Текст книги "Запад и Россия. История цивилизаций"

Автор книги: Анатолий Уткин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 51 страниц)

Российские опасения

Сверхзависимость от Германии порождала смятение и недовольство тех национальных элементов в России, которые (по разным причинам) желали диверсифицировать связи с Европой, осуществлять независимый экономический курс. Русские видели перед собой две главные цели: первая и основная – стать самостоятельным индустриальным центром; вторая – избежать угрозы преобладания в Европе германского «второго рейха». Здесь сказывалась и ущемленная национальная гордость, и озлобление теснимых немецкими производителями конкурентов на внутреннем российском рынке. Западноевропейские правящие круги также боялись того, что тандем Германии с подчиненной ей экономически Россией будет необорим и послужит Германии основанием гегемонии в Европе и мире.

Враждебность к германскому экономическому могуществу испытывали как справа – партия крупного русского капитала, так и слева – народники и их политические наследники социал-революционеры. Так, эсер А. Огановский утверждал, что Россия – независимая страна только, формально, все в большей степени она принимает черты германской колонии, так как русское население превратилось в объект эксплуатации со стороны правящего класса Германии. А русские капиталисты указывали на тяготы русской промышленности, отступающей под натиском германских производителей. Три политические партии буржуазии – кадеты, октябристы и умеренные правые – призвали в 1914 г. к денонсации «невозможного, несправедливого, оскорбительного и наносящего материальный ущерб» торгового соглашения, навязанного Германией России в период ее военного кризиса. В России возникла буквально общенациональная кампания за освобождение страны от германского экономического засилья. Часто цитировались слова министра торговли С.В. Тимирязева: «Мы не можем позволить, чтобы русская промышленность была полностью сокрушена германской индустрией» [70].

Союз южных российских экспортеров в марте 1914 г. принял в Киеве следующую резолюцию:

«Россия должна освободить себя от экономической зависимости от Германии, которая унижает ее как великую державу. С этой целью нужно предпринять немедленные шаги для расширения нашей торговли с другими государствами, особенно с Британией, Бельгией и Голландией, которые не имеют заградительных тарифов на сельскохозяйственные продукты. Когда будет заключено новое соглашение с Германией, оно должно предусматривать такое положение, когда русские рабочие, отправляющиеся в Германию, будут заключать письменные контракты, которые обеспечат сезонным русским блага, предусматриваемые германским законодательством. Следует учитывать также возможности использования в самой России сотен тысяч русских сезонных рабочих, ежегодно отправляющихся в Германию. Желательно введение тарифа для компенсации открытых и скрытых привилегий германским промышленным трестам» [124].

Русское министерство транспорта пришло к решению передать будущие контракты не традиционным германским партнерам, а их французским и английским конкурентам. Русское военно-морское министерство издало циркуляр, согласно которому ограничивались контакты с германскими фирмами. Военное министерство последовало за министерствами транспорта и военно-морского флота. Министр финансов России А.П. Барк предостерегал: «Именно за счет своей торговли с Россией… Германия смогла создать свои пушки, построить свои цеппелины и дредноуты!.. Наши рынки должны быть для Германии закрыты. Наши друзья французы заменят немцев на русском рынке» [78].

Однако тесные отношения с демократическими державами Запада далеко не всем в России казались естественными. Против союза с ними выступали Святейший синод и министерство народного просвещения, имевшие дело с основной массой народа России. С их точки зрения, просвещенным верхам не следовало с такой легкостью играть на противостоянии Англии и Франции Центральным державам. Но сторонники Запада, веря, что масса корабля последует за рулем, проявляли неразумный оптимизм.

Как понятно сейчас, Россия нуждалась не в расширении своей территории, а в интенсивном внутреннем развитии. Впрочем, это было ясно и многим в начале XX в. Так, С.Ю. Витте и П.А. Столыпин резко выступали против участия России в коалиционном противостоянии в Европе. Витте полагал, что уже сама постановка вопроса, требующая выбора между Парижем и Берлином, влечет за собой катастрофу, союз же Петербурга с обоими антагонистами – Парижем и Берлином – обеспечит России два необходимых условия своего развития – безопасность и свободный контакт с Европой, а также создаст предпосылки прочной взаимозависимости главных европейских стран, их последующего союза с США.

Возможно, самым трезвым, сдержанным и расчетливым в системе русского управления было министерство финансов. Министр финансов понимал, насколько важны для развития России иностранные инвестиции и иностранный технический опыт, когда так бедно население, налоги приносят незначительные суммы и до западного уровня экономики еще далеко. Любой русский министр в 1856–1917 гг. – от Б.А. Ройтерна до В.Н. Коковцова – знал, что содержание огромной военной машины является для страны бременем большим, чем в любой европейской державе. И ничто не могло больше помешать сокращению дистанции между Россией и Западом, чем война, поэтому русские министры финансов сопротивлялись военным авантюрам. Ройтерн противился участию России в войне с Турцией в 1877 г., сознавая непомерную тяжесть внешней активности для незрелого промышленно-финансового организма страны. Наследнику Ройтерна Н.Х. Бунге достались лучшие времена – мирное правление Александра III, но и ему приходилось сдерживать военные расходы, губительные для бедной в своей массе страны (в конечном счете это противодействие Бунге стоило ему министерского поста).

Из министров финансов Николая II особенно противодействовал внешнеполитическим авантюрам С.Ю. Витте; например, он был категорически не согласен со схемами В.А. Нелидова, обещавшими России Константинополь, но тем самым ссорившими ее с Британией (1897). Именно под воздействием Витте Николай II выступил с идеей организации всемирной конференции по разоружению (1897). Витте руководствовался основополагающим принципом: мир идет на пользу развивающейся России, война ставит ее развитие под угрозу. Занимая эту позицию, Витте летом 1903 г. выступил против авантюр на Дальнем Востоке. Он считал, что даже отступление выгоднее России, чем риск безумной растраты небогатых ресурсов. Летом 1905 г., после маньчжурских унижений, Витте писал главнокомандующему русскими войсками генералу А.Н. Куропаткину, что в интересах России не следует пытаться играть роль мирового лидера, гораздо целесообразнее отойти во второй ряд мировых держав, организовывая тем временем страну, восстанавливая внутренний мир. «Нам нужно от 20 до 25 лет для решения собственных внутренних дел, сохраняя спокойствие во внешних делах» [78].

После учреждения Государственной Думы в 1905 г. наметилось сближение прозападного правящего слоя и народных масс благодаря единой политической системе и увеличившейся мобильности населения. Параллельно (и частично на смену) западному слою русского общества, реализовавшему себя в государственном строительстве, военном деле, науке мирового класса и литературе, начали подниматься глубинные слои другого, «второго» народа, сформировавшегося в автохтонной «окраинной» культуре.

Отражая растущее социальное напряжение российского общества, такие патриотические организации, как Союз городов и Союз земств, стали все более противостоять царской администрации. Министр земледелия А.В. Кривошеин определил опасность обозначившегося противостояния в простой формуле: «Будущее России останется непрочным, пока правительство и общество будут упорно смотреть друг на друга, как два противоположных лагеря, пока каждый из них будет обозначать другого словом «они» и пока они не будут употреблять слово «мы», указывая на всю совокупность русских».

Внутри России конкуренция европейского Центра и Запада наглядно показывала слабость собственно русской промышленности. Нужны были годы труда, обучения, восприятия опыта, рационального использования природных ресурсов, чтобы поставить Россию в первый ряд развитых стран мира. Еще в начале века С.Ю. Витте доказывал Николаю II:

«В настоящее время политическая мощь Великих держав, призванных выполнить исторические задачи, создается не только духовною силой их народов, но их экономической организацией… Россия, возможно, более других стран нуждается в надлежащем экономическом основании ее национального политического и культурного здания… Наше недостаточное экономическое развитие может вести к политической и культурной отсталости» [27].

Министерство финансов России, поставившее перед собой цель развить русские ресурсы с помощью Европы, т. е. финансировать индустриальное развитие страны, стало, по существу, центром «позднего западничества». Но невозможно было обратиться к Лондону, так как тяжелое наследие XIX в. сделало Россию и Британию почти «естественными противниками». Британское правительство и британские промышленники вовсе не желали помогать России развивать ее индустриальный потенциал, строить дороги, улучшать инфраструктуру, полагая, что Россия, став промышленным гигантом, может начать движение на юг, в направлении Индии. Витте пришлось обратиться за финансовой помощью к Франции и Бельгии.

Россия начала создавать свой центр экономического влияния. Он был слабее центрально– и западноевропейского или американского, но России удалось создать зону влияния там, где отсутствовала конкуренция с Западом, – в Северном Китае, Афганистане, Северном Иране, Корее. Такие образования, как Русскокитайский банк, служили твердой основой русского влияния. Но в те времена, когда царила «ажитация», «легкое» восприятие мировой эволюции, казалось, что российский колосс непоколебим и будущее Отечества обеспечено в любом случае, поэтому «скучных финансистов» не желали слушать. Великие проблемы мира, считали современники, не решаются на конторских счетах.

Основой привязанности России к общеевропейскому рынку являлась конвертируемость рубля, реализованная в 1897 г. с введением золотого стандарта. Чтобы получить необходимую для индустриализации валюту, русское правительство стимулировало экспорт зерна даже в голодные годы. Помимо зерна важными статьями экспорта были нефть и сахар. Осознавая индустриальную зависимость России, Витте понимал, что Россия не сможет выдержать европейскую войну. Из этого следовало, что с чемпионом европейского развития – Германией нельзя ссориться. В то же время союз с Германией мог превратить Россию в ее сателлита, поэтому Витте настаивал на включении в этот союз третьего участника – Францию. В представлении Витте Германия олицетворяла собой силу, а Франция – деньги; укрепляя связи с этими двумя странами, Россия получала благоприятную возможность пользоваться в своих интересах силой одной и деньгами другой, избегая при этом опасности попасть в зону необратимого влияния одной из них.

Русские западники (в частности, министр финансов) категорически возражали против массового импорта (особенно активного со стороны Германии), что означало прежде всего вывоз за границу русского золота. Более того, убежденные западники (такие, скажем, как министр финансов И.А. Вышнеградский) были против массовых выездов русских в Европу, видя в этом утечку русских ресурсов. Сложился парадокс: принципиальные противники изоляционизма выступали за крайние изоляционистские меры. По-разному относилась общественность России к займам Запада. «Золотой дождь» из Франции укреплял развивающуюся промышленность России, но западников обвиняли в том, что они уродуют бессмертную душу России, направляя ее на путь чуждого ей капиталистического развития. В то же время часть сторонников чисто внутреннего развития настаивала на выпуске бумажных денег, что облегчило бы кредитование российских промышленников, но отгородило бы Россию от мирового экономического сообщества. Экономисты эсеровского толка требовали достижения самодостаточности России, гарантии ее независимости от колебаний мирового рынка, т. е. фактически изоляции.

В России были трезвые силы, противостоящие военным авантюрам. Так, русский морской офицер А.В. Немиц писал в министерство иностранных дел:

«В Константинополе, точке связи Западной Европы и Малой Азии, активно проявляют себя главные мировые силы. Государство, которое захватит Константинополь силой, немедленно встретит противодействие мощных факторов, за которыми стоят все великие державы мира, прежде всего наши союзники… Ни один серьезный русский патриот не может желать своей стране ни правления в Константинополе, ни конфликта с Европой… Политика в этом отношении не должна ослаблять, она должна, напротив, укреплять ее связи с Францией, Англией, с реорганизованной Германией, Румынией, Болгарией, Сербией и Италией» [48].

Сторонником сохранения мира за счет сближения с Германией был министр внутренних дел России в 1905–1906 гг. П.Н. Дурново. В написанном в феврале 1914 г. меморандуме он назвал центральным фактором международных отношений соперничество Германии и Англии. Поддерживать последнюю не в интересах России. «Россия и Германия нигде не противоречат друг другу… Будущее Германии находится на морях, в то время как Россия, по существу, наиболее континентальная изо всех великих держав, не имеет на этих морях интересов» [170]. Наблюдая приближение мировой войны, которую он считал национальным несчастьем для России, Дурново указывал на оптимальные направления российской внешней политики: Иран, Памир, Кульджа, Кашгария, Джунгария, Монголия. Гарантировать территориальное расширение России на границе с Китаем может только одно – безопасность западной границы, и это гораздо легче обеспечить при помощи Германии, нежели создавая блоки против нее. Для России нежелательно резкое ослабление Германии. Будет многократно опаснее, если место Германии в России займет Англия, поскольку англо-русские противоречия могут вспыхнуть с новой силой.

Еще один участник внутренней борьбы в России – дипломатический представитель России в Японии Р.Р. Розен – видел опасность вовлечения неокрепшей, неорганизованной страны в борьбу с ведущими индустриальными державами, считая, что Россия не готова к войне. Он предостерегал Петербург от авантюризма как на Востоке, так и на Западе, так как перенапряжение грозит России развалом и революцией. Связь России с англо-сфранцузским Западом в противовес Германии он считал громадной ошибкой. По его мнению, для державы с необозримыми просторами бессмысленным было желание господствовать на Балканах, и эту линию министра иностранных дел С.Д. Сазонова и военного министра В.А. Сухомлинова он называл ошибочной.

Последний выдающийся министр финансов В.Н. Коковцов не менее энергично отвергал обязывающие внешние союзы. Когда союз с Западом стал превращаться в военный альянс против Германии, Коковцов, ставший в 1911–1914 гг. председателем Совета министров, пытался отстаивать свою позицию, за что был смещен со своего поста. Он был убежден, что «война есть величайшее бедствие и истинная катастрофа для России, потому что мы противопоставим нашим врагам, вооруженным до зубов, армию, плохо снабженную и руководимую неподготовленными вождями… Я знал всю нашу неготовность к войне, всю слабость нашей военной организации и отлично сознавал, до чего может довести нас война, и держался поэтому самого примирительного тона во всех моих повседневных беседах с кем бы то ни было» [47].

Продолжая политику С.Ю. Витте и П.А. Столыпина, Коковцов предпринял энергичные усилия, чтобы Россия не потеряла темп развития 1907–1914 гг., цивилизационно окрепла и создала предпосылки для подлинного единения с Западом. Позиция Коковцова стала критически важной осенью 1912 г., во время балканского кризиса, когда военный министр Сухомлинов убедил Николая II решиться на мобилизацию двух приграничных военных округов.

Сухомлинов, как пишет Коковцов в своих мемуарах, опубликованных в Париже уже в 30-е гг., держался той точки зрения, что «все равно войны нам не миновать, и нам выгоднее начать ее раньше… мы верим в армию и знаем, что из войны произойдет только одно хорошее для нас» [47]. Солидарный с ним министр земледелия А.В. Кривошеин призывал больше верить в русский народ и его исконную любовь к родине, которая выше всякой случайной неподготовленности. «Довольно России пресмыкаться перед немцами». Кривошеина поддерживал министр железных дорог К.В. Рухлов, говоря, что произошел колоссальный рост народного богатства; крестьянская масса не та, какой она была в период японской войны, и «лучше нас понимает необходимость освободиться от иностранного влияния». Многие министры говорили о необходимости «упорно отстаивать наши насущные интересы и не бояться призрака войны, который более страшен издалека, чем на самом деле». Коковцов выступил при Николае II против военного министра и окружавших его генералов. «Наши противники ответят войной, к которой Германия готова и ждет только повода начать ее… Я закончил горячим обращением к Государю не допустить роковой ошибки, последствия которой неисчислимы, потому что мы не готовы к войне, и наши противники прекрасно знают это, и играть им в руку можно только закрывая себе глаза на суровую действительность» [47].

В 1912 г. катастрофы удалось избежать, но положение продолжало оставаться взрывоопасным. В такой ситуации критическую важность приобретала позиция Николая II, который все более примыкал к партии войны и не потому, что он был агрессивен.

«По существу своему он (государь. – А.У.) был глубоко миролюбив, но ему нравилось повышенное настроение министров националистического пошиба. Его удовлетворяли их хвалебные песнопения на тему о безграничной преданности ему народа, его несокрушимой мощи, колоссального подъема его благосостояния, нуждающегося только в более широком отпуске денег на производительные надобности. Нравились также и уверения о том, что Германия только стращает своими приготовлениями и никогда не решится на вооруженное столкновение с нами и будет тем более уступчива, чем яснее дадим мы ей понять, что мы не страшимся ее и смело идем по своей национальной дороге» [47].

По мысли Коковцова, «не будь войны, не будь того, что произошло вообще во время ее, окажись интеллигентные виновники революции на высоте столь легко давшейся им в руки власти, которую они взяли только потому, что она далась им без всякого сопротивления, но не сумели удержать ее и так же без сопротивления передали в руки большевиков… через какие-нибудь 10 лет разумного управления Россия оказалась бы на величайшей высоте процветания» [47].

Для России территориальная экспансия создавала лишь новые проблемы. Так, территориальное расширение России за счет польских территорий неизбежно ставило на повестку дня вопрос о самоопределении Польши; расширение Армении в сторону Ливана было связано со сходной проблемой. Борьба за Константинополь как свободные врата в Средиземноморье с неизбежностью вталкивала Россию в балканский и средиземноморский клубок противоречий.

В «последний бой» с партией власти министерство финансов вступило весной 1914 г., когда предупредило правительство, что Россия еще менее готова к войне, чем в январе 1904 г. [182]. Результатом этого стало увольнение 60-летнего Коковцова, лучшего экономиста своего времени, под официальным предлогом, что «быстрый темп нашей внутренней жизни и поразительное развитие экономических сил нашей страны требует свежего подхода».

Имевший особый авторитет министр земледелия Кривошеин постоянно напоминал о «разрушительном эффекте недавнего вооруженного конфликта с Японией и об огромном риске, которому подвергла бы себя Россия в сходной ситуации».

Было бы несправедливо не упомянуть, что и у сторонников ориентации на Англию и Францию в противовес Германии были прозрения, но, к сожалению, запоздалые. Так, С.Д. Сазонов (в 1923 г.) признал, что Россия переоценила свои силы. Она была отсталой страной хотя бы из-за отсутствия адекватной сети стратегических железных дорог. Запоздалые лихорадочные усилия России уже не могли изменить внутриевропейского соотношения сил, сложившегося в пользу Германии [182].

По мнению современных западных исследователей, более трезво, чем их предшественники в начале века, оценивающих возможности России, огромной модернизирующейся стране была нужна не война, а историческая передышка, время для активного реформирования, культурного подъема и индустриализации.

«Для России не было жизненно важным пытаться сравняться с Западом в качестве современной индустриальной державы, ей следовало выйти из международного соревнования на одно или два поколения для культивации своего огромного и почти что девственного сада… Печальным фактом является то, что Россия встала на гибельный путь тогда, когда в последние предвоенные годы Европа была буквально наэлектризована очевидной жизненной силой и интенсивностью творческого духа великой страны на Востоке» – считает Э. Крэнкшоу [174].