Текст книги "Запад и Россия. История цивилизаций"

Автор книги: Анатолий Уткин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 51 страниц)

Потенциал западничества

В конце XIX в. возобладавшее на Руси западничество разделилось на два вида – либеральные западники (от марксиста П.Б. Струве до царского окружения), считавшие, что в России нужно ослабить косное германское влияние за счет вольнолюбивого франко-британского духа, и радикальные западники (социал-революционеры и марксисты всех оттенков), мечтавшие совершить совместно с германской социал-демократией исторический бросок в бесклассовое будущее, минуя капиталистическую фазу развития. В отличие от славянофилов западники верили в возможность перенесения на русскую почву западного опыта без общенационального раздора. Они (при всей пестроте их взглядов) объясняли особенности направленного на сближение с Западом развития России тем, что на ее историческом пути отсутствовало настоящее средневековье, создавшее эмбрионы всех позднейших политических институтов. Строители громадного государства – Иван III и Романовы – пришли на политически почти девственную почву. Следовательно, Россия должна заимствовать у Запада результаты его тысячелетнего развития, прививая чужие политические формы на собственной почве.

Западники полагали, что возможно превратить Россию в государство западного типа – экономически, идейно, политически. Сменивший С.Ю. Витте на посту председателя Совета министров 43-летний П.А. Столыпин, превосходный организатор, обладающий широким кругозором и неистощимой энергией, принял власть в критический момент. Об этом времени английский посол сэр Артур Николсон писал своему министру иностранных дел Грею (3 июля 1906 г.), что, если крестьянские бунты будут поддержаны забастовками рабочих, «последует катастрофа, равной которой не знал мир» [306]. Николсон считал Столыпина «…самой примечательной фигурой в Европе… Он страстно любил свою страну и более всего желал провести ее безопасным путем сквозь беды и трудности, вставшие перед ней».

Столыпин легитимизировал частную собственность на землю, начал процесс раздела общины, выделения хуторян – русских фермеров. Крестьянин получил землю, он освобождался как хозяин от прежних ограничений. Предполагалось, что передача крестьянам земли в частную собственность поможет сформиро-ватъ у народа буржуазный индивидуализм – основу западного образа жизни. Будущее России зависело от того, насколько успешным будет этот шаг, будет ли создан массовый слой землевладельцев как стабильная основа государства, сдерживающая экстремистские политические тенденции. Столыпин, по его словам, хотел положиться «не на пьяных и слабых, а на трезвых и сильных» (обращение к Государственной Думе 5 сентября 1908 г.) – на 7,3 млн индивидуальных крестьянских хозяйств. Самоуправление и суверенность личности стали целями, к которым с большими трудностями, преодолевая традиции, объективные обстоятельства и косность, двинулась Россия. У Столыпина не было особых иллюзий, он знал, что для подлинной реализации его аграрной реформы необходимо «двадцать лет покоя» – целое поколение.

До 1914 г. в западнически настроенных кругах существовала надежда, что либеральные, прозападные тенденции постепенно трансформируют социальную структуру России, изменят внутренний ценностный климат и преобразуют политические институты. Россия 1914 г. была далека от России 1861 г. – она уже прошла, может быть, больший путь, чем многие из догоняющих Запад наций: за 33 года она преодолела дистанцию от четверти британского производства до более чем его двух третей (табл. 4). Казалось, Россия встала на путь, с которого ее уже ничто свернуть не могло.

Таблица 4. Индустриальный потенциал основных государств между 1880–1913 гг. (уровень Британии в 1900 г. принят за 100 %)

Источник: Kennedy Р. Rise and Fall of the Great Powers. N.Y., 1988. P. 259.

Будущее обещало быть еще более ярким. Всеобщее образование преобладающе неграмотного в то время народа планировалось ввести в 1922 г. Но к этому времени в Оксфордском университете рже в течение семи веков формировалась британская элита. Эволюция правительства в демократическом направлении шла медленно, но трудно было оспаривать и ощутимость этого движения: земства, дума, пресса, суд присяжных.

Ставший лидером прозападной политической фракции П. Милюков, председатель ЦК партии кадетов, немало ездил по Англии, Франции и США с лекционными турне, вырабатывая в ходе знакомства с Западом свои взгляды, формируя свое видение России как ученика, а в дальнейшем Партнера западного мира. Возможно, Милюков был первым теоретиком и политиком, предложившим Соединенные Штаты Америки в качестве модели развития. Частично благодаря ему теоретические взгляды будущего президента США Вудро Вильсона стали известными в России даже несколько раньше, чем широкому кругу в США. Коллеги Милюкова, такие, как М. Ковалевский, П. Виноградов, были экспертами по западному праву и парламентаризму, признанными в лучших американских и британских университетах.

Помимо кадетов, прозападной ориентации придерживалась и вторая крупнейшая буржуазная партия – «октябристы» (название этой партии произошло от даты подписания царем Манифеста 1905 г. о создании Думы – 17 октября), возглавляемая А.И. Гучковым. Кадеты и октябристы составили основу достаточно популярной в русском обществе прозападной коалиции, поддерживающей союз с Англией.

Русский марксизм

Г. В. Плеханов, родоначальник русского марксизма, отбросил все сомнения относительно общего с Западом пути России. Уже в 1884 г. он пришел к убеждению, что России не избежать капиталистического развития, а следовательно, «она в одной лодке» с Западом. Плеханов доказывал восприимчивой русской публике, что рассуждения об особом пути России – романтические бредни. Действительно, экономический рост России в 90-х гг. свидетельствовал об огромном прогрессе, время убежденности в «особом», общинном пути ушло, уступая место уверенности в том, что Россия твердо встала на путь европейского развития. Особое значение Плеханов придавал Петровской эпохе как решающей для развития России: «Старая Россия московитов имела полностью азиатский характер. Ее нравы и обычаи, психология жителей и система управления были противоположны Европе и были очень близки Китаю, Персии, Древнему Египту. Чаадаев был прав в своих мрачных оценках… Удачей страны было ее географическое расположение не в Азии, а в Европе, что и позволило Петру пробить окно в Европу» [79].

Так возникло особое течение русских западников, объединившее тех, кто считал, что неверно сомневаться в общности западного и российского развития – это объективный ход истории. Россия становится частью мирового рынка, стремительно входит в мир индустрии и торговли, требующих от русского народа несомненных западных качеств. И вопрос только в сроках, в которые Россия выйдет на стадию развития, адекватную западной, капиталистической.

Марксизм занял прочные позиции в России в первую очередь благодаря своему высокому интеллектуально-культурному уровню, размаху марксистского мирообъяснения. Психологический порыв был еще более мощным – в марксистской теории люди становились творцами истории. С.Н. Булгаков писал: «Я сказал себе: люди будут богами, и к такому же выводу пришли другие» [14]. Но, может быть, важнее всего было то, что для читающей России это был последний интеллектуальный продукт Запада; для молодежи, воспитанной на западных идеях, это была новейшая страница западной социальной науки. В этом признавались Г.В. Плеханов, Н.А. Бердяев, С.Н. Булгаков, М.И. Туган-Барановский, С.Л. Франк и многие другие.

Но в то же время появились деятельные ликвидаторы российского отставания от Запада посредством применения силового рецепта – В.И. Ленин, Ю.О. Мартов, А.Н. Потресов, П.Б. Аксельрод. Они ставили вопрос не о точности избранной исторической схемы – их занимали пути ее реализации.

В 1898 г. П. Струве написал Манифест РСДРП, и русская максималистски прозападная партия на своем первом съезде возвестила о своем существовании.

«Серебряный век»

С одной стороны, атмосфера начала XX в. говорила об идейной победе прозападного курса в России. Искусство «серебряного века» отличалось обращенностью к миру. Русские меценаты покупали творения французских импрессионистов, считая их не диковинными фантазиями декадентского Запада, а выражением родственного движения мысли и чувства европейских соседей. У русских побеждает психология органического единства с Западом. И как было не предаться этой иллюзии, если весь Париж рукоплескал русским балетным сезонам Дягилева, Фаберже творил для всей Европы, русские футуристы были уверены, что они возглавляют не национальный, а мировой процесс, а их журнал «Мир искусства» был средоточием мировой эстетики.

С другой стороны, в начале XX в. стало очевидно, что своеобразие России, ее цивилизации проявилось более всего в ее культуре. «Серебряный век» русской культуры стал высшей точкой раскрытия своеобразия восточнославянской цивилизации. Интенсивность культурной жизни была чрезвычайной. Как свидетельствовал А. Блок в 1910 г., «в промежутке от смерти Вл. Соловьева (1904. – Ау.) до сего дня мы пережили то, что другим удается пережить в сто лет». Сам Вл. Соловьев писал: «Никогда, быть может, мы не прислушивались с такой жадностью к отголоскам эллинского миропостижения и мировосприятия» [90]. В статье «О веселом умении и умном веселии» он характеризовал происходившее в русской культуре периода кануна первой русской революции как русский ренессанс. Поляк Ф.Ф. Зелинский в предисловии к изданию своих лекций «Древний мир и мы» (1905) писал о занимающейся заре славянского Возрождения, следующего, по его мнению, за итальянским Ренессансом и германским Возрождением XVIII в. Энтузиасты этого славянорусского Возрождения создали «Союз Третьего Возрождения» [29] (философ А. Топорков издал в 1915 г. трактат под названием «Идея Славянского Возрождения»).

Среди талантов «серебряного века» были и те, кто осознавал роковые особенности России. Так, Андрей Белый видел смысл современной истории в конфронтации Европы и Азии, в которой Россия занимает промежуточное место. Как и поэт В. Брюсов, он склонялся к пессимистической мысли, что Азия все же одержит победу.

В то время когда российская индустрия в 1892–1914 гг. делает феноменальный бросок вперед, позднее славянофильство находит новых сторонников. Идеи славянофильства – верность собственным традициям, менталитету, цивилизационным основам преобладающе крестьянской страны – стали основой созданной в начале XX в. партии социал-революционеров (эсеров). Одной из главных целей этой самой массовой русской партии (впоследствии трагически сведенной на нет) было сохранение русских особенностей при стойком критицизме в отношении чужеродного, иностранного: французское характеризовалось как жестокое, искусственное, абстрактное, отчужденное; испанское представлялось как фанатичная гордыня, предрассудки, холодный аристократизм; германское виделось излишне рационалистическим, плоским, лишенным возвышенного; американское было не что иное, как шокирующий материализм, примитивный рационализм, подчиненность легальной системе. Так можно сформулировать катехизис самого позднего славянофильства.

Поздние славянофилы и почвенники в лице К.П. Победоносцева, Н.Я. Данилевского, Р.А. Фадеева, Н.П. Игнатьева и их своеобразных наследников – эсеров, выразили свое неприятие Запада с двух противоположных полюсов: государственно-охранительного и антигосударственно-революционного. И те и другие не видели для России выгоды в союзе с Западом, разделяя критические в отношении Запада идеи: парламентские республики означают лишь диктатуру политических коалиций, индивидуализм губит нравы, раздел земли лишает общество и отдельных людей моральной основы, партийная система ведет к коррупции, западная демократия – раздолье для беспринципного политиканства.

Последние Романовы и Запад

Три последних царя из династии Романовых решили войти в индустриальную эпоху на основе ограниченного заимствования западного технологического опыта при сохранении «исконно русской» системы правления, т. е. самодержавия. Император Александр III постарался мобилизовать русские традиции в архитектуре, живописи, музыке. Он сконцентрировал свой интерес на русской культуре, который позже будет определен как «национальное самосознание». Скромный и малоэнергичный Николай II наполовину имитировал отца, наполовину деда. При Николае II в правящем слое утвердилась некая «срединная» идея: экономические перемены неизбежны и желательны, так как Россия принадлежит к европейскому центру мирового развития, но, приобщаясь к мировой технологической культуре, Россия должна сохранить свое уникальное внутреннее своеобразие, не разрушить его под напором западных идей индивидуализма, денежных отношений и демократии.

Россия как самостоятельный центр

В России довольно долго не возникало самоощущения особого мирового центра, так или иначе отдельного от Запада, Европы. Это можно объяснить по меньшей мере двумя причинами.

Во-первых, блистательная русская культура XIX в. вывела общественную мысль и интеллектуальный престиж страны на мировой уровень. Общечеловеческие ценности Пушкина, Гоголя, Достоевского, Толстого, Тургенева были признаны в западном мире и как бы уничтожили сомнения в будущем всеевропейском единстве. Читающая Россия чувствовала себя причастной к литературному и к общецивилизационному процессу, сближавшему Россию с Западом.

Во-вторых, пока раздел Польши служил прочной основой дружественных отношений с Германией и пока в Берлине не родилась мечта о всеевропейской гегемонии, армия и престол считали, что граница с Германией – это мост на Запад, а не преграда на пути в него. Пока союз и дружба с Германией были гарантированы (что позволяло расширять территорию на Восток), Россия ощущала себя частью европейского комплекса, пусть и особенной частью. (При этом кайзер Вильгельм II стремился убедить Николая II, что «великая задача будущего России – культивировать азиатский континент и защищать Европу от набегов желтой расы. В этом ты всегда найдешь мою помощь». Одновременно Вильгельм говорил своим помощникам: «Мы должны привязать Россию к Восточной Азии так, чтобы она меньше обращала внимания на Европу и Ближний Восток» [131].) И только тогда, когда Германия стала оценивать Россию как часть «штальринга» (стального кольца) своего окружения, в российском общественном сознании начали созревать идеи особого мирового геополитического положения страны.

Более всех формированию этого геополитического самосознания на рубеже XIX и XX вв. способствовали философ Вл. Соловьев, географ И. Мечников и поэт В. Брюсов. Они разрушили представление о необратимой предопределенности развития огромного мира путем вестернизации и показали, что Запад в будущем может столкнуться с тем, чего не было уже четыреста лет – с жестким, упорным и имеющим шанс на успех сопротивлением Западу.

Возможно, первый шаг сделал Вл. Соловьев, который в своей диссертации «Кризис западной философии» ставил задачу «соединить логическое совершенство западной формы с духовным созерцанием Востока» [88], ибо поодиночке они могут родить чудовищ. Он противопоставлял Западу не Россию, а Восток. В 1890 г., когда «японское чудо» себя еще не проявило, а Китай был ослаблен, Соловьев в работе «Китай и Европа» предсказал, что христианская Европа напрасно надеется найти союзника в вестернизирующейся Японии и рассчитывает на быструю колонизацию Китая. Еще более отчетливо философ предвосхитил будущее в строках работы «Панмонголизм» (1894). И в последней, своего рода геополитической работе «Краткая повесть об антихристе» (1896). Соловьев уже прямо называет Японию лидером азиатского подъема, противостоящего Европе. Разумеется, не стоит абсолютизировать, преувеличивать прозрения философа, но он как бы заложил первый камень сомнений: волны всемирного воздействия Запада встречает мощный восточноазиатский риф. В свете этого нового явления Россия начинает ощущать себя не только проводником идей Запада, но и своего рода жертвой этих идей. Это происходит на фоне укрепления позиций России в Азии: в Сибири в 1910 г. численность русского населения увеличилась до 5,5 млн человек.

При этом возникает видение России не как простого продолжения сферы влияния Запада, а как региона, граничащего с носителями вызова Западу. По теософической схеме Соловьева, Восток и Запад должны дополнить друг друга. Восток верит в Бога, но не верит в человечество, Запад верит в человечество без Бога. Гармонию может дать лишь сближение этих схем. Но Восток обречен, если будет полагать, что человек создан по подобию Божьему, будучи при этом управляем кнутом. Запад обречен, если будет полагать, что человек – это безволосая обезьяна, но при этом ожидает от него, что он отдаст жизнь за друзей. Россия должна учиться у Запада, а Западу необходимо обрести духовность. Соловьев призывал Александра III стать новым Карлом Великим и объединить мировое христианство – православие, католичество и протестантство, видя в этом гарантию от столкновения Запада и Востока. Проект объединения был поддержан Папой Римским. Вл. Соловьева называют наиболее активным объединителем христиан в XIX в.

Выдающийся географ своего времени И. Мечников, сотрудник гениального французского географа Ж.Ж. Реклю, определяя географические особенности России, пытался объяснить ее развитие и геополитические задачи спецификой ее территории и климата. Он первым показал общность русской лесостепи: Восточно-Европейская равнина – казахская степь – Приморье. Это выделение России как своеобразного региона содействовало образованию и воспитанию нового типа политиков и стратегов, рассматривающих Россию как материк сам по себе.

Поэт В. Брюсов был наиболее талантливым выразителем идей «века империализма». Он придал некий пафос отдельному от Запада (Европы) восприятию России. Геополитическое единство и единая устремленность Российской империи были для него аксиомой. Будучи сторонником «единства почвы» в противовес «единству крови», он своим талантом придал российской геополитике логичность и привлекательность. В отличие от предшествующих поколений российских интеллигентов Брюсов воспел глобальные интересы Российской империи. Он отверг западный либерально-демократический идеал политического устройства, считая его непригодным для огромной России. Брюсову был не столь важен тип политического устройства страны – важнее была ее способность отстоять свою самобытность, свое место на земле – как на Западе, так и на Востоке. В своем мировидении Брюсов выделял два мировых антагониста, две главные силы внешнеполитической эволюции мира – Британию и Россию, первую как хозяйку моря, а вторую – суши.

Брюсов со всей силой своего поэтического и геополитического таланта поставил сугубо «незападную» задачу для России, воспринимаемой им как независимый от Запада субъект мировой политики. «Ее (России) мировое положение, вместе с тем судьба наших национальных идеалов, а с ними родного искусства и родного языка зависит от того, будет ли она в XX в. владычицей Азии и Тихого океана» [13]

Не слияние с Западом, а концентрация сил для превращения Тихого океана в «наше озеро» – такой видел Брюсов историческую перспективу для России. Союз Японии с цитаделью Запада Британией он оценил как краткосрочный (в чем не ошибся). Главное в геополитических исканиях Брюсова было то, что он впервые указал на политическую силу Азии, начавшую мобилизацию против Запада: «Гул японских побед пронесся далеко по Азии, всколыхнул не только Китай, но даже, казалось бы, чуждую Индию, нашел свой отголосок и в странах ислама, почувствовавших, что борьба идет с общим врагом… Панмонголизм и панисламизм – вот две вполне реальные силы, с которыми Европе скоро придется считаться» [13].

Брюсов полагал, что придет время, когда в пантеоне высшей культуры (пока западной по характеру) Шекспира, Рафаэля и Платона заменят Саади, Утамаро и Конфуций. «Ветхие страны проснутся от векового сна, и Запад ощутит угрозу своей гегемонии» [13].

Когда на Востоке опирающаяся на союз с Британией Япония в 1904 г. начала войну против России, русским геополитикам и стратегам пришлось думать о противостоянии этой незападной державе. Поражение в войне с Японией перевернуло в сознании русских геополитиков базовые представления об устойчивом мироздании. Это поражение впервые воочию показало «незападную» сущность России: Запад, начиная с XV в., не проигрывал войн. После маньчжурской трагедии, поражений под Ляояном, Мукденом и в Цусимском сражении Россия стала терять столетнее посленаполеоновское высокомерие и больше думать о себе скорее как об объекте западного влияния, чем как о его субъекте.

Прежде России грозили с Запада (поляки, шведы, Наполеон), теперь – с Востока. Впервые в России наблюдался страх перед мощью «не-Запада». Энциклопедия Брокгауза и Ефрона определила новую геополитическую ситуацию так: «Идея панмонголизма начинает переходить из области мечтаний на почву практической политики. Опасность, которую предвидел Вл. Соловьев, становится все более близкой и грозной. Япония смело выступает вперед и решительно берет на себя миссию возрождения и объединения народов Азии для будущей «мировой борьбы».