Текст книги "Запад и Россия. История цивилизаций"

Автор книги: Анатолий Уткин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 51 страниц)

Нежелание жить в изоляции

Отношение к Западу в горбачевский период приняло едва ли не религиозный характер. Запад стал предметом обожания, символом «нормальной» жизни. Преувеличенно восторженное отношение к Западу во лшогом объясняется тем, что население не знало Запада – и даже в эпоху перестройки сохранялись условия изоляции. В результате пропаганды западного образа жизни, имевшей необычный успех, склонные к идеализму и манихейству русские охотно согласились на переворачивание прежних схем – на отношение к Западу как к воплощенному добру, а к самим себе как к воплощенному злу. Была создана новая теоретическая конструкция: вместо термина «Запад» стал использоваться эвфемизм «мировая цивилизация», «цивилизованность»; западный путь развития становился не самоцелью, а представлялся лишь более адекватной цивилизационным задачам фазой общей судьбы человечества. Все это произвело относительный сдвиг в общественном понимании от идеи вестернизации к идее модернизации – овладения современными технологическими и социальными достижениями, разрыва с «застоем», перехода к современной цивилизации.

Теория смены общественно-экономических формаций уступила место теории цивилизации с той лишь разницей, что «светлое будущее» имелось уже сейчас – на Западе как таковом или на Западе как части мира, более других продвинувшейся по пути прогресса.

Антиизоляционистский курс стал официальной идеологией этого периода и был тесно связан с идеей вестернизации России, позже сменившейся не выраженной явно, но внутренне подразумеваемой идеей «догоняющей модернизации», которая сводилась к тому, чтобы не только выйти из изоляции, но и догнать Запад, стать страной, похожей на Запад, «нормальной страной».

После 1991 г. внешнеполитическое ведомство и окружение Президента возглавили лица, считавшие своей прямой миссией осуществление западного направления российской политики и интеграцию России с Западом. В этот период Москва желала восстановления прежних и создания новых связей с Западом. И объективы разведывательных спутников, и перископы подводных лодок, и экраны радаров ПВО не вписывались в новую формулу отношений, которую министр иностранных дел А. Козырев определил как «стратегическое партнерство». Удивительно, но двусторонние отношения были определены лишь одной стороной: радикальные российские западники стремились собственным указом включить Россию в западный мир, предполагая, что Вашингтон будет поддерживать некую биполярность в мире в условиях, когда второй полюс столь драматически самоуничтожился.

Пик сближения

После августа 1991 г. в отношениях России и Запада наступил, так сказать, медовый месяц – в России не существовало антизападных настроений, а напротив, была явная симпатия, удивительная после 70 лет целенаправленной антизападной пропаганды. Рейтинг Запада оставался очень высоким в широких слоях общества. Сформировалось представление о Западе и как об образце, которого следовало достичь, и как о единственной силе, способной преодолеть косность российского общества и агрессивность оппозиции, политически поддержать реформаторскую элиту и оказать реальную экономическую поддержку (помощь в осуществлении реформ типа эрхардовской в Западной Германии, экономическая помощь, совместные предприятия в СНГ и России, размещение инвестиций, предоставление займов).

Антирусские настроения отсутствовали и на Западе. Новая реальность дружественной России вызвала у западных аналитиков надежды, что объединившиеся первый и второй мир помогут менее удачливому третьему миру. Россия, лидер крупнейшего из блоков, когда-либо противостоявших Западу, сделала неимоверные по своей жертвенности шаги ради того, чтобы преодолеть барьеры, отделяющие ее от Запада как лидера мирового технологического и гуманитарного прогресса.

В 1988–1993 гг. Запад не услышал от России «нет» ни на один значимый вопрос международной жизни; стала едва ли не абсолютной готовность новой России к сотрудничеству с Западом. Так, невзирая на очевидный скепсис западного противника, не отступавшего от защиты своих национальных интересов, Россия почти в эйфории от собственного самоотвержения, без всякого ощутимого физического принуждения начала фантастическое по масштабам саморазоружение. Наверное, историки будущего изумятся Договору по сокращению обычных вооружений (1990), развалу Организации Варшавского Договора и Совета экономической взаимопомощи. Возможно, что только природный русский антиисторизм мог породить такую гигантскую волю к сближению с Западом, который 40 лет рассматривался как смертельный враг России.

На основе взаимных симпатий России и Запада можно было строить дрркеские отношения между ними и соответственно направить в производительную сферу колоссальные военные бюджеты, использовать единственную хорошо технологически оснащенную военную промышленность для производства товаров народного потребления.

Разочарование Запада

Во второй половине 90-х гг. Запад испытал определенное разочарование в России по меньшей мере в пяти сферах:

Первая сфера. В России так и не сложился (и не складывается) подлинный рынок, для которого характерны классические правила биржевой игры, здоровая конкуренция, акционирование, денационализация, открытость страны внешнему миру, стабильное законодательство, гарантирующее полномасштабное участие западных компаний. То, что имеет место в России сейчас, едва ли можно назвать зрелой рыночной экономикой. Отсутствие надежного законодательства, чиновничий произвол и открытый криминал – причины, объясняющие незначительное присутствие западных производителей (причем не первостепенных). Соответственно, в западных столицах не действует «русское лобби» (в отличие, скажем, от активно действующего «китайского лобби»). Из России, где сейчас сужается (а не расширяется) внутренний рынок, не получилось экономического Эльдорадо, нового Дальнего Запада.

Вторая сфера. Русская демократия не достигла западных норм. В стране нет политических партий западного типа, не сложилась система разделения властей: судебная власть заняла заведомо подчиненное положение, а исполнительная по Конституции 1993 г. имеет полномочий больше, чем законодательная ветвь. Эксцессы, подобные произошедшему в октябре 1993 г., победа коммунистов на выборах в декабре 1995 г., чеченская война как метод территориального урегулирования свидетельствуют о том, что конфликт, а не компромисс становится стержнем нового русского политического устройства, не знающего законченных форм ни в территориальном отношении (СНГ, договор России с Белоруссией, договор четырех), ни в политическом (отсутствие массовых демократических партий с собственной идеолопией), ни в военном смысле (нарушение Договора о фланговых ограничениях, Договор СНВ-2 не ратифицируется). Таким образом, надежды 1991 г. на стремительную демократизацию России не оправдались.

Третья сфеа. На международной арене после нескольких лет (1988–1993) непрерывного «да» Москва начала говорить Вашингтону «нет». На Западе считают, что, например, Россия продает оружие во многом «не тем странам», нарушает режим нераспространения, заключив договор о строительстве АЭС в Иране. Москва заняла самостоятельную позицию в югославском вопросе и по вопросу второй чеченской войны.

Четвертая сфера. После 1991 г. критика косности российского общества, агрессивности оппозиции, политическая поддержка реформаторской элиты осуществлялась Западом в чернобелых тонах, что нанесло вред российской демократии и стимулировало ее номенклатуризацию. В глазах интеллигенции Запад потерял былую привлекательность. Пиком равнодушия к пробле-мам российской демократии стало игнорирование Западом вооруженного подавления парламентской оппозиции в октябре 1993 г.

Пятая сфера. Объединительный порыв московских интернационалистов грозит суверенитету ближнего зарубежья, восстановлению остова прежней сверхдержавы, что решительно не совпадает с планами американских геополитиков.

Кумулятивный эффект перечисленных процессов разрушил на Западе «стратегическое партнерство», которое, по мнению вашингтонских политиков, приобщало Россию к западному миру. Реальность оказалась для американских стратегов жестче и грубее ожидаемого. Но новый мировой порядок не установился не по вине России, хотя российское неустройство добавило нестабильности. Запад перестал понимать Россию, и в то же время многие в России начали считать, что Запад просто использует российские сложности как рычаг воздействия на Россию. В конечном итоге новые впечатления друг о друге разрушили немало иллюзий и породили новое представление о природе международных отношений в посткоммунистический период.

Разочарование России

Окончание холодной войны явилось завершением одной мировой трагедии и, увы, началом новых испытаний человечества. Мировое противостояние по социальному признаку, длившееся 50 лет и казавшееся осью мировой политики, на самом деле явилось своего рода гигантской ширмой, за которой скрывались подлинные конфликты человечества.

Предполагалось, что крушение берлинской и прочих стен вызовет прилив центростремительных сил, обусловливающих подлинную взаимозависимость в рамках одной технологической цивилизации. Но оказалось, что ситуация складывается вовсе не так. Неожиданно для многих крушение двухполюсного мира вызвало не невольное магнетическое стремление к единому центру (Западу), а как раз противоположное движение – к собственной цивилизации.

Россия была не удовлетворена характером своего взаимодействия с Западом по следующим причинам:

Первая причина. В Москве ощутили иллюзорность надежды на программу масштабной помощи, которая могла бы улучшить инфраструктуру России и облегчить переход от планового хозяйства к саморегулируемому. (Эта иллюзия особенно очевидна на фоне подлинной помощи, оказанной Западной Германией своим пяти восточным землям. А ведь ГДР была самой развитой страной социалистического лагеря, где уровень жизни населения был вдвое выше, чем в СССР.)

Запад не провел операции по трансформации российской экономики, подобной плану Маршалла, когда на рубеже 40—50-х гг. США оказали целенаправленную массированную помощь (13 млрд долл. 1950 г. = 100 млрд долл, в текущих ценах) демократизирующемуся региону. Помощь американцев по плану Маршалла составляла 2 % валового продукта США, а помощь России – 0,005 %. Спорадическое, а не целенаправленное предоставление займов не могло стать основой по-западному эффективной реструктуризации российской экономики.

Более того, не отменены даже такие одиозные символы холодной войны, как поправка Джексона – Вэника, блокирующая предоставление Москве стандартного (общего для всех стран, торгующих с США) статуса наибольшего благоприятствования в торговле. Взаимодействие с Западом не привело Россию сразу в его ряды, закрытыми оказались двери НАТО, ОЭСР, МВФ, ГАТТ, организации – наследницы КОКОМ и других западных организаций. Тот факт, что Россию не допустили в основные экономические организации Запада, может быть, имел только символическое значение, но в условиях жесткого кризиса российской экономики и сопутствующего чувства уязвленности он приобрел характер злонамеренного манкирования.

Западом были предоставлены преимущественно займы – весьма непродуктивный вид экономической помощи для России, менее прочих стимулирующий производство. Трудно не согласиться с выводом, что деньги были потрачены бездумно; сказалась разница в трудовой этике, в знании практической экономики, в менедкеристском искусстве, в восприятии экономических реалий, в мировоззрении, фактически – в психологии. В результате быстро выросший до 200 млрд долл, российский долг стал не связующим звеном, а постоянным раздражителем в системе отношений Россия – Запад. Помимо прочего, российское руководство ожидало как бы «премии» за крушение коммунизма, по меньшей мере – благожелательного адаптационного периода, но вместо этого было прекращено оказание основных видов помощи, в том числе гуманитарной, что на Россию, несомненно, произвело негативное впечатление.

Вторая причина. Психологически вредную для престижа Запада в России роль сыграли периодически выдвигавшиеся в прозападных международных организациях идеи о массированном кредитовании России. Ничем не сдерживаемая пропаганда говорила об ожидаемом «золотом дожде» западной помощи и инвестиций. Прием в основные международные организации (МВФ, ГАТТ, Г-7, ОЭСР, КОКОМ, Европейский Совет, даже Североатлантический Союз) преподносился как проявление благодарности Запада за ликвидацию военной угрозы, за добровольное изменение геостратегической ситуации, благоприятное для западных стран. События в очередной раз наказали дилетантов, построивших свои оптимистические прогнозы не на знании Запада, а на иллюзиях, внутренней конъюнктуре и российском «авось».

Ожидания западной помощи вызывали у далекой от политики общественности неоправданные надежды, которые по мере разоблачения одного за другим блефов стали создавать в стране представления о том, что Запад постоянно обманывает Россию. Негативную роль сыграли и сообщения о том, что финансы даже скромных фондов, создаваемых для оказания экономической помощи России, на 80 % используются для щедрой оплаты западных экспертов, часто даже не выезжающих в Россию.

Нецеленаправленное предоставление кредитов оказалось неэффективным (в плане как стимуляции производства, так и смягчения социальных издержек). Вариант реформ, подготовленный Международным валютным для развивающихся стран (уже вызвавший в мире более 20 восстаний, которые так и называют – «восстаниями против МВФ»), оказался непригодным для России – события октября 1993 г. входят в общий ряд сопротивления жестким отвлеченным схемам. Так, Запад посредством МВФ, с помощью своих советников типа Дж. Сакса и А. Ослунда (советников российского правительства), содействовал тому, что в России стали относиться с настороженностью к Западу.

Колоссальный рост цен на фоне снижения втрое объемов производства, неконкурентоспособность отечественной продукции по сравнению с западными товарами, создание ситуации, когда не только западные деньги не приходят, но и отечественные капиталы уходят за рубеж – все это нанесло удар по вере в экономическое чудо, которое можно достичь, следуя мудрому Западу. Российское население стадо считать, что реформы приняты под давлением Запада. Это в свою очередь ударило по престижу Запада и его сторонников, по стратегии сближения России с Западом.

Третья причина. Иллюзией начала 90-х гг. была уверенность в том, что большие долги Западу – это не бремя, а благо. Казалось, что если долги в 100 млрд долл, не пугают Бразилию и Мексику, то они не могут быть серьезной проблемой и для гораздо более богатой России. В этом проявилась и почти детская вера в то, что нефть и газ, выйдя из рамок искусственных сэвовских цен, покинув бездолларовые рынки СНГ, принесут несметное богатство наконец-то побеспокоившейся о себе России. Эгоизм, невежество и глупость привели к тому, что быстро полученные 200 млрд долл, кредитов были истрачены самым нерациональным образом.

Четвертая причина, Одним из наиболее впечатляющих аргументов прозападных сил, доминировавших на российской политической арене, было предсказание значительных инвестиций (как платы Запада за обретенную на «восточном фронте» безопасность). Однако инвестиций не последовало, прогнозируемая в России схема соединения американской технологии и капиталов с российскими природными ресурсами и дешевой рабочей силой оказалась мертворожденной. На фоне 60 млрд долл, инвестиций в коммунистический Китай скромные 5 млрд долл, западных инвестиций в Россию (за последние семь лет) – наглядное свидетельство краха экономических мечтаний российских западников. Но хуже того то, что ежегодный отток более чем 20 млрд долл, из России на Запад стал питать западную экономику, жестоко обескровив российскую. «Новые русские» с их капиталами, работающими вне отечественных пределов, стали не связующим звеном, а разъединяющим началом в отношениях России и Запада.

Становление «дикого капитализма» в России на первом этапе сделало Запад привлекательным как генератор «ларечного изобилия». Но по мере ужесточения внутреннего кризиса вследствие падения производства «дикий капитализм» стал восприниматься как синоним моральной деградации на фоне растущей бедности основной массы населения. Именно в этом смысле Запад невольно оказался ответственным за те трудности, с которыми Россия столкнулась во внутреннем и внешнем планах.

Пятая причина. Достаточно неожиданной стала жесткая конкуренция российских и западных компаний вплоть до столкновений в тех сферах, где российская промышленность продемонстрировала конкурентоспособность (прежде всего в экспорте вооружений). Запад оттеснил российских производителей там, где политический климат изменил экономические процессы не в пользу России, в первую очередь экспорт вооружения в страны Восточной Европы, объемы которого в течение трех лет (после 1992 г.) сократились с 13 млрд долл, в год до 2 млрд. Фактически Россия лишилась единственного рынка, поддерживавшего технологический тонус российской военной промышленности.

Шестая причина. Особую роль в усилении разочарования в Западе сыграли те западные экономисты, которые приблизились к самому высокому политическому уровню в России. Для многих стал очевидным примитивный характер макроэкспертизы МВФ и «экспертов-варягов», игнорирующих цивилизационные особенности России и весь пласт сопутствующих социальных проблем. Для них, как и для большинства анонимных экспертов Международного валютного фонда, свойственны незнание специфики российской экономики и догматическая вера в целительность социал-дарвинизма – саморегулируемого рынка. Население России выработало такой «иммунитет» к капитализму Сакса – Ослунда, что возникают сомнения в возможности реформирования национальной экономики, пришедшей в состояние хаоса. Примитивность разрушительных советов полностью соответствовала наивной доверчивости российских адептов идеи «рынок все поставит на свои места», которых характеризовало нежелание трезво осмыслить российскую ситуацию, упорное подталкивание России к фактической деиндустриализации, отказ учесть слабость социальной базы демократии, признать объективные трудности при проведении реформ, хотя в их ходе нищало население, падало производство, не были созданы производительные стимулы, из страны уходил и уходит финансовый капитал, растут возможности социального взрыва, усиливается разочарование в способности Запада быть объективным.

В целом западная экономическая мысль оказалась в России в тупике. Советы западных специалистов были зачастую обескураживающими: университетские профессора взялись проводить эксперименты грандиозных масштабов без предварительной подготовки, без учета цены эксперимента для народа. Их непоколебимый оптимизм, веру в отвлеченную теорию, в то, что «иначе быть не может», можно сравнить только с безусловной советской убежденностью.

Седьмая причина. Результатом стимулированной Западом попытки перехода к рыночной экономике стало бедственное состояние российской науки – бывшей национальной гордости страны (миллион ученых; инженеров вчетверо больше, чем в США). Только в 1993 г. за пределы России выехали 40 тыс. ученых, причем в отличие от эмиграции «первой волны» современные эмигранты не возвращаются на родину. Видимо, новый климат в России оказался недостаточно привлекательным, и эмиграция преследовала цели самореализации.

Огромное число ученых в самой России деградировало в буквальном смысле, занявшись торговлей, спекуляциями, аферами и т. п. Ослабление российского научного потенциала затрагивает чувствительный нерв национальной психики. Полуреформы зашли в тупик, и в представлении большой части населения Запад стал виновником деградации научного сообщества бывшей сверхдержавы.

Восьмая причина. В постгорбачевский период Россия ощутила, что не только Запад не понимает ее, но и она не способна понять Запад: лишалась приверженцев концепция «нового мышления», т. е. абстрактно-гуманистической риторики, идеал всемирной цивилизации, идеал Запада как образца социального устройства; теряли сторонников ценности демократических институтов Запада, защита им прав человека. Исчезла не только прежняя идеология, но и идеология вообще. Духовное пространство стал заполнять экономический прагматизм.

Следование за Западом стало ассоциироваться с потерей основных социальных завоеваний в здравоохранении, образовании и т. п.

Девятая причина. Экономические тяготы «переходного периода» более всего затронули российскую интеллигенцию – преподавателей, врачей, представителей сферы искусства. Веря в благо открытости, именно они всегда создавали гуманистический имидж Запада, нередко вступая в конфликт со всемогущими партийными автохтонами. Теперь эта традиционная прозападная опора в России разрушается.

Для восстановления (если оно еще возможно) утраченного интеллектуального потенциала понадобятся поколения. Наверняка новые интеллектуалы будут более жесткими и эгоцентричными, и сомнительна их приверженность гуманистическим западным ценностям.

Десятая причина. В отмечаемом сейчас процессе общей деинтеллектуализации общества многие обвиняют массовую западную культуру, считая, что именно она подорвала национальное искусство, литературу, кинематографию, эстраду.