Текст книги "Запад и Россия. История цивилизаций"

Автор книги: Анатолий Уткин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 51 страниц)

Глава вторая
ЗАПАД и ТРЕТИЙ РИМ

История – это прежде всего наука о национальном самосознании.

С.М. Соловьев

Неравенство мирового развития

Классик русской историографии С.М. Соловьев, находившийся под прямым влиянием Г.В.Ф. Гегеля, позитивистского географа К. Риттера и географического детерминиста Г.Т. Бокля (автора труда «История цивилизации в Англии»), полагал, что история цивилизации – всеобщий и всеобъемлющий общемировой процесс органического роста. Соловьев (и многие другие историки) рассматривал русскую историю как интегральную часть европейской истории. Он считал мировое сообщество единым организмом, подчиненным универсальным законам. Для Соловьева, как и для многих других западников Москвы и Петербурга, Запад был просто нормой. Однако эта умозрительная гармония не выдержала последующей социально-экономической эволюции России и северо-атлантического региона.

Общая трагедия модернизации заключается в наличии двух правд, каждая из которых по-своему неоспорима. Одна правда состоит в том, что резкая ломка естественного ритма развития страны чревата духовными взрывами, потерей наиболее существенных традиций, резким изменением народного Я – сути веками сложившегося характера со всеми его сильными и слабыми сторонами. Часто в ходе такого развития ускорение не достигается, а итогом насильственной модернизации оказывается лишь разрушение традиций и духовных основ общества.

Другая правда состоит в том, что нельзя жить так, как живут люди в России, когда есть образцы цивилизованной жизни, расцвет наук, искусства, ремесел, новая социальность – прогресс во всех областях жизни. Но самоуважение, мирящееся с отсталостью, и честное признание своих недостатков не смогли инициировать такую простую мысль, что национальное самоуважение может быть поддержано развитием, а развитие принесет положительные результаты, если не будет разрушено все лучшее в традиции и национальном характере.

Лидерство Запада и очевидные неудачи стран, идущих по пути догоняющей модернизации, показали, что идеи романтически-гегельянского всемирного органического развития недостаточны для объяснения сути мировой истории. Уже Соловьев начал делить государства и общества на «передовые» и «отсталые». Но органической картины не получилось: стоило отъехать две версты от любой из двух русских столиц, как русская жизнь переставала отвечать западной «норме».

Соловьев определил отличие Восточной Европы от Западной гениально просто, предложив посмотреть на оба региона как бы с высоты птичьего полета. Первое отличие: Западная Европа – каменная, Восточная – деревянная. Камень разделил Западную Европу на многие государства, разграничил многие народности.

«В камне свили свои гнезда западные мужи и оттуда владели мужиками, камень давал им независимость; но скоро и мужики огораживаются камнем и приобретают свободу, самостоятельность; все прочно, все определенно благодаря камню. Благодаря камню поднимаются рукотворные горы, громадные вековечные здания… На великой Восточной равнине нет камня, все ровно, нет разнообразия народностей, и потому одно небывалое по величине государство… Нет прочных жилищ, с которыми бы тяжело было расставаться, в которых бы обжились целыми поколениями; города состоят из кучи деревянных изб, первая искра – и вместо них кучи пепла… построить новый дом ничего не стоит по дешевизне материала, отсюда с такой легкостью старинный русский человек покидал свой дом, свой родной город или село: уходил от татарина, от литвы, уходил от тяжкой подати, от дурного воеводы или подьячего; брести розно было не по чем, ибо везде можно было найти одно и то же, везде Русью пахло. Отсюда привычка к расходке в народонаселении и отсюда стремление правительства ловить, усаживать и прикреплять» [91].

Именно в это время в Западной Европе стали создаваться гигантские каменные соборы, потому что была сила, «способная воздвигать подобные громады, – общественная сила, богатый многолюдный город, жители которого создавали в себе одно целое, привыкали к общему делу» (С.М. Соловьев). Если западное общежитие заставило население найти формы совместного цивильного выживания, то в России зачатки городского самоуправления появились только во второй половине XIX в.

На огромной равнине между Балтикой и Черным морем жили племена самых разных этнических и языковых характеристик: славяне, угро-финны, германский элемент, периодически вторгались кочевники степи. В сугубо земледельческом обществе со слабым разделением труда, в тяжелых климатических условиях рождалась трагическая апатия к жизни и Богу. Зарождалось и понимание того, что в одиночку земную юдоль не одолеешь. Зрел и становился национальной чертой коллективизм – главная отличительная черта, многие века отличавшая русского человека от западного индивидуалиста.

«Тяжкие природно-климатические условия заставляли российского крестьянина в течение долгих столетий дорожить общиной как нормой социальной организации. Сам тип русской ментальности на протяжении весьма длительного периода истории отличался явным приматом «общественного» над «частным»… Эта способность признавать «общее» более важным, чем «частное» (отнюдь не отвергая последнее), имела громаднейшее значение в многострадальной истории русского народа… Наряду с такими производными качествами, как доброта, отзывчивость, готовность к самопожертвованию, долготерпение, трудолюбие, отчаянная храбрость и коллективизм, она на протяжении столетий составляла главную особенность русского менталитета и главную черту национального характера» [61].

Способ, каким христианство было привнесено на Русь, также стал одним из источников разобщения западноевропейского и восточноевропейского регионов. В Восточной Европе Библию перевели с греческого на славянский язык, а христиане на Западе внимали непонятной латыни. С этим фактом связано многое. С одной стороны, евангельские истины быстрее доходили на родном языке, и в немалой степени именно этим объясняется быстрота распространения христианства на огромном бездорожном пространстве, где только слово служило средством общения. Но с другой стороны, отсутствие необходимости для просвещенных людей Руси знать греческий язык отрезало их от многоцветного и мудрого эллинского мира. На Западе латинский язык, долгое время служивший преградой между толпой и знанием, в первые века второго тысячелетия открыл европейцам невиданный по богатству идей и впечатлений мир античности.

Итак, доступная славянам Библия невольно закрыла кладезь, столь обогативший Запад. Эпистолярный жанр на Руси отстает на века, даже Киевская Русь удивительно нема, нет и страсти к изучению греческого языка, тогда как западные монастырские школы постепенно преобразуются в средневековые университеты. И это второе отличие. Распространение же латинского языка на Западе не только открыло мир античности, но и позволило западноевропейским странам общаться между собой в научной сфере.

По мнению Г.П. Федотова, «и мы могли бы читать Гомера, философствовать с Платоном, вернуться вместе с греческой христианской мыслью к самым истокам эллинского духа и получить как дар (а прочее приложится) научную традицию древности. Провидение судило иначе. Мы получили в дар одну книгу, величайшую из книг, без труда и заслуги, открытую всем. Но зато эта книга должна была остаться единственной. В грязном и бедном Париже XII в. гремели битвы схоластиков, рождался университет – в «золотом» Киеве, сиявшем мозаиками своих храмов, – ничего, кроме подвига печорских иноков, слагавших летописи и патерики… Тысячелетний умственный сон не прошел даром. Отрекшись от классической традиции, мы не могли выработать своей, и на исходе веков – в крайней нужде и по старой – лености – должны были хватать, красть где и что попало, обкрадывать эту нищающую Европу, отрекаясь от всего заветного, в отчаянии перед собственной бедностью. Не хотели читать по-гречески – выучились по-немецки, вместо Платона и Эсхилла набросились на Каутских и Аеппертов» [108].

Духовное лицо и геополитические позиции России складывались под воздействием трех идейно-культурных потоков, идущих с юга, запада и востока.

Наследие Византии

С юга восточные славяне получили благодать и духовное наследие уходящей с исторической сцены Византии. Шаг за шагом с VIII в. и по 989 г., год своего крещения в христианскую веру, Киевская Русь все более признавала превосходство, привлекательность Византии и стремилась к ней как к наследнице античности. Именно в то время, когда Византия теряет всякое влияние на формирующий свою идентичность Запад, она оказывает влияние на южных славян, а затем на Русь. По известному выражению, Русъ получила от Византии пять даров: религию, законы, видение мира, искусство и письменность.

Таким образом, западно– и восточноевропейская цивилизации вышли из одного греко-латинского корня, но разошлись тогда, когда Византия утратила влияние на Запад (IX в.) и приобрела его на Балканах, в Причерноморье, в России.

Но далеко не все исследователи признавали роль Византии в истории России. Так, В.Е. Белинский утверждал, что Руси «Византия, в отношении к цивилизации, могла подарить только обыкновение чернить зубы, белить лица и выкалывать глаза врагам и преступникам» [4]. Великий критик разделял распространенное в его время сугубо отрицательное отношение ко всякому средневековью. Но через три-четыре десятилетия другой русский критик – К. Леонтьев напомнил, что «именно Византия дала человечеству совершеннейший в мире религиозный закон – христианство. Византия распространила христианство; она дала ему единство и силу» [53].

Современный исследователь идет еще дальше, говоря, что Русь заимствовала у Византии не только религию, но и универсальную культуру. «Только с принятием христианства русская культура через контакт с Византией преодолела локальную ограниченность и приобрела универсальные измерения… свое место в ряду, выходящем далеко за пределы житейской эмпирии; она стала культурой в полном значении этого слова» [1]. С Византией восточные славяне входили в огромный мир. «Соприкасаясь с Россией в XV в. и позднее, византизм находил еще бесцветность и простоту, бедность, неподготовленность. Поэтому он глубоко переродиться у нас не мог, как на Западе, он всосался у нас общими чертами и беспрепятственнее» [54]. И если на Западе византизм, преимущественно религиозный, растворился в латинской культуре, в рыцарстве, романтизме, готике, то Россия создала Москву, столь отличную от европейских городов именно как синтез византизма и славянского видения мира. (Собственно, только при Петре I государственность в России стала утрачивать черты византизма.) Да, продолжает Леонтьев, при взгляде на Марсово поле в Петербурге, на парад гвардейцев «не будешь думать о византийских легионах. Однако это войско, эти придворные… покоряются и служат идее царизма, укоренившегося у нас со времен Иоаннов, под византийским влиянием» [53].

В отличие от петровского западничества византизм пронизал жизнь восточных славян вплоть до самых низов. Леонтьев был отчасти прав, заклиная хранить византийское начало в восточноевропейской цивилизации:

«Византизм организовал нас, система византийских идей создала величие наше, сопрягаясь с нашими патриархальными началами, с нашим еще старым и грубым вначале славянским материалом. Изменяя даже в тайных помыслах этому византизму, мы погубим Россию» [55].

Влияние Византии на Русь трудно переоценить. Но оно заключалось не в переносе гигантского наследия умудренной, со-фистичной цивилизации в молодое государство-наследник – это было осуществлено лишь в ограниченной мере:. Византия дала северному соседу нечто иное и большее:. Она дала средство создать собственно Русь.

Проникая с юга на север по огромному труднопроходимому пути, двигаясь в основном по рекам, христианские первосвященники византийской веры соединили эту этническую мешанину в некое новое целое, объединенное отныне двумя главенствующими характеристиками – христианской верой и славянским языком.

«Византийские идеи и чувства, – пишет Леонтьев, – сплотили в одно тело полудикую Русь. Византизм дал нам силу перенести татарский погром и долгое данничество. Византийский образ Спаса осенял на великокняжеском знамени верующие войска Дмитрия на том бранном поле, где мы впервые показали татарам, что Русь московская уже не прежняя раздробленная, растерзанная Русь! Византизм дал нам всю силу нашу в борьбе с Польшей, со шведами, с Францией и Турцией. Под его знаменем, если мы будем ему верны, мы, конечно, будем в силах выдержать натиск и целой интернациональной Европы» [54].

Без религиозно-цивилизующего начала византизма никакое завоевание русами Центральной Европейской равнины не создало бы столь прочного фундамента протонации. Отныне русским был собственно христианин, обращенный в эту веру посланцами обреченной историей Византии. Отступая под натиском мусульман на юге и востоке, под давлением латинян с Запада, Византия оставляет завет, создавший единственный на протяжении целых веков независимый от Запада субъект истории.

Византийская ортодоксия как ничто иное повлияла на нравственно-духовную эволюцию Руси. Монастыри погибающей Византии завещали Руси нечто весьма отличное от папского католицизма и церквей позднего средневековья и Ренессанса на Западе. Разница в истории европейской и российской цивилизаций в значительной мере обусловлена ролью христианской веры и монастырей соответствующих культур. Если в Европе монастыри стали первой организационной формой утверждения новой трудовой этики и подкреплявшего ее идеала «молись и работай», то в России этого не произошло отчасти в связи с глубокими традициями язычества в русской народной культуре. «В центре деятельности людей, в том числе священнослужителей православной церкви, еще в XV–XVI веках стояла не трудовая, а магическая практика» [51]. Для того чтобы развивать интенсивное производство, необходимы особое духовное состояние, становление этики, превращающей творческий труд в одну из главных духовных ценностей культуры. Именно это произошло в Западной Европе в период Реформации и политической секуляризации католических государств. Православие с самого начала представляло собой явление, отличное от средневекового западного христианства, православная церковь стала подведомственным государству институтом (неудачная попытка общенационального возвышения патриарха Никона только подтверждает это), в то время как на Западе папы стояли над светскими суверенами.

Раскол между католической и православной церквями в 1054 г. знаменовал размежевание западной и восточноевропейской цивилизаций. С 989 до 1700 г. отличие Руси от Запада только возрастало, Киевская и Московская Русь потеряли связь с латинско-германским миром и как самые преданные ученики и наследники греко-византийской цивилизации, ученики оригинальные и самобытные, все более удалялись от латинизма своих западных соседей.

«Глубоко проникнув по всей социальной вертикали, дойдя до самых нижних слоев общества, традиции восточной византийской духовной культуры окрасили духовную и социальную жизнь русского общества в определенный тон, затронув самые глубины народной души. Церковная традиция, идущая от Византии, – традиция заимствованная, но, в отличие от позднейших петровских заимствований, она нашла свое подкрепление в самых нижних слоях культурного массива, опустив туда заимствованные ценности и сформулировав на них собственную культурную специфику» [74].

Эта культурно-цивилизационная специфика – прежде всего представление о жесткой централизующей структуре как основе государства, представление о царе как связующем национальном элементе; коллективистское сознание, включающее в себя готовность к жертве ради «мира» и подчинение общему мнению; мистическое представление о государстве как об острове во враждебном море. Византия «держала факел» среди моря варваров более тысячи лет. Россия – столетия между монголами и шведами во времени, между католицизмом и магометанством в пространстве. В обоих случаях присутствовало жертвенное начало, самоотвержение, истовая вера в свою правоту, вера в чудо, в спасение, в идею, в идеологию, в возможность неожиданного поворота истории.

Влияние Степи

На всех этапах становления Руси с Востока ее осаждали хазары, печенеги, половцы и т. д. Траурный колокол битвы при Калке обозначил появление степного противника. Русь два с лишним века была в прямой зависимости от орд Батыя и его наследников. «Два или три века мяли суровые руки славянское тесто, били, ломали, обламывали непокорную стихию и выковали форму необычайно стойкую» [109]. И Степь дала восточнославянскому этносу невообразимо много – неведомый Западу фатализм, стоицизм, широту души, способность легко сходиться и уживаться с соседями. От монголов русские приняли черты типичного туранского характера – религиозность, упорство в отстаивании своих взглядов, бесконечное терпение, стоическое восприятие жизни. Терпимость монголов к православной церкви способствовала усилению значения религиозного элемента в русской жизни. Москва стала прямой наследницей Золотой Орды не только в результате взаимного общения и зависимости, но и посредством последующей экспансии русских на Восток, когда они двинулись по пути монголов и дошли до их прародины и дальше. Важно отметить, что «ни одно иго не могло быть трехсотлетним», монголы и русские нашли модус вивенди и привнесли взаимопроникающие черты в родовую память соседа. На протяжении трех столетий осуществлялся огромный и сложный этнокультурный и геополитический синтез, приведший в итоге к мощному геополитическому взрыву – созданию на пространстве Евразии территориально и государственно могущественной России.

Влиятельные в 1920-е гг. евразийцы полагали, что проблема выбора между Западом и Востоком встала перед Россией еще до того, как Запад стал мировым лидером. Эта проблема появилась в XIII в., когда перед русскими князьями возникла угроза с двух сторон. Так, князь Александр Невский, по мнению евразийцев, совершенно правомочно предпочел Восток Западу: «Александр увидел в монголах дружественную силу в культурном смысле, силу, которая помогла ему сохранить и консолидировать русскую культуру, сохранить ее идентичность от латинского Запада» [105].

Логически развивая это направление, историки-евразийцы полагают, что именно монгольское нашествие спасло Русь от превращения в колонию Запада: «Татары защитили Россию от Европы» [40]. Объективно отдаляясь от Запада, Русь получила благодаря свободе религиозного исповедания твердые основания для самостоятельного национального становления и самоидентификации даже при монголах. Последние оказали влияние не только на формирование особого характера восточных славян, но и на специфику их государства; особенно ощутимо сказалось двухсотлетнее знакомство с опытом монголов в собирании ясака (налога) и рекрутировании воинов. Русские (возможно, интуитивно имитируя монголов) подчинили бояр царю, а крестьян – помещикам. В то же время у Руси появились иные географические горизонты: русская торговля открыла пути на Восток, что еще более отдалило Россию от Западной Европы. Кроме того, монголы разрушили крупные города Руси, и восточноевропейские славяне лишились живительного опыта внутригородского общения, в силу чего нация начала формироваться в условиях, очень отличных от западноевропейских (базирующихся на городах).

Западная волна

В истории отношений России и Запада на протяжении тысячелетнего существования русского государства отчетливо проявились две противоположные тенденции: первая – тенденция открытости Западу, сближения с ним, осознанное и неосознанное движение к тому, что сейчас называют единым европейским пространством. Она преобладала на протяжении двух больших исторических периодов: во времена Киевской Руси и при правлении династии Романовых, и пережила своего рода ренессанс на рубеже 1980—1990-х гг. Вторая тенденция – центробежная по отношению к Западной Европе – стремление отгородиться стеной, создать самодовлеющий мир, оборотиться к Степи и Сибири, к необозримым просторам, раскинувшимся до Тихого океана, Амура, Тянь-Шаня и Гиндукуша. Эта тенденция, первоначально генерированная монгольским нашествием, сохранилась и в эпоху собирания русских земель, в века Третьего Рима, Смутного времени, а затем и в семидесятилетний период советской истории.

В то время, когда западные каравеллы, преодолевая океаны, обогнув Африку, открыли Америку, происходит восстановление русского государства после монгольской неволи. Это возрождение характеризуют три черты.

Во-первых, объединителем русских земель среди двух претендентов, Московской и Литовской Руси, становится Москва. Раскинувшееся от Балтийского до Черного моря государство литовских князей, в котором славяне составляли не менее двух третей населения, долгое время сохраняло шанс превратиться в ядро этнической общности. Литва совершила свою объединительную работу в период монгольской зависимости Московии в XIV в. Часть литовских князей приняла православное христианство от славян, но в то же время литовско-славянское княжество было гораздо более приближено к западным нравам, обычаям, порядкам и ценностям: в Литовской Руси распространялось Магдебургское право для городов, были установлены связи с Ганзейским союзом, т. е. канал общения с Западом был открыт. Однако шанс создать Русь, изначально более близкую Западу, был перечеркнут выбором литовской верхушки: в 1385 г. по Кревской унии литовский князь Ягайло взошел на польский престол, и в последующие десятилетия начался процесс полонизации и католизации русских жителей Литовской Руси, растянувшийся на столетия. В результате этого освобождающаяся от ордынского ига Москва стала единственным центром тяготения для русских на пространстве Великой, Малой и Белой Руси.

В Литовской Руси вместо потенциального расцвета русской культуры постепенно происходит потеря ею своих позиций, довольно резкое сужение самого языкового пространства, приведшее к тому, что в 1697 г. для этих территорий, где проживало преимущественно русское население, «польский язык был признан языком государственным, а русский был изгнан из официальных актов» [85]. Литовско-русская государственность неуклонно переходила в польско-литовскую, а затем в польскую государственность. Московская Русь, даже корчась под Ордой, сумела подготовить культурный расцвет XV–XVI вв., а Литовская Русь вскоре исчезла как историческое явление – она не стала воротами Запада, полем его сближения с Русью.

Во-вторых, осуществился синтез славянского и монгольского элементов. Взаимоотношения Москвы и Сарая, Руси и Орды никогда не были простыми. Русские чувствовали гнет и унижение, страдали от неволи. Но в то же время князья ездили в Орду, служили ей, участвовали вместе со своими отрядами в монгольских походах, приглашали монголов, роднились с ними, делили с ними опыт. В некотором смысле (и в определенных кругах) Восток был популярен. Татарские нукеры и батыры вызывали восхищение, многих татарских мурз встречали в Москве самым благожелательным образом. Доля симпатии к стороне, откуда везли шелк, каменья, диковины и многое, ставшее понятным и привлекательным, осталась в княжеской верхушке вплоть до Петра и даже позже. В конце концов именно в Сарае два века располагалась столица России, сюда за ярлыком на княжение приезжали русские князья и здесь же они искали помощь, пытаясь ослабить давление со стороны Запада. Причисленный в 1547 г. к лику святых Александр Невский, борясь с германскими меченосцами, ощущал монгольскую поддержку. Все это придало Московской Руси в отличие от Литовской Руси (и, разумеется, более приближенных к Западу стран) особый культурно-цивилизационный колорит. Он сказывался в военном строительстве, в изменении нравов, в некотором принижении роли женщин по сравнению с их ролью в Киевской Руси, в новом оттенке «новоазиатского» стоицизма, фатализма, упорства, твердости и в сохранении связей с заманчивым Востоком, чего не было у большинства европейских стран.

В-третьих, возродившееся русское государство отразило геополитические изменения в Восточной Европе. В 1453 г. погас светоч Византии. Православные государства Балканского полуострова на полтысячелетия попали в зависимость от османов, устремившихся к Вене. С Запада папские посланцы настойчиво предлагали подчиниться Ватикану. Психологически русская элита – княжеское окружение и столпы церкви ощутили чувство одиночества, затерянности, окруженности враждебными силами. Именно тогда провозглашается: «Два Рима падеша, третий – Москва, а четвертому не бывать». Здесь слышна выстраданная патетика окруженной страны, на которую с юга наступают из Крыма татары, с запада – поляки, а на востоке еще сильны Казанское и Астраханское княжества.

Этот элемент ниспосланной Богом миссии – быть в окружении и нести праведную идею – навсегда, видимо, остался в русском менталитете. Теперь (и в наши дни) обыденное сознание русских с готовностью воспринимает тот или иной род мессианизма, неся то православие, то коммунизм, то «новое политическое мышление для нашей страны и всего мира». В тех далеких конкретных условиях, требовавших выстоять перед напором вздыбившегося Запада, мессианизм работал на самосохранение, на веру в себя, на выполнение заветов предков – выстоять.