоссальный эксперимент в СССР. Хотя марксизм пришел с Запада, но «народный большевизм», т. е. большевизм как практика, существенно разошелся с тем, что имели в виду его идейные провозвестники, первоначальные вожди, «западники»-марксисты.

«Как осуществление большевистский социальный эксперимент по своим идеологическим и пространственным масштабам оказался без прототипов в истории Запада и в этом смысле явился своеобразно российским. Для большевиков в их стремлении перестроить Россию романо-германский мир отнюдь не служит непререкаемым образцом… В этом явлении уже не Запад выступает в качестве активного фактора и не Россия – в качестве подражателя» [84].

В отличие от большинства эмигрантов евразийцы увидели в новой России (после 1917 г.) прежде всего новую этническую общность. «Национальным субстратом того государства, которое прежде называлось Российской империей, а теперь называется СССР, может быть только вся совокупность народов, населяющих это государство, рассматриваемая как особая многонародная нация и в качестве таковой обладающая своим национализмом» [30]. Этот выбор правилен, потому что альтернатива малопривлекательна. Если грядущая постсоветская Россия снова обратится к Западу, она станет Европой второго сорта. Более того, даже став Европой второго сорта, Россия ощутит свои кратковременные и ограниченные возможности развития. Этому пути Россия может противопоставить евразийское сотрудничество – консолидацию основных континентальных народов евразийского «хинтерлэнда». (В те времена евразийцы были не в состоянии представить себе колоссальный рост Азии в последние три десятилетия XX в.; это обстоятельство, несомненно, добавило бы им пафоса.) Обращаясь к вождям Советской России, евразийцы предостерегали их от превращения России в подобие Европы второго сорта. Лишь вступление на евразийскую стезю, построение государства нового типа (национального) обещало, по их мнению, шанс на сохранение самобытности России в мире, где господствуют германо-латиняне. Евразийцы, как и большевики, негативно относились к прозападной дореволюционной культуре, разделяли первоначальные требования перестройки этой культуры в направлении реализации историко-психологического стереотипа, сложившегося в огромном мире между Балтикой и Тихим океаном. Им импонировал большевистский призыв к освобождению народов Азии и Африки, порабощенных колониальными державами, поскольку, по мысли евразийцев, большевистская революция была «подсознательным мятежом русских масс против доминирования европеизированного верхнего класса ренегатов» [103].

Но евразийцы решительно расходились с коммунистами-ленинцами в видении соответствующей национальному архетипу оптимальной будущей культуры: пролетарской – для большевиков, национальной – для евразийцев. Они считали понятие «пролетариат» бессмысленным, ибо само понятие пролетариата как чисто экономической категории лишено всяких признаков конкретной культуры. Социальную деятельность большевиков евразийцы считали разрушительной, а свою задачу рассматривали исключительно как созидательную – формирование широкой евразийской нации на основе уже имеющихся вековых культурных традиций.