Текст книги "Запад и Россия. История цивилизаций"

Автор книги: Анатолий Уткин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 51 страниц)

Распад антизападной коалиции

У России (как и у Китая) подобных рычагов не было. Советский Союз оказывал селективную экономическую помощь развивающимся странам, в частности, советские специалисты строили электростанции и домны, СССР оказывал значительную военную поддержку и продавал немало оружия, в советских вузах учились тысячи будущих врачей и строителей, были созданы анклавы русского языка и социалистического влияния. Но эта помощь не могла сравниться по масштабам с поддержкой Международного валютного фонда, США, Японии, западноевропейских стран. В конечном счете третий мир не мог жить лишь агитацией, обращением к прежним национальным святыням, проповедями равенства и справедливости. Возможность подключения к западным рынкам, использования идейно-образовательного потенциала Запада, притягательность западного образа жизни – автомобили, фильмы, системы телевидения… – все это было магнитом для стран третьего мира.

Отказ России поделиться с Китаем атомными секретами привел к отчуждению двух коммунистических гигантов вплоть до военного конфликта на реке Уссури в 1969 г. Терпение Запада было вознаграждено. Здесь Запад совершил один из наиболее успешных маневров – после 1971 г. планомерно содействовал созданию сепаратных связей с Китаем. Президент Р. Никсон в 1972 г. совершил визит в КНР. Президент Дж. Картер развил процесс сближения дипломатическим признанием континентального Китая в 1979 г.

Сегодня ясно, что примерно 10 лет страх сковывал обычную инициативность Запада, а война во Вьетнаме исказила суть происходивших тогда процессов (в США полагали, что КНР «стоит за спиной» наступающего Вьетконга). Но в конечном счете Запад разыграл «китайскую карту», окончательно разделив силы своих коммунистических противников и даже противопоставив их друг другу. Особенно способствовал успеху отношений Допуск китайских товаров на западные рынки, массовые инвестиции в 14 специальных зон Китая, привлечение китайских студентов в западные университеты. Это послужило подъему экономики азиатского гиганта. Но главное то, что Запад в конечном счете нейтрализовал единственный в истории союз (Москва – Пекин), располагавший необходимыми ресурсами и идеологическим фанатизмом, что превращало угрозу Западу в реальность.

Новый облик Запада

В 60-е гг. на Западе произошли важнейшие перемены. В первой половине этого десятилетия, когда у власти были демократы, в США произошел такой прирост стратегического потенциала, что Вашингтон был готов к тотальному интервенционизму (главенствующая доктрина) во всем мире. Если в начале 60-х гг. США превосходили Россию по числу ядерных средств доставки в 10 раз, валовой национальный продукт США превышал объединенный западноевропейский и японский в 3 раза, то через 10—15 лет показатели практически сравнялись. В начале 60-х гг. десятки новых государств лишь «стучались в двери» ООН, а через десятилетие возникли их мощные организации: «Группа 77», Движение неприсоединения и Организация стран – экспортеров нефти (ОПЕК). Позднее США не стали слабее, напротив, абсолютные экономические показатели выросли, но исчезли «пиковые приметы» американского всесилия, в частности, СССР к концу 60-х гг. добился примерного стратегического паритета. После 1965 г. США уже не могли говорить о помощи «всем и повсюду» – стало ясным, что тотальный интервенционизм не только чреват опасностями, но попросту невозможен. Спор России и Запада приобрел характер довольно стабильного противостояния.

Эти обстоятельства дали начало процессу разрядки – ослаблению напряженности между Россией и Западом. В результате стратегического паритета Россия впервые в истории получила гарантию национального существования и, соответственно, возможность медленной либерализации своей внутренней жизни. В стране начался так называемый застой – фактически период «размораживания» климата военного лагеря – наследия предшествующего периода. В этом, несомненно, была заслуга Н.С. Хрущева. После едва ли не абсолютной сталинской изоляции он приоткрыл окно на Запад, в мир западных идей, эмоций, мировосприятия. С трибуны XX съезда он призвал «внимательно изучать западную экономику… изучать то лучшее, что наука и технология капиталистических стран может предложить, с тем чтобы использовать достижения мирового технологического прогресса» [60]. Национальным лозунгом стало «догнать и перегнать» Запад. Хрущев повторял мысль, высказанную Лениным еще в 1902 г.: то, что в политически свободной стране делается автоматически, в России требует специальной организации и сознательных усилий. Хотя после 1956 г. власть огромной карательной машины государства была ослаблена, насилие продолжало оставаться одним из орудий модернизации. Без этого рычага не действовали никакие «научные методы».

В начале эпохи Брежнева среди советского руководства, пожалуй, только Председатель Совета министров А.Н. Косыгин ясно понимал, что стране более всего нужны творческая эффективность, коллективный анализ, навыки ответственности и технического прогресса. Л.И. Брежнев гораздо меньше осознавал функции, которые возлагало на него стремление к лидерству. Он был явным автохтоном и ничего не знал о Западе и о том, почему он вызвал попытку России ускорить свое историческое развитие.

При Брежневе, в необычно долгий для русской истории период мира, проявились как лучшие, так и худшие национальные черты: сердечность, дружеская лояльность, человеческая мягкость, отказ от жесткости и открытого насилия и в то же время неэффективность, пьянство, пассивность, двуличие, очковтирательство. В стране постепенно ослабевало характерное для сталинских времен напряжение.

Лидеры Советского Союза второй половины XX в. по своему образованию и подготовке не были способны вести страну вперед в технологическом соревновании с Западом, способствовать сближению национальных черт народа с чертами прометеевского человека Запада. В жесткой конкурентной борьбе за лидерство был во многом утерян смысл той национальной задачи, ради решения которой Россия принесла так много жертв. Бравада Хрущева, самоуспокоение Брежнева, полицейские меры Андропова, наивность Горбачева – вот путь от спартанского самоутверждения до слепоты в отношении главной проблемы российской истории – как противостоять вестернизации, осуществляя модернизацию, и сохранить при этом родовые психологические основы мировосприятия своего народа.

Можно утверждать, что в 1965–1985 гг. КПСС радикально изменилась. Теперь из 10 млн членов КПСС более половины имели среднее образование, и характеристиками партии стали словесная приобщенность к марксистскому учению XIX в., церемониальная дань призракам, потеря внимания к социальному принципу и утрата фокуса деятельности.

Много раз «благожелатели» пытались посоветовать Советскому Союзу признать свои явные общественные и экономические недостатки, поскольку честная игра всегда привлекательнее. Но подход такого рода игнорирует самое существенное в ставшем на путь модернизации обществе – тот факт, что признание собственной слабости и в действительности генерирует слабость, а конечным итогом этого неизбежно будет замыкание (увидевшего и оскорбившегося) народа на собственную автохтонную культуру, всплеск неприятия культурно-социальных перемен. При этом постоянно присутствует опасность общей деградации.

Не будем уменьшать историческую значимость российского примера соревнования с Западом. Воля, решимость и жертвенность привели к таким достижениям, что советский колосс простоял несколько десятилетий. Он останется в истории как памятник коллективной воле и национальному социокультурному расчету, как самая интенсивная в мире рекультуризация. Ее неудача во многом объясняется тем, что в жертву дисциплине было положено главное протозападное качество – свободная инициатива вольного индивида с его «невидимой миру» самодисциплиной и социальной ответственностью.

Особая проблема возникла у советской интеллигенции, особенно той ее части, которая получила доступ на Запад. (Впрочем, эта проблема была общей для элит всех развивающихся стран, стремящихся приблизить свои страны к западным образцам.) Эта проблема состояла в душевно-умственном конфликте между следованием традициям и ценностям своего народа, своей культуры и желанием интеллектуальной близости с Западом, желанием западного комфорта, западных стандартов жизни. Синтез оказался трудным делом, в чем убедились знакомые с Западом представители советской культуры.

В такой ситуации все большую роль начали играть ученые, которым «по долгу службы» должен был быть яснее способ приобщения СССР к развитой части мира, – политологи и экономисты. Эти ученые-интернационалисты были еще сдержанны при Л.И. Брежневе и Ю.В. Андропове, но получили свободу при М.С. Горбачеве. Во многом благодаря этому главной модернизационной чертой СССР в 1965–1985 гг. был упадок идеологического догматизма и своеобразный расцвет страноведческой науки, объяснявшей Запад и представлявшей более или менее адекватное обоснование первостепенной важности научно-технического прогресса. Возникла вера в возможности науки, но были забыты исторические особенности страны и ее народа, не учитывалось, что народ не понимает мотивов реализации (или нереализации) этих возможностей.

Двадцатилетие 1965–1985 гг. было переходным периодом от взаимной ненависти России и Запада 1950 г. к почти союзническому сближению, отмеченному десятками соглашений по вопросам торговли, судоходства, сельского хозяйства, мирного использования атомной энергии и т. п. Возник новый мир с обнадеживающими перспективами. В то же время между западными союзниками возникли разногласия. Война Соединенных Штатов в Корее, во Вьетнаме, Карибский кризис 1962 г. оказали глубокое воздействие на Западную Европу, показав, с какой легкостью Вашингтон идет на самоубийственный конфликт. Западноевропейские страны столкнулись с опасностью ядерной войны и осознали, что в любом из этих кризисов первой жертвой будет Европа, для которой эта война будет последней. Следствием этого осознания стали изменения в конкретной политике: страны Западной Европы раньше США встали на путь разрядки напряженности в отношениях с Восточной Европой. В середине 1960-х гг., когда Америка вела войну во Вьетнаме, президент Франции генерал Ш. де Голль интенсифицировал политику разрядки, а вскоре и лидеры других западноевропейских стран приобрели более значительный – в сравнении с США – опыт связей с Востоком.

Глава тринадцатая
ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ПРОТИВОСТОЯНИЯ

Человечеством владеет жесткая психологическая необходимость объяснить мир; но у него нет необходимости объяснить его правильно.

П. Морган (1983)

Необходимость объяснения

Анализ и объяснение России, ее внутренних процессов и внешней политики всегда были сложной проблемой для западных специалистов. Закрытая страна, иные традиции, особый менталитет населения, чуждая для Запада парадигма восприятия жизни и судьбы, власти и богатства, идеологии и жертвенности, труда и достатка, правды-истины и правды-справедливости. Рассмотрение значительного объема интерпретационной литературы на Западе позволяет сделать уже сейчас предварительные выводы относительно причин слабости подхода, оказавшегося в целом неадекватным, не сумевшего предсказать гигантской трансформации России, ее поворота, направления этого поворота.

Эмоциональная буря, поднятая холодной войной, представила мировой конфликт России и Запада в неверном свете – как столкновение тоталитаризма с демократией, но на самом деле это была исторически обусловленная враждебность догоняющего и догоняемого, враждебность боящегося за свои позиции Запада и стремящихся ускоренно модернизировать свое общество «нетерпеливцев».

Вопрос о холодной войне как о столкновении двух потоков, движущихся с разной скоростью к единой цели (массовая «энергизация» общества за счет приобщения к высшим мировым научным и культурным достижениям), стал просматриваться яснее лишь с крушением коммунизма как неадекватного способа догнать Запад. На протяжении критического периода 1950—1990 гг. западная политология отделяла проблему «коммунизм – капитализм» от проблемы «развитый – развивающийся» мир, не акцентируя внимания на драме модернизации. Парадоксальным образом вторая проблема попала в тень первой.

Подлинными интерпретаторами российского противостояния Западу во второй половине XX в. были не биографы Сталина и Трумэна, а теоретики модернизации. Рассмотрим эволюцию их теорий.

Модернизм

В теориях, объясняющих догоняющий Запад мир, наиболее видной частью которого являлась Россия, в указанное 40-летие сменились четыре основных подхода. Первый – «модернизацион-ный» – доминировал в 50-е гг. Он базировался на солидном идейном багаже, накопление которого началось в эпоху Просвещения.

Активными сторонниками «модернизационного» подхода, доминировавшего на Западе в 1950–1965 гг., были Т. Парсонс, А. Инкелес, У. Ростоу, К. Кер, Л. Лернер, Д. Аптер, С. Айзенс-тадт. При всех нюансах они разделяли несколько базовых положений: мир представляет собой единую систему, устремляющуюся «общим строем» к единому будущему; среди когорты держав различимы два типа – традиционные, в которых преобладают традиционные ценности, и модернизированные, т. е. отошедшие от традиций в сторону модернистской унификации (Запад), причем модернизированными считались те социальные организации и культурные установки, которые выработал Запад и которые характеризовались индивидуализмом, приверженностью демократии, капитализму, секуляризацией религиозных традиций, обращенностью к науке, которая не знает границ и космополитизирует элиты всех стран, создавая планетарное сознание и «общий язык». Модернистской точке зрения были свойственны исторический оптимизм, видение перехода от традиционализма к модернизму как магистрального пути исторического развития, убежденность в том, что у каждого государства (даже только что образовавшегося) есть достаточный потенциал для броска к модернизированному будущему, для уверенного подключения к мировой экономике и наиболее передовой демократии, для создания царства закона и всеобщей образовательной революции, оставляющей традиционность музеям, а религиозную убежденность – церкви.

Согласно теории модернизма, не должно быть никаких трудностей в отношениях Запада с Россией (отметим, кстати, что СССР до самых последних его дней для большинства западных интерпретаторов всегда оставался «Россией»), наследницей очень специфического исторического опыта и особой, оригинальной культуры. Сложности связывались лишь с прозелитизмом коммунистических фанатиков, господством особым образом адаптированной к русским условиям коммунистической идеологии. А когда большевизм как диковинный вариант западной эгалитаристской теории исчезнет, Россия освободится от тоталитаризма-коммунизма, неизбежно проявят себя общие для всего мира ценности (западные ценности). Т. Парсонс так писал об этом неизбежном «возвращении» России: «Под покровом идеологических конфликтов, оказавших такое глубокое воздействие, возникает важный элемент очень широкого консенсуса на уровне ценностей, вращающихся вокруг комплекса, который мы часто называем «модернизацией» [315].

Теоретики модернистской школы не считали незападные общества внутренне цельными, гомогенными, самодостаточными, да и у западного мира они не находили каких-либо недостижимых особенностей. Это была (почти слепая) вера в то, что за исторически случайным выходом вперед Запада последует быстрая модернизация незападного мира, прежде всего России, и мировое сообщество отвратится от злосчастной реальности сегодняшнего дня в пользу лучезарной будущности. Короче говоря, национально особенное в России менее важно, чем то, что внутренне объединяет ее с Западом.

Модернисты не видели, что «вызов Запада» – это исторически сложившийся цивилизационный обгон остального мира. Для них все дело заключалось в ускоренном развитии науки (которая интернациональна) и максимально быстром внедрении достижений науки в жизнь. В первые послевоенные десятилетия внедрение новых технологий, резкое изменение среды, обстоятельств жизни в Западной Европе было названо модернистами «американизацией». Но для того же (пусть более медленного) процесса в остальном мире, в частности в России, никакого термина, кроме «модернизации», не было найдено. Светлая вера в победу технологии над идеологией составляла основу видения тех, кто рассматривал конфликт России и Запада, конфликт первого, второго и третьего миров в широкой перспективе модернизации.

Однако некоторые факторы не поддавались модернистской интерпретации, что вызвало кризис модернизма как интерпретационной системы. Практика показала, что теории линейного прогресса, универсальных ценностей, действенность научного фактора в социальной сфере неадекватны реальности, касается ли дело коммунизма или трайбализма. Общезападная модернистская интерпретация стала опираться на идеологию, а не на критический анализ. Главная слабость модернизма заключалась в определении мотивации действий отдельных обществ, в частности российского. Модернисты заходили в тупик, объясняя внутренние судороги мира, находящегося под прессом примера и ценностей Запада.

В сопоставлении Россия – Запад модернисты выявили факторы сближения, такие, как технологическое обновление, коммуникационные связи, информационная взаимодополняемость. Но они не оценили роль очень существенных факторов, прежде всего (и главное) фактора цивилизационного отличия, разницы в менталитете, стойкого влияния уникального исторического опыта, в результате действия которых Россия была иным миром (независимо от господствовавшей в стране идеологии). Явно, что в стране, где нет аналога термину «компромисс», низок уровень самоорганизации, а «фаустовский комплекс» уничтожен революционной стихией, собственная модернизация должна отличаться от модернизации Запада.

Прямолинейность модернизма вызвала волну критики и на Западе во второй половине 60-х гг. Критики отказывались признавать Советский Союз гомогенным обществом, четко выявив культурные различия между Россией и Западом, а также независимую роль культурного кода. Стало казаться примитивным выделение двух простых внецивилизационных ступеней – традиционной и модернизационной, а не анализ межцивилизационных различий. Если у Запада и России были разные традиции, их модернизированное состояние не должно быть единого качества. Перемены могут привести к универсализации техники и менед-жеристских приемов, но не к универсализации базовых основ мировидения, веры, кода жизни. Западные критики модернизма вспомнили и известную максиму Ф. Ницше о том, что исторический регресс может реализоваться с той же вероятностью, что и исторический прогресс. Двигаясь якобы по восходящей, смыкаясь где-то в отдаленной исторической перспективе, Запад и Россия на самом же деле не гарантированы от периодов исторического регресса, следовательно, направления их развития на определенных исторических участках могут оказаться не сходящимися, а расходящимися. Стало понятно, что модернизацион-ная интерпретация конфликта России и Запада является во многом жертвой идеологии, а не выражением объективного знания. Влияние холодной войны на модернистский анализ все более ощущались по мере того, как самый острый ее период (1947–1962) стал уходить в историческое прошлое. Выявились и противоположные по направленности процессы. Так, на Западе население хлынуло из городов в пригороды, а в России в то же время лишь увеличивался исход крестьян в города; на Западе этнические зоны становились административными единицами, а в России административные зоны превращались в этнические единицы (с удивительными подарками одного этноса другому, например, Крымский полуостров). На Западе модернизация сохраняла лишь острова бедности, в России она медленно поднимала жизненный уровень населения.

Реальность требовала более адекватной теории, и она была найдена Западом.

Антимодернизм

Модернизм как теория объяснения настоящего и будущего в отношениях России и Запада уступил место идеям более молодого поколения западных интеллектуалов. Вехой на этом пути была публикация коллективной монографии «Идеология и недовольство» под редакцией Д. Аптера (1964). Участвовавшие в этой работе видные западные теоретики модернизации заявили о неадекватности своей теории фактам мирового развития, отношениям Запада с прочим миром, в частности с Россией. Оптимистической эволюционности и вере в общую цивилизационную дорогу был нанесен удар. Линейная «прогрессивная модернизация» оказалась неосуществимой. Пожалуй, наиболее важным было определение авторами «идеологии как культурной системы». Были сделаны выводы, что нельзя все идеи мира приписывать только западному источнику, следует учитывать культурное разнообразие мира; невозможно объяснять противостояние Запад – Россия уже только понятной широкой западной публике борьбой идеи свободы с идеей социальной справедливости – необходимо учитывать органическое своеобразие России. Существенным фактом было то, что на Западе усомнились в возможности мировой модернизации, если будут игнорироваться факты специфического исторического развития, догматы религии, культурное своеобразие, особенности менталитета. Впервые категории культуры и социальной структуры были показаны не как некое приложение к индустриализации и демократии западного толка, а как базовые особенности развития отдельных регионов, оригинальных цивилизаций. Р. Миллс выдвинул тезис о связи между историей и биографией страны, а биографии у Запада и России были свои и чрезвычайно разные.

В середине 60-х гг. Т. Парсонс, Р. Айзенстадт, Д. Белла и другие лидеры модернизационной интерпретации приложили немалые интеллектуальные усилия, чтобы «спасти» модернизм, но в конечном счете оказались бессильны перед натиском новой группы интерпретаторов, которых не устраивало сведение мирового развития к противоборству традиционализма с модернизмом.

Сторонники новой теории обратили внимание прежде всего на особенности развития всех незападных регионов, в первую очередь России. Модернистский постулат «всемирного единства» уступил место положению об отделении лидеров индустриального развития от стран, ищущих свой оптимальный путь развития. Н. Смелзер, Дж. Нетл, Р. Робертсон, Дж. Гузфилд, А. Голдторп [351], много занимавшиеся проблемами традиционализма, именно с этих позиций начали рассматривать мировое противостояние, кульминацией которого была поляризация Запад – Россия. Они представили новую трактовку проблемы, согласно которой мировая история – это не эволюция, а совокупность жесточайших катаклизмов, причем Россия, как и прочие регионы, не плавно вплывает в расширяющийся ареал Запада, а рвется в будущее сквозь трагедии войн и революций. В 1966 г. Б. Мур предложил заменить понятия «модернизация» и «эволюция» понятиями «революция» и «контрреволюция» [298].

В центре дискуссии оказались понятия мирового первенства, эксплуатации одного региона другим, мировой стратификации, значения неравенства для двусторонних отношений. Россия и Запад перестали рассматриваться как силы, следующие параллельными курсами к единому будущему. Модернизация-эволюция уступила место конвульсиям-революциям.

В данной теории появились новые идеи, определившие многолетнюю стойкость новой парадигмы (примерно десятилетие – от 1965 до 1975 г.). Во-первых, было высказано мнение, что в мире происходит гигантская крестьянская революция, бунт мировой деревни против мирового города. Во-вторых, обозначилось противостояние и подъем желтой и черной рас. В-третьих, западная культура после периода нарочитого гедонизма породила массовую культуру, нашедшую адептов в городах незападного мира. В-четвертых, у молодежи Запада и России рже не было прежней взаимной подозрительности, основанной на идеологии; и этот процесс стал распространяться и вширь, и вглубь. В результате этого более, чем ранее, признавалось различие Запада и его восточных соседей, отрицалась параллельность развития. Дихотомию традиционализма (как синонима отсталости) и модернизма сменила более сложная картина. «Капитализм» стали считать основополагающей чертой Запада, причиной противодействия Советской России. Для взаимозависимости и единого будущего не осталось более места. Капиталистический Запад потерял ауру безусловной рациональности, пафоса освобождения человечества; в представлении антимодернистов он был жестоким, жадным, несущим соседним регионам беды, поощряющим анархическое развитие. Все это как бы приподняло Россию в глазах западных интеллектуалов, сделало ее носителем легитимной альтернативы, тем более что историки-«ревизионисты», по сути, сняли с Москвы ответственность за начало холодной войны.

Сторонники антимодернистского направления не считали Запад единственным носителем прогресса и перестали изображать Россию олицетворением агрессивного идеологически окрашенного традиционализма. Они показали бюрократический характер западной государственной машины, репрессивную сторону западной демократии и в то же время «простили» России импульс изоляционизма и антизападной враждебности, объясняя их советским непониманием Запада и результатом западной бесцеремонности. Так, А. Стилмен и у. Пфафф писали (1964), что наивно видеть в Советском Союзе полномасштабную угрозу Западу, а внутренняя и внешняя политика СССР обусловлена его недостаточным потенциалом, что не позволяет полновесно ответить на вызов Запада [355].

Антимодернисты признавали, что в развивающихся странах демократия практически недостижима, а в той мере, в какой СССР был развивающейся страной, он разделял эту оценку. Превозносимый прежде свободный рынок стали считать инструментом гарантированного удержания незападных стран в состоянии неразвитости и отсталости. Соответственно социализм (даже российского типа) получил право называться орудием прогресса, достигаемого в борьбе с западными ценностями, представляться дорогой в будущее. Запад подвергся ожесточенной критике, причем никогда ранее критическое умонастроение не было так широко распространено. Впервые – и в единственный раз – Россия стала для Запада едва ли не примером развития. Частично это можно объяснить конкретными событиями того периода: русские первыми стали использовать атомную энергию в мирных целях, первыми вышли в Космос, создали синхрофазотрон, суда на воздушной подушке и т. п. Индивидуализм и жадность Запада перестали видеться единственным источником материального прогресса и морального совершенствования. Одновременно очень влиятельной части западных интеллектуалов СССР стал казаться едва ли не «землей будущего». Впервые в своей истории Запад одновременно выступал объектом иронии по отношению к самому себе и проявлял терпимость и внимательность к России как единственной на тот период стране, которая может дать полновесный ответ на западный модернизационный вызов. Один из ведущих западных идеологов того периода – И. Валлерштайн – поставил все точки над «i»: «Мы живем в переходный период, двигаясь в направлении социалистического способа производства» [391].

Во второй половине 70-х гг. энергия радикальных социальных группировок, самобичевания историков-«ревизионистов», подъем третьего мира и героизация восстания «мировой деревни» стали иссякать. Радикализм 60—70-х гг. ушел в историческую тень. Материальная сторона жизни в очередной раз преградила путь высоким, но надуманным идейным построениям. Прежние мао-псты (скажем, Д. Горовиц в США и А. Леви во Франции) превратились в яростных антикоммунистов. Политика разрядки стала оцениваться только критически; отношения Советского Союза со странами третьего мира снова рассматривались как реальная угроза Западу. Интеллектуальный флирт с социализмом был завершен по многим причинам. Одна из них состояла в том, что СССР испытывал «интеллектуальный застой» при конформистском правлении Брежнева.