Текст книги "Запад и Россия. История цивилизаций"

Автор книги: Анатолий Уткин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 51 страниц)

Соотношение сил в коалиции

Возможно, Черчилль, принимая решение вступить в союзные отношения с Советской Россией, полагал, что сутью этой политики будет поддержание России на плаву до тех пор, пока Великобритания и США не сумеют склонить чашу весов на свою сторону. История распорядилась иначе. Именно СССР стал той силой, которая сокрушила Германию, и через три года от СССР, а не от Британии больше всего зависела расстановка сил в Европе. Оказался неоправданным расчет на то, что на завершающей стадии войны Россия и Германия ослабят и нейтрализуют друг друга. Черчилль и Рузвельт не сумели оценить потенциала Советского Союза: в 1944 г. советская промышленность произвела 29 тыс. танков, в то время как немецкая – 17 800, американская – 17 500, а британская – всего 5 тыс. [258].

Думая о будущем взаимоотношений с Советском Союзом на этапе, когда стало ясно, что Советская Армия выигрывает войну, на Западе звучали и оптимистические ноты. Так, выступая перед Палатой общин 24 мая 1944 г., Черчилль указал на «глубокие перемены в Советской России. Троцкистская форма коммунизма полностью выметена из страны. Победа русских армий приведет к гигантскому укреплению мощи русского государства и несомненному расширению его кругозора. Религиозная сторона русской жизни теперь переживает удивительное возрождение» [217]. Конференция в Ялте (4—11 февраля 1945 г.) произвела на всех, по словам Гопкинса, впечатление «встающего нового дня… Русские доказали, что они могут быть рассудительными и способными далеко смотреть; в сознании президента и всех нас не было никаких сомнений относительно того, что мы можем жить с ними и сосуществовать мирно так далеко в будущем, насколько мы можем это будущее предвидеть». По возвращении из Ялты Черчилль докладывал Палате общин: «…Маршал Сталин и другие советские лидеры желают жить с западными странами в дружбе, основанной на демократическом порядке… ни одно государство не придерживается более строго своих обязательств, чем русское советское правительство» [161]. Текст совместной декларации, подписанной по окончании Ялтинской конференции, полностью отражает эти чувства. В декларации, в частности, говорилось о создании всемирной организации как о «величайшем шансе в истории».

Смерть Рузвельта внесла в союз Запада с Россией новый элемент, обусловленный мировоззрением 33-го американского президента. Всего одна неделя пребывания Гарри Трумэна в Белом доме дала Черчиллю повод написать Идену: «Он не склонится перед Советами».

С точки зрения Запада, в обеспечении своей безопасности России следовало полагаться не на свои силы, а на благожелательность союзников, которые спокойно наблюдали за ее отчаянной борьбой с гитлеровской Германией в 1941–1944 гг. и открыли второй фронт в Европе, только когда советские армии вышли за границы СССР.

Американский посол в Москве А. Гарриман оценивал политическую ситуацию в мире в апреле 1945 г. следующим образом: «Мир наблюдает за нашествием в Европу варваров. Варварам нужно противостоять» [225].

23 апреля 1945 г. в Белом доме состоялась встреча Г. Трумэна с министром иностранных дел СССР В.М. Молотовым. Трумэн, решив, что русских больше всего впечатляет сила и их податливость будет пропорциональна американскому нажиму, заявил Молотову: «Выполняйте наши требования по Польше, и мы будем говорить в менее грубой манере» [200]; он пригрозил, что из-за неуступчивости СССР США будут создавать мировую организацию без СССР, а вопрос о предоставлении СССР экономической помощи не будет рассматриваться.

С точки зрения президента США, устройство Европы должно утверждать американское влияние в ней, а именно: США доминируют над странами Западной Европы, где достигается значительный уровень промышленного производства; западноевропейские государства во главе с индустриальной Германией налаживают торговый обмен с Венгрией, Румынией и Балканскими странами. Соединенные Штаты владели бы ключом к Германии, а Германия – ключом к соседним восточным странам, что позволило бы США регулировать межгосударственные отношения в восточном секторе Европы.

Германский вопрос имел и другой важный аспект. На Ялтинской конференции было решено, что Германия выплатит пострадавшим от ее агрессии странам репарации в размере 20 млрд долл., причем половину этой суммы получит Советский Союз. Пока Советская Армия была основной силой, противостоящей Германии, американскому руководству казалось резонным соглашение, по которому разоренная войной страна могла получить частичную компенсацию. Но смолкли пушки, и главенствующими стали стратегические мотивы: не ослаблять Германию, большая часть которой оказалась под управлением США, Британии, Франции, а превратить ее в бастион против СССР – вчерашнего союзника. Поэтому Трумэн пересмотрел договоренность: посол Гарриман сообщил Сталину, что возникшие в отношениях двух стран трения осложняют вопрос об американском займе России [225].

В Потсдаме Запад был еще радушен. В разговоре со Сталиным Черчилль развивал тему превращения России в морскую державу, сравнивая Россию с гигантом, у которого перехвачены ноздри – узкий выход в Черное и Балтийское моря. Он пообещал поддержать Россию в пересмотре Конвенции Монтре, «выкинуть Японию и дать России свободный выход в Средиземное море… Это не вид благодарности за содеянное Россией, это наша твердая политика». При этом Черчилль, назвав все столицы стран, находящихся в зоне влияния русских, заметил, что «Россия устремилась в западном направлении» [164]. На это Сталин ответил: «Два миллиона будут демобилизованы в течение следующих четырех месяцев. Дальнейшая демобилизация зависит лишь от работы железных дорор>. Тогда казалось, что Россия и Запад способны сохранить свой военный союз.

Многие на Западе разделяли эту точку зрения. Накануне Потсдамской конференции влиятельная американская газета «Нью-Йорк геральд трибюн» 19 мая 1945 г. отмечала: «Не существует ощутимой разницы в интересах, политике, целях и отношениях между Россией, Британией и Соединенными Штатами, которая стоила бы свеч в сравнении с огромными жертвами и страданиями, через которые эти народы прошли, пробив свой путь к порогу лучшего мира» [362].

Однако внутреннее напряжение ощущалось уже тогда. Как свидетельствует английский дипломат, западные союзники «обсуждали лишь один вопрос: является ли Россия миролюбивой и желает ли она присоединиться к западному клубу – но испытывали при этом опасения, что ее целью является мировое доминирование и она будет стремиться обойти нас в области дипломатии» [279]. Ветеран американской журналистики У. Ширер писал в своем дневнике:

«Мы принуждены частично англичанами, частично нашей неспособностью оценить обстановку – взять на себя роль, которая когда-нибудь окажется столь же опасной, сколь и бессмысленной. Это роль великого антагониста России… Верно, что отныне мы будем двумя наиболее мощными нациями. Но также верно и то, что Соединенные Штаты и Россия не имеют исторически конфликтных интересов. И не имели никогда. И еще очевидно следующее. Если Россия и мы не придем к согласию, мир не продержится долго» [343].

Эти опасения имели под собой большие основания. В великой антигитлеровской коалиции номинально все три основных участника: СССР – Великобритания – США были равны, но в реальности в формировании отношений между союзниками большую роль играл цивилизационный фактор. В Вашингтоне находились совместное американско-британское командование, Объединенный комитет начальников штабов; на Европейском фронте британские войска подчинялись американскому командованию. Британия с ее населением более чем в три раза меньшим, чем население СССР, пострадавшая от военных действий несравнимо меньше СССР, получила в три раза больше товаров по ленд-лизу; англичанам был гарантирован заем на послевоенное восстановление; американцы открывали им свои военные секреты. Первая оккупированная вражеская страна – Италия – стала показателем «равенства» трех великих союзников: американско-британская администрация не включила представителей СССР в органы управления этой страной. Можно назвать и другие проявления пристрастности и нелояльности США как военного союзника.

Несмотря на эти обстоятельства, Россия была готова сохранить союз военных лет. Важное значение имели поставки по ленд-лизу, а также обещанный американской стороной послевоенный заем в 6 млрд долл.

Понеся огромные потери в борьбе против гитлеризма, Советский Союз не менее, а более, чем Запад, нуждался в безопасности. И то, что безопасность своего прежнего союзника Запад рассматривал как второстепенный вопрос, говорит о близорукости и исключительной самоуверенности ослепленных своим могуществом проводников западной политики, пытавшихся обращаться с Россией как с обреченной на зависимость страной.

В годы войны русские и люди Запада получили почти немыслимую прежде возможность наблюдать друг друга вблизи, оценить моральные качества, психологические особенности противоположной стороны. И обе стороны сделали немало открытий для себя. Русские партизаны показали на Западе неожиданные и поразительные черты героизма, хладнокровия, выносливости, исключительной способности к выживанию, превышающей самые высокие человеческие мерки. Белоэмигрант Г. Гайтанов, впервые увидевший бывших соотечественников, наблюдавший русских партизан во Франции (и опубликовавший книгу на эту тему в 1946 г.), характеризовал русского как человека коллективистского сознания, привыкшего жить «под крылом государства» (с полным к нему доверием), как человека, у которого нет быта, который не знает частной собственности и не понимает ее значения в жизни Европы (для него французская расчетливость – своего рода помешательство). «В поведении русских партизан во Франции прежде всего поражает абсолютная одинаковость их поступков и побуждений». Западные писатели и психологи полагали, что такими их сделали пропаганда и коллективистская экономика. Но западные специалисты пришли и к более глубоким выводам.

«Никогда, кажется, в истории России не было периода, в котором таким явным образом все народные силы, все ресурсы, вся воля страны были бы направлены на защиту национального бытия… Все: экономическая и политическая структура страны, быт ее граждан, ее социальное устройство, ее чудовищная индустрия, ее административные методы, ее пропаганда – все это как будто было создано гигантской народной волей к жизни» [21].

В час своего самого трудного испытания «с непоколебимым упорством и терпением, с неизменной последовательностью Россия воспитала несколько поколений людей, которые были созданы для того, чтобы защитить и спасти свою родину. Никакие другие люди не могли бы их заменить, никакое другое государство не могло бы так выдержать испытание, которое выпало на долю России. И если бы страна находилась в таком состоянии, в каком она находилась летом 1914 года, – вопрос о восточном фронте перестал бы существовать. Но эти люди были непобедимы… Они умирали в чужих европейских пространствах, окруженные со всех сторон вражескими войсками, в таком страшном русском одиночестве» [21].

Уроки Второй мировой войны

Вторая мировая война сказалась на взаимоотношениях России с Западом. Два ее урока остались в русской памяти на десятилетия.

Во-первых, немыслимая жестокость агрессора, стремление тотального уничтожения славян, евреев, всех «унтерменш» восточноевропейского мира. В свете этого бледнела сталинская антикапиталистическая пропаганда. Осознание этого трагическим образом изменило представление русского народа о соседях на Западе в целом. Если страна Гете способна на нечеловеческую жестокость, то может ли быть страна Шекспира лучше? Отныне русские связывали представление о западной эффективности с бомбардировками мирных городов, сожженными селами, увезенными в неволю соотечественниками, с тотальным истреблением людей.

Во-вторых, обретение Россией веры в свои возможности. В конце концов Россия победила в первую очередь потому, что создала такую военно-индустриальную машину, которая превзошла германскую. Помощь союзников была несущественна: более 90 % военной продукции Россия произвела сама, многократно превзойдя по основным военно-промышленным показателям Германию. Значит, Россия способна на глобальное соревнование с Западом, если ее танки и самолеты оказались качественно лучше западных образцов. Это смешение трагического опыта и новой гордости России следует иметь в виду при анализе темы «Россия и Запад» на том витке их взаимоотношений, когда западным лидером стали США. Благополучные западные союзники России не учли, что любая страна, потерявшая более десятой части своего населения, должна испытать национальный шок. В свете пережитой Россией трагедии диалог России с Западом после 1941–1945 гг. неизбежно приобрел новый характер.

В принципе Сталин имел выбор между несколькими стратегиями в отношении Запада. Первая из них предполагала активную помощь зарубежным коммунистическим партиям, антизападной оппозиции в колониальных странах, использование увеличившихся возможностей Советской Армии. Но эта альтернатива означала быстрое отчуждение Запада вплоть до риска военного столкновения.

Альтернативная стратегия базировалась на взаимодействии с Западом, ее давнишним проводником был М.М. Литвинов. В годы войны он видел, что есть реальная возможность укрепления союзнических отношений с Соединенными Штатами, но в то же время он усматривал в геополитике Черчилля стремление противостоять Советскому Союзу, становящемуся наиболее мощной континентальной силой. Бывший комиссар иностранных дел пришел к выводу, что Лондон взял на вооружение тактику углубления противоречий между Москвой и Вашингтоном. Сталин разделял эти опасения. Он явно не хотел делать уступок в Центральной и Восточной Европе, но и не желал враждовать с США.

Сомневаясь в возможности надежной дружественности Запада, Сталин выбрал третью стратегию – осторожность, стремление избежать сознательного провоцирования конфликтов в отношениях с Западом, но определенная жесткость в отстаивании интересов государства. Советские войска не высадились на Хоккайдо, ушли из Ирана, позиция в отношении Турции была смягчена. Но Сталин хотел иметь право решающего голоса при решении судьбы Германии и Японии, иметь реальные гарантии безопасности СССР, пользоваться влиянием в прежде враждебной Восточной Европе.

Новый расклад сил

После окончания Второй мировой войны всемирная революция вестернизации достигла своего зенита. На этот раз лидером и главным проводником этой революции стали США, избавившиеся от изоляционистского комплекса. Пока СССР спасал Запад, круша Германию, он получал американскую помощь и был приглашен в учредители первой в истории подлинно всемирном лиги – Организации Объединенных Наций. Когда Москва усложнила дорогу Западу в критически важную для России, прикрывавшую ее с Запада Польшу, начался период враждебности к вчерашнему спасителю, период холодной войны. Нажим Запада на победоносного союзника отличался отсутствием понимания новой ситуации в Советской России. Вашингтон приступил к реализации своего представления об исторически должном в Восточной Европе – том регионе, который представлял собой буфер безопасности для России.

В 1943–1945 гг. впервые в истории России сложилась такая ситуация, когда крупнейшие ее соседи – Германия и Япония – потеряли свое силовое значение и в то же время открылась возможность увеличить пространство противостоящей Западу евразийской массы за счет Восточной Европы, а также создать союз с крупнейшей жертвой Запада – Китаем. Кроме того, России были возвращены территории, потерянные в 1905–1920 гг., а ее соседи стали экономически зависимыми от нее союзниками. Если США, потери которых во Второй мировой войне составили сотую долю потерь русских и которые за период войны удвоили свой ВНП, достигли мирового могущества, то Россия наконец-то получила безопасность. Впервые за 500 лет у Запада появился партнер, способный по меньшей мере претендовать на независимость. Россия не имела опыта добровольной готовности к внутригражданской кооперации, как в США, и практически перестала сближаться с Западом в культурно-психологическом отношении, но она создала собственную экономикообщественную организацию и собственную науку.

Впервые в истории Россия могла реально угрожать Западу в случае глобального взаимоожесточения. Государства на западной границе СССР, куда вошла Советская Армия, борясь с агрессором, стали союзниками СССР, гарантируя безопасность западных границ. Причем эти страны, прежние вассалы Вены, Берлина и Стамбула, обретшие реальную независимость в течение последнего столетия, никогда не были подлинной частью Запада. Только меньшая часть этого региона (бывшая Восточная Пруссия – зона прежнего влияния остзейских немцев, частично Чехия, в значительно меньшей степени Польша) испытала воздействие западной цивилизации.

Между Западом и Восточной Европой могли наладиться кооперация и взаимопонимание, но произошло противоположное – трагедия взаимонепонимания России и Запада, что породило холодную войну, продолжавшуюся почти 45 лет – жизнь двух поколений.

У союза советского государства с Западом в 1941–1945 гг. были внутренние предпосылки к последующему распаду. Во-первых, Россия не могла забыть, что в страшные первые три года войны она сражалась против Германии практически в одиночестве, когда Запад предпочитал не создавать второй фронт. Во-вторых, Москва знала о создаваемом странами Запада ядерном оружии и не могла не сделать соответствующего вывода из союзнического молчания Вашингтона, Лондона и Оттавы. В-третьих, Россия ощущала действие двойного стандарта: в сентябре 1943 г. ей не предоставили оккупационных прав в Италии, но через год потребовали таких прав в оккупированной Советской Армией Румынии, а позже и в других восточноевропейских странах. Советское руководство знало о изоляции, которой подвергаются левые в Италии и Франции, в то время как Запад резко требовал включения своих сторонников в польское правительство. В-четвертых, Запад слишком быстро приостановил и слишком грубо отказал разоренной России в экономической помощи.

В восточноевропейских странах СССР укрепил родственную социальную систему, но в то время советизации Восточной Европы был придан сугубо идеологический характер. С годами стало яснее, что во всем восточноевропейском регионе существовали общие цивилизационные предпосылки, во всяком случае до начала Второй мировой войны демократия буржуазного типа была лишь в Чехословакии.

Так начался «полувек идеологии», когда цивилизационные противоречия оказались скрытыми идейной перепалкой.

Глава двенадцатая
КРИЗИС ВЗАИМОПОНИМАНИЯ

И все же на глянцевую советскую поверхность падает трагическая тень, тень неблагоприятного для нее сравнения с Западом. В этом главном отношении в глобальной политике мало что изменилось. Советский «коммунизм» остался идеализированным зеркальным отражением западной практики, используемой в отсталой стране… Это парадоксальный, исполненный конфликтов эксперимент в антизападной вестернизации. Несмотря на несомненный прогресс, Советский Союз не достиг свободы спонтанного коллективного развития – ключевой ингредиент западного подъема.

Т. фон Лауэ (1987)

Ядерный фактор

В Москве, которую информировал Клаус Фукс, отвечавший в Великобритании за оценку ядерной программы Германии, уже в 1943 г. знали, что Германия приостановила процесс создания ядерного оружия, в то время как США и Великобритания ускорили этот процесс. Уже тогда ядерная мощь начала видеться как фактор в отношениях России с Западом.

Академик И.К. Курчатов ознакомился с разведывательными данными о ядерных программах западных ученых вскоре после окончания Сталинградской битвы, в начале 1943 г. [97]. Чтобы вести работы по советской ядерной программе, из блокадного Ленинграда, где тысячи ленинградцев погибали от голода, вывезли циклотрон. Тогда Курчатов прямо сказал Ю.Б. Харитону: «…Нужно смотреть за пределы победы и думать о будущей безопасности страны» [24].

После войны ряд немецких физиков стали сотрудничать с Россией, а не с Западом. Директор Института физической химии (Берлин) П.А. Тиссен так объяснял это решение: «Германская наука должна самым тесным образом сотрудничать с Россией… Германские ученые будут играть лидирующую роль в России, особенно те, кто участвовал в создании секретного оружия. Германия, ее ученые, инженеры, квалифицированные специалисты и ее потенциал будут решающим фактором будущего; нация, имеющая Германию в качестве союзника, непобедима» [233].

Еще во время войны США делали все возможное, чтобы Россия не могла воспользоваться достижениями немецких ученых. Так, в марте 1945 г. по требованию руководителя проекта «Манхэттен» генерала Гроувза американская авиация разбомбила завод компании «Ауэр» в Ораниенбурге, к северу от Берлина, производивший торий и уран для германского атомного проекта. В своих мемуарах Гроувз пишет: «Цель нашей бомбардировки Ораниенбурга была закамуфлирована от русских и немцев одновременной бомбовой атакой на Цоссен, месторасположение штаб-квартиры германской армии» [218].

По окончании боевых действий Гроувз сумел вывести 1200 т урановой руды из соляной шахты близ Штасфурта, находившегося в советской зоне оккупации.

Первая атомная бомба, сброшенная 6 августа 1945 г. американцами на Хиросиму, положила начало гонке вооружений. Уже 20 августа 1945 г. Государственный комитет обороны СССР создал специальный орган, координирующий все работы над советским урановым проектом. В сентябре параллельно с Курчатовым начали работы в Сухуми немецкие специалисты. Именно в это время Сталин сказал Курчатову: «Просите все, что вам нужно, и вам не откажут» [2]. Такие деятели советской промышленности, как Б.Л. Ванников, А.П. Завенягин, М.Г. Первухин «в 30-е годы реализовывали политику «догнать и перегнать» Запад. Теперь перед ними стояла та же задача, но в еще более трудной форме» [233]. Несмотря на то что война унесла 30 млн жизней, крупные промышленные центры, такие, как Сталинград, Харьков, Ленинград, были разрушены, была официальна поставлена задача «достичь уровня современной мировой технологии во всех отраслях индустрии и национальной экономики, создать условия для продвижения вперед советской науки и техники… У нас будет атомная энергия и многое другое» [81]. И это не были пустые слова, что позднее было признано Западом:

«Создание атомной промышленности было замечательным достижением особенно если учесть, что речь идет о стране, экономика которой была истощена войной. Это означало, что Советский Союз имел достаточно ученых и инженеров, чтобы создать целую новую отрасль индустрии. При этом данный проект не был единственным; ракеты и радары также требовали очень квалифицированных специалистов» [233].

Но во второй половине 40-х гг. на Западе очень низко оценивали возможности советских ученых.

Ядерное всемогущество окрылило лидеров Запада, что проявилось уже в Потсдаме, когда государственный секретарь Дж. Бирнс заявил советской делегации, что, если она не согласится на американские предложения, президент США завтра же покинет Потсдам. В США многие разделяли точку зрения министра военно-морского флота Дж. Форрестола, который заявил, что «технология производства атомной бомбы принадлежит американскому народу, распоряжаться этой собственностью без его согласия нельзя… Нужно сохранить достояние американского народа» [297]. Но были и трезвомыслящие политики.

Например, по мнению военного министра Г. Стимсона, отношения с СССР «могут быть непоправимо ухудшены тем способом, которым мы пытаемся найти решение проблемы атомной бомбы… Ибо, если мы не сумеем найти подхода к ним сейчас, а будем лишь продолжать вести переговоры с СССР, держа это оружие демонстративно у своего бедра, подозрения и неверие (СССР. – А.У.) в наши цели и мотивы будут увеличиваться» [356].

Стимсон предлагал достичь определенной договоренности по ядерному вопросу между великими державами. Альтернативой этому была лишь безудержная гонка вооружений.