Текст книги "Запад и Россия. История цивилизаций"

Автор книги: Анатолий Уткин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 51 страниц)

Великая Отечественная война

Уже первые недели Великой Отечественной войны выявили слабые стороны Советской Армии и советского государства.

Во-первых, сталинизм с его бескомпромиссной жестокостью в наказаниях за малейший проступок подавлял лучшее качество русского солдата – умение полагаться на себя, действовать автономно и в то же время сохранять веру в коллективную борьбу.

Во-вторых, бедой и горем страны стала ее изоляция, оторванность от западного мира и его опыта. Страх Сталина оказаться «поклонником Запада» обернулся фактически преступлением перед своим народом, так как армия не сумела извлечь уроки из польской и западной кампаний немецкой армии. Утверждение Сталина о том, что Советская Армия будет «бить врага на его территории», было оторвано от реальности и характеризовало слепое пренебрежение суровыми фактами жизни.

В-третьих, талант наших инженеров проявился в создании танков и самолетов, превосходивших немецкие по тактико-техническим параметрам. Воины показали безусловную преданность Родине, готовность отдать жизнь. Но чтобы соединить передовую военную технику и самоотверженность солдата, нужен был третий элемент – координация войск и техники. Отсутствие надежной связи и координации (а это подразумевает наличие радио– и телефонной связи, постоянной авиационной разведки, действенной службы тыла) было самым слабым местом наших войск.

В-четвертых, далекий от благоденствия советский народ был погружен в проблемы социального переустройства, неслыханной по темпам индустриализации, перехода крестьянства в новое состояние, но по отношению к утвердившейся диктатуре Сталина царила спартанская лояльность.

В-пятых, Советская Армия была в огромной степени ослаблена перерывом в традиции военного воспитания профессиональных военных, пять столетий приносивших ей победы. Она была подорвана истреблением той новой командирской поросли, которую дала Гражданская война, террором, убивавшим инициативу, предприимчивость, свободу анализа, рассудительность и ответственность. Противостоящая ей немецкая армия была вооружена всеми технически совершенными средствами, приемами многовекового военного опыта, обновленного в 1939–1941 гг., и укомплектована западными людьми, преимущественно индустриальными рабочими – методичными, инициативными, дисциплинированными, воспитанными в духе безусловного расового превосходства. Эти обстоятельства предопределили несоразмерность жертв двух стран: как и в Первой мировой войне, пулемет нейтрализовал личную доблесть. В конечном счете – и это прискорбный факт – на одного погибшего немца приходится 14 советских воинов. Два обстоятельства спасли нашу страну: военная промышленность дала меч; но главное – в час выбора между своей жизнью и спасением Родины советский солдат бестрепетно жертвовал жизнью.

Встретив невиданное для себя сопротивление, гитлеровское командование начало терять уверенность в победе.

Хотя немецким войскам оставалась до Москвы всего треть уже пройденного пути; на юге, под Киевом, завершалось окружение миллионной группировки советских войск; впереди у Вязьмы «в клещи» попал еще один миллион наших солдат, но реальность уже бросила свою тень на безумные планы тех, кто хотел сделать советских людей рабами.

Немецкие генералы – возможно, лучшие профессионалы в мире – начали осознавать особый характер войны, особый характер противостоящего им противника. Генерал Г. Блюментрит, наступавший на Минск, отметил: «Поведение русских войск даже в этой первой битве являло собой поразительный контраст с поведением поляков и западных союзников, когда те терпели поражение. Даже будучи окруженными, русские дрались за свои позиции и сражались».

Германия не сумела верно оценить противника. Его вооружение было гораздо лучше, чем полагали немецкие военные специалисты, а численность советских войск едва ли не вдвое превосходила ожидаемую. В конце августа 1941 г. Гитлер сказал Б. Муссолини, что «плохая работа разведки дала ему полностью неверные данные о численности и качестве русских войск, а также о решимости, с которой они идут в бой». Генерал Ф. Гальдер занес в свой дневник 11 августа: «Мы недооценили силу русского колосса не только в экономической и транспортной области, но прежде всего в военной. Вначале мы рассчитывали встретить 200 дивизий противника, но теперь мы идентифицировали уже 360 дивизий». Командующий группировкой армий «Юг» фельдмаршал Р. Рунштедт уже после войны сказал: «Я понял вскоре после нападения, что все, что было написано о России, является глупостью» [200].

У берегов Ньюфаундленда у. Черчилль и Т. Рузвельт в августе 1941 г. подписали «Атлантическую хартию». Но судьба Запада зависела от того солдата, который решил не отступать на Восток. Он шел на смерть, но его не нужно было ни в чем убеждать. В самый страшный час России ее сыновья выполнили свой долг.

Глава одиннадцатая
ВЕЛИКАЯ КОАЛИЦИЯ

Наше дело справедливо

И союз наш совершенен.

Джон Джексон (1775)

Восстановление связей

Когда Германия нанесла удар по Советскому Союзу, сложились предпосылки для формирования второго (после 1914 г.) союза с Западом. Во многом этому способствовал тот факт, что британское правительство возглавлял У. Черчилль, который ни при каких обстоятельствах не был согласен на компромисс с Гитлером. 22 июня 1941 г. он сказал на весь мир слова, которые, будучи обращенными к Москве, заложили основу великой коалиции: «Отныне у нас одна цель, одна-единственная – уничтожение нацистского режима. Мы никогда не будем вести переговоры с Гитлером. Мы окажем любую возможную помощь России и русскому народу» [161]. Через два дня президент США Ф. Рузвельт пообещал помощь Советскому Союзу. Со стороны советского правительства не последовало никаких комментариев, но газета «Правда» опубликовала выдержки из речи Черчилля. Это было первое отступление от абсолютной враждебности России к Западу.

Союз складывался медленно по нескольким причинам. Во-первых, Сталин органически не доверял Западу, а Запад в свою очередь не доверял режиму, который считал искусственным и в устойчивости которого сомневался. Во-вторых, ведущие английские и американские эксперты разделяли точку зрения немцев относительно того, что сопротивление России в 1941 г. будет недолгим. Согласно британским официальным оценкам, данным в середине июня 1941 г., немецкие армии достигнут Кавказа в конце августа или в крайнем случае в начале сентября.

Но совместную борьбу надо было начать, не откладывая. 19 июля 1941 г. Сталин послал первое личное письмо У. Черчиллю. Оценивая в последствии обширную переписку со Сталиным, Черчилль заметил, что отношения с советским руководством складывались далеко не просто, так как велика была разница в политических и культурных взглядах: в переписке «было слишком много упреков» [161]. Тем не менее Черчилль воздал должное своему союзнику: «Сила советского правительства, твердость русского народа, неисчерпаемые запасы русской мощи, огромные возможности страны, жестокость русской зимы были теми факторами, которые в конечном счете сокрушили гитлеровские армии» [161].

Еще одним (после личностных различий лидеров и враждебного прошлого) препятствием были стратегические соображения. Они были различными у СССР и двух главных держав Запада – Великобритании и США. Уже в декабре 1941 г. Черчилль писал министру иностранных дел А. Идену: «Никто не может предсказать, каким сложится баланс сил и где будут стоять победоносные армии в конце войны. Вероятно, однако, что Соединенные Штаты и Британия, не истощив своих сил, будут наиболее вооруженным и экономически самым мощным блоком, который когда-либо видел мир, а Советский Союз будет нуждаться в нашей помощи значительно больше, чем мы в его» [213]. Такова была оптимистическая для Запада картина. Не исключалась и пессимистическая картина будущего. Например, в беседе с издателем «Таймс» в марте 1943 г. Черчилль изложил концепцию создания в Европе конфедерации малых стран: «Я не хочу остаться один на один с медведем». Именно в свете этого видения Запад хотел использовать до конца силы Советской Армии, а высадку союзнических войск в Западной Европе осуществить лишь на этапе коллапса либо СССР, либо Германии.

Четвертым препятствием в формировании союза были культурные и прочие различия. Рузвельт полагал, что хотя Сталин возглавляет «очень отсталый народ», но Россия – огромная страна, и будущий мир можно построить только в союзе с ней.

Черчилль, как и после Первой мировой войны, считал, что «гранды» современного мира могут обеспечить свои интересы посредством союза наций в организации, охватывающей все страны.

В ходе войны достаточно быстро изменялось и соотношение сил среди стран Запада. Лидером Запада становится президент Рузвельт, а Соединенные Штаты выходят на передовые, главенствующие позиции. Это лихорадило внутризападные отношения, сказывалось и на отношениях Запада с восточным союзником из-за видения ситуации Британией: в случае победоносного исхода войны Соединенные Штаты будут стремиться вытеснить Британию с доминирующих позиций в Европе, Азии, Африке и Австралии. Чтобы предотвратить это, Британия лавировала, стремясь противопоставить союзников друг другу. К примеру, Черчилль весной 1942 г. был склонен сблизиться с Россией, поскольку осознал значимость советско-германского фронта и важность того, чтобы Россия выстояла и была сохранена в составе коалиции, а в начале лета он как бы начал сомневаться в способности СССР выстоять и все более подчеркивал стратегическую значимость США, военная промышленность которых методично наращивала свои мощности.

Менялась также и американская точка зрения. Если в 1939 г. Рузвельт «возлагал» на Англию задачу «спасения цивилизации», то в 1942 г. он и его помощники уже предусматривали главенство в дуэте с Соединенными Штатами. Англичане, находясь под прицелом гитлеровцев, приветствовали принятие Америкой роли мировой державы, но они осознавали неизбежность того, что рост могущества США, принятие ими на себя безусловного лидерства на Западе будет происходить, в частности, за счет западноевропейских союзников.

Самым большим препятствием на пути создания союза России с Западом была неравномерность военных усилий. Британский посол А. Керр так оценивал решение своего правительства о переносе на будущее открытия второго фронта в Европе: «Мы не представляем себе того напряжения, которое испытывают русские. Советская Армия и в целом русское руководство боятся, что мы создадим гигантскую армию, которая сможет однажды повернуть свой фронт и занять общую с Германией позицию против России». Посол счел нужным сказать Черчиллю, что в Британии «высказываются мнения, которые прямо или косвенно поддерживают это опасение русских» [287]. Рузвельт также поддерживал позицию Черчилля позволить немцам и русским использовать друг против друга свои лучшие силы. Провозглашая на словах решимость быстро открыть второй фронт, президент США на обсуждениях 1942–1943 гг., когда вопрос ставился конкретно, был более осторожен. Рузвельт соглашался с тем, что следовало из долгих и красноречивых выступлений Черчилля: не делать окончательных обязательных выводов, не сокращать возможностей выбора, который еще многократно предоставит война.

Известие о том, что в 1942 г. настоящий второй фронт не будет открыт, явилось, по мнению британского премьера, подлинным шоком для Сталина. Но Черчилль полагал, что две крупнейшие континентальные державы, борясь и ослабляя друг друга, действуют для Запада в «нужном направлении».

Не открыв фронта на европейском Западе, союзники нарушили договоренности в критический для СССР момент, когда немцы захватили Севастополь, вошли в Ростов, вышли к порогу Кавказа и подошли к Сталинграду. Это оказало большое влияние на советско-западные отношения.

Телеграмма Сталина Черчиллю от 23 июля 1942 г. заканчивалась суровым упреком:

«Вопрос о создании второго фронта в Европе не был воспринят с той серьезностью, которой он заслуживает. Полностью принимая во внимание нынешнее состояние дел на советско-германском фронте, я должен указать наиболее серьезным образом, что советское правительство не может согласиться с откладыванием второго фронта» [77].

Формирование великой коалиции

Далеко не все на Западе соглашались «оставить русских самих решать проблему своего выживания». Один из несогласных – посол США в Англии Г. Вайнант – критически оценивал стратегию английской дипломатии, ставящей целью прежде всего укрепление своей империи. Наиболее дальновидным политикам было ясно, что стратегия принесения в жертву Советского Союза неизбежно вызовет с его стороны ожесточенное и подозрительное отношение к западным союзникам. Такая точка зрения была близка и ряду английских дипломатов в Москве (например, послу А. Керру), которые понимали, что в конечном счете ухудшение отношений с Советским Союзом было чревато долговременными негативными последствиями, поэтому желательно организовать встречу премьер-министра У. Черчилля и Сталина. Старинный друг Черчилля А. Кадоган предупреждал, что главная опасность ожидает Англию тогда, когда «русские почувствуют отчуждение». 30 июля 1942 г. Черчилль написал Сталину, что изучает возможности посылки нового «большого конвоя» в Архангельск и думает о встрече на высшем уровне.

После этой первой встречи со Сталиным (в Москве) Черчилль пришел к выводу: «Преобладающее влияние в мире будущего будут иметь четыре державы (США, Советский Союз, Британия и Китай). Невозможно предугадать, какого вида государством будет Россия и какими будут русские требования» [163].

Во время переговоров с турецким премьер-министром (январь 1943 г.) Черчилль сказал, что после войны «Соединенные Штаты будут самой сильной, самой важной нацией, и они будут поддерживать структуру значительно более мощную, чем была Лига Наций», а Россия будет входить в эту организацию, но «послевоенная Россия не будет той Россией, какой она была в предшествующие годы, она может быть гораздо более империалистической» [163]. Тогда впервые Черчилль пришел к идее, что Европа окажется в зоне влияния России, и Британии в третий раз (после 1914 и 1939 г.) придется собирать силы Запада против враждебной ему коалиции.

Весной 1943 г. Россия впервые во время войны ощутила собственную силу, хотя она понесла страшные потери: Германия отбросила ее хозяйство на поколение назад. На оккупированной территории немцы уничтожили половину жилой площади, 65 тыс. км железных дорог, 4280 кораблей и речных судов, половину мостов, захватили почти 16 тыс. паровозов, 428 тыс. вагонов, 137 тыс. тракторов, 49 тыс. комбайнов, 12 млн лошадей, 20 млн свиней. До сих пор точно не известно число погибших, но цифра в 30 млн человек не кажется преувеличением. Однако тогда пришла надежда, что недалек тот час, когда оккупированная немцами территория будет освобождена. Создавалась новая ситуация, и советское руководство реагировало по-другому на такие действия Запада, как задержка открытия второго фронта и посылки конвоев. Но и для Запада наступало время, когда нужно было думать о последствиях для послевоенного мира того факта, что восточный союзник два решающих года войны оставался один на один с германской военной машиной.

По словам британского министра иностранных дел Идена, весной 1943 г. «главным вопросом, владеющим умом Рузвельта, был вопрос о возможности сотрудничать с Россией сейчас и после войны» [186], причем цели и методы советской внешней политики будут определяться не неким планом захвата главенствующих позиций в Европе, а тем, как Кремль оценит американские и английские намерения. В разговоре с Иденом президент спросил его мнение о тезисе первого посла США в СССР Буллита (пространном меморандуме, где Буллит утверждал, что СССР в будущем неизбежно «коммунизирует» Европейский континент, если Соединенные Штаты и Англия не блокируют «красную амебу>), на что Иден ответил, что «даже если бы эти строки (тезис Буллита. – А.У.) оказались имеющими под собой основание, мы все равно должны найти путь сотрудничества с Россией» [185].

Американское руководство считало, что в будущих отношениях Запада с Россией большую роль будет играть Китай. Рузвельт писал: «В любом серьезном конфликте с Россией Китай, без сомнения, будет на нашей стороне» [152], в частности, в тройственной опеке некоей территории тремя странами – СССР, Китаем и США – два последних участника триумвирата смогут договориться. Тогда Рузвельт еще не исключал возможности участия СССР в оккупации не только Кореи, но и Японии; он полагал, что в этом случае американо-китайское понимание сработает «нужным образом». Об этом же докладывал Иден английскому военному кабинету в апреле 1943 г.: Соединенные Штаты «рассматривают Китай в качестве возможного противовеса России на Дальнем Востоке» [185]. Рузвельт считал, что опора на Британию в Европе и на Китай в Азии будет служить США надежной гарантией американского варианта будущего мироустройства.

На вопрос Запада «Что мы желаем иметь между белыми снегами России и белыми скалами Дувра?» [162] могло помочь найти ответ лишь ядерное оружие. Об этом говорил Черчилль посетившему в феврале 1942 г. Лондон американскому военному министру Г. Стимсону, утверждая, что английское правительство рассматривает «всю проблему использования атомной энергии, исходя – из анализа послевоенного соотношения сил».

Но и в Советском Союзе в конце 1942 г. Сталин принял решение о масштабных исследованиях в области ядерной физики. Страна вступила в отчаянную научно-технологическую борьбу, ставкой в которой была гарантия ее национальной безопасности.

Начиная с весны 1942 г. в аргументации лидеров Запада возникает новый элемент – Россия. Весной 1943 г. Черчилль в своих телеграммах Рузвельту и Гопкинсу подчеркивает, что английская помощь может понадобиться американцам в соперничестве с СССР.

Стремление СССР участвовать в обсуждении условий капитуляции Италии Черчилль и Рузвельт восприняли как свидетельство того, что Советский Союз после битвы на Курско-Орловской дуге стал более требовательным членом коалиции, самоутверждающейся державой будущего, и в то же время как этап в решающей борьбе с русскими за Центральную Европейскую равнину.

В сентябре 1943 г. Черчилль полностью укрепился в своем прогнозе:

«Неизбежно превращение России в величайшую наземную силу в мире после войны, поскольку она избавится от двух своих соперников – Японии и Германии, которые в течение только одной нашей жизни нанесли ей такие тяжелые поражения. Я надеюсь на братскую ассоциацию Британского Содружества и Соединенных Штатов, их союз на море и в воздухе, объединяющий морскую и воздушную мощь. Это позволит нам занять сильные позиции и создать необходимый баланс с Россией, по меньшей мере, на период восстановления. Дальнейшее развитие событий предвидеть трудно» [162].

Не желая усиления Советского Союза, Черчилль указал Идену в октябре 1943 г.: «Я не знаю, в каком состоянии будет Германия после окончания войны, но мы не должны ослаблять ее до крайней степени – мы можем нуждаться в ней против России».

Самое большое раздражение у западных союзников вызвало выдвигаемое Москвой пожелание присутствовать на заседаниях англо-американского Объединенного комитета начальников штабов. Здесь дело касалось самых дорогих Западу материй, и он был готов стоять до конца, чтобы пресечь притязания России.

Тегеранская конференция

Во время Тегеранской конференции 1943 г. Черчилль однажды предложил Сталину обсудить, что может случиться с миром после войны. Сталин ответил, что боится германского национализма. «После Версаля мир казался обеспеченным, но Германия восстановила свое могущество очень быстро. Мы должны создать сильную организацию, чтобы предотвратить развязывание Германией новой войны… [Германия может восстановить свои силы] примерно за 15–20 лет. Немцы – способные люди, они могут быстро восстановить свою экономику». По мнению Черчилля, неудача с контролем над Германией после окончания Первой мировой войны произошла из-за того, что «народы не имели опыта. Первая мировая война не была до такой степени национальной войной, и Россия не участвовала в мирной конференции. На этот раз все будет по-другому. Россия будет владеть сухопутной армией, а на Великобританию и Соединенные Штаты падет ответственность содержать военно-морские и воздушные силы» [162]. Эти три державы будут гарантами мира на земле. Советский Союз станет сильнейшей континентальной державой, и на него на сотни лет падет огромная ответственность за любое решение, принимаемое в Европе. Западные союзники будут контролировать другие регионы, господствуя на морях.

Но у американцев была другая точка зрения на будущий мир. Чтобы заставить Западную Европу принять «опеку» четырех великих держав, американцам, полагал Рузвельт, придется держать здесь свои войска; при этом прежние «великие» страны Западной Европы потеряют свои колонии и после войны станут тем, чем они являются – средними по величине индустриальными государствами. Рузвельт постарался довести до Сталина свое мнение: во-первых, европейские метрополии потеряли мандат истории на владычество над половиной мира (в частности, в Индии необходимо провести реформы «сверху донизу» – «нечто вроде советской модели»); во-вторых, Китай должен быть сильным.

В ходе тегеранской встречи «большой тройки» Рузвельт пришел к выводу о возможности достаточно тесных и взаимовыгодных советско-американских отношений в будущем мире. Мир, в котором США и СССР будут друзьями, должен быть более стабильным, более надежным, более упорядоченным. Две наиболее мощные державы мира, найдя общий язык, дадут надежную гарантию миру от войны.

На следующей западной встрече в верхах (Квебек, 1944) Рузвельт утвердился в мысли, что размещение американских войск в Южной Германии, граничащей с Чехословакией, Австрией, Францией и Швейцарией, даст Соединенным Штатам самый мощный геополитический рычаг, станет ключевым фактором европейской ситуации. Британская зона оккупации находилась на северо-западе Германии, препятствуя восстановлению немецкого флота. Размышляя о широком союзе стран Запада, Черчилль говорил, что «единственной надеждой на длительный мир является соглашение между Великобританией и Соединенными Штатами по предотвращению международной войны посредством использования объединенных вооруженных сил» [152]. Неделю спустя после квебекской конференции Рузвельт сказал своему помощнику о «необходимости сохранения Британской империи сильной».