Текст книги "Запад и Россия. История цивилизаций"

Автор книги: Анатолий Уткин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 51 страниц)

Глава четырнадцатая
ОТКАЗ ОТ ПРОТИВОСТОЯНИЯ

Вместе с Владимиром Печериным проклинали мы Россию, с Марксом ненавидели ее. И она не вынесла этой ненависти.

Г. Федотов (1918)

Фактор Горбачева

В середине 80-х гг. Россию возглавил человек, увидевший именно в сближении с Западом шанс для своей страны.

Звездным часом М.С. Горбачева стал период, когда еще действовал жесткий централизованный аппарат управления страной, но «коммунист номер один» подвергал сомнению все догмы. Образ борца с силами тьмы, чуждого любым табу, необыкновенно возвышал генерального секретаря. В 1985–1987 гг. он как будто оседлал коня истории. Даже мастер общения Р. Рейган на его фоне иногда казался едва ли не мумией.

Находясь в своей лучшей форме, мобилизуя силы перемен в стране, Горбачев за три первых года своего правления не только породил великие надежды, но, кроме того, избавился от геронто-кратов прежней эпохи, которые сомневались в возможности их достижения: всемогущий Центральный Комитет трижды подвергся жесткой чистке. Автохтоны потерпели абсолютное историческое поражение. Они не сумели превратить страну в самостоятельный духовный, культурный и технический центр современной цивилизации, а гордый народ и интеллигенция не желали мириться с неустроенностью жизни и грядущим скатыванием на мировую обочину. Горбачев мастерски воспользовался этим климатом нежелания превратиться в третий мир. Прямо и косвенно он создал представление о себе как об освободителе страны от мрака изоляции.

В дальнейшем сыграли свою роль особенности Горбачева как личности. Всю свою жизнь, за исключением ранней юности, он провел в мире слов – как комсомольский и партийный деятель. У него совершенно отсутствовала «петровская жилка» – создать что-либо работающее в данный момент. Его книги и мемуары отражают его характер: упорный, самолюбивый, выносливый и бесконечно многословный провинциал, счастливо уверенный во всемогуществе своего многословия. Гений председательствования, поисков пресловутого «консенсуса» принял суррогаты за подлинное реформирование. Судьба щедро наградила этого человека, но она внушила ему непомерную гордыню, которая не позволила ему выработать критическое отношение к себе, спасительное сомнение. Горбачев полагал, что стоит сокрушить коммунизм, как страна автоматически войдет в состав Запада. Отсутствие у лидера страны исторического видения, его обращение за стратегическими советами к звездам агитпропа, к ученым-чиновникам привели к тому, что стратегическая линия развития России в критический момент ее истории лишилась всякой осмысленности. Некомпетентность, отсутствие подлинного глубокого образования и гордыня сыграли свою роль в судьбе Горбачева – в своем самомнении он начал переходить с твердой почвы реальности на зыбкую трясину умозрительных иллюзий. Он был уверен, что советская экономическая наука знает чудодейственные рецепты, а западный и незападный мир суть единое интеллектуально-моральное пространство с общими интересами. Он не видел главного в капиталистическом обществе – внутренней дисциплины, многократно более строгой, чем та, которая обеспечивалась остаточным страхом и слабыми стимулами позднего социализма в СССР.

Первая иллюзия толкнула Горбачева на путь реформирования – в 1988 г., освободившись от оппозиции и критиков, он приступил к реализации своих идей. Вторая иллюзия заставляла его думать о России как о части Запада, исключив проблему особенностей российского менталитета. Если Горбачев и думал об этом, то лишь в плане нового мышления – концепции, предполагавшей легкость смены одних стереотипов сознания на другие, поскольку общественное сознание рассматривалось как рефлекс господствующей идеологии. Поэтому он и не ставил проблемы учета российской ментальности в ходе реформ, хотя, как пишет фон Лауэ, «растущий комплекс неполноценности увеличивал критичность в отношении внутренних установлений, стимулировал гиперкритичность и стремление к подрывным действиям» [387].

Горбачев использовал свою гигантскую власть для изменения сложившегося статус-кво, осуществления главной идеи – добиться ускорения развития страны и открыть ее внешнему миру. Пять роковых шагов 1988 г. изменили страну так, как ее, возможно, изменили лишь 1917 и 1941 гг.

Внешнее заимствование

Первый шаг, обещавший ускорение темпов экономического роста, был сделан Генеральным секретарем ЦК КПСС, когда его перестало устраивать предусмотренное Госпланом увеличение валового национального продукта на 2,8 % в год. Этот темп не давал шансов двинуться вдогонку за Западом, который совершал экономический бросок 1982–1990 гг. Подготовленный Госпланом проект на 1986–1990 гг. был трижды отвергнут генсеком. Горбачев не желал быть вождем отстающей страны. Но чтобы получить требуемый Горбачевым 4 %-ный прирост, не покидая рельсов прежнего экономического планирования, нужно было обратиться к бюджетному заимствованию, превышению расходов над доходами, чего никогда не было в СССР.

Проект расширения производства был создан. Министр финансов Б.И., Гостев в ноябре 1988 г., выступая с традиционным обзором экономического положения страны, объявил о том, что бюджет СССР в 1988 г. будет сведен с дефицитом 60 млрд руб. Это сообщение не вызвало национального потрясения. Имитируемый Запад часто вел экономические дела с дефицитом, и это только помогало его развитию. Так же мало волновала и инфляция, поскольку западные специалисты со времен Дж. М. Кейнса пользовались инфляционным развитием в целях стимулирования экономического роста.

Между тем дефицит бюджета всегда был опасным явлением для российской государственности как советского периода, так и предшествующих столетий. Царская Россия следовала нескольким неизменным правилам. Одно из них состояло в том, чтобы никогда не выплачивать контрибуций даже в случае поражения (японцы в 1905 г. так и не добились их у Николая II, который вместо этого предпочел отдать половину Сахалина). Другим правилом было сводить дебет и кредит в бюджете.

Нужно сказать, что России до конца 80-х гг. XX в. везло с министрами финансов. Они были знающими, способными, трудолюбивыми людьми с широким государственным горизонтом мышления. Можно даже утверждать, что это были лучшие государственные чиновники России. Министр финансов Е.ф. Кан-крин обеспечил казне проведение реформ 1838—1843-х гг.; С.Ю. Витте в 1897 г. успешно ввел золотой стандарт, он достаточно хорошо подготовил Россию к испытаниям XX в., по крайней мере, с точки зрения финансов. Этим курсом следовал В.Н. Коковцов, о чем свидетельствует финансовое обеспечение злосчастных авантюр 1904–1905 гг. и последовавшей Первой мировой войны. Поразительно, но даже финансовый чемпион мира – Великобритания – быстрее истощила свои финансовые возможности, чем Россия. Даже в критические 1917–1918 гг. у царя, Временного правительства и у большевиков с финансами – в определенном смысле – было не так уж плохо. (В России меньше считали людские жизни, но умело считали деньги.) Сталин также настаивал на жесткой финансовой дисциплине (разумеется, за счет народа). Его наследники – Хрущев и Брежнев – ослабили эту дисциплину, но не до такой степени, чтобы пренебрегать государственным бюджетом.

Но после 1988 г. оказалось, что нарушать правила не так страшно. В 1989 г. дефицит достиг уже 100 млрд руб., но это никого в обществе особенно не взволновало, а экономисты не увидели в заимствовании денег «у будущего» ничего экстраординарного: инфляция в СССР составляла лишь несколько процентов в год, деньги оставались ценностью, как прежде.

Революционизирование бюджета, превышение расходов над доходами требовали средств для погашения государственной задолженности, одним из которых стал печатный станок, другим – займы за рубежом. В течение двух лет после 1988 г. государственный долг СССР достиг невероятной (по меркам прежних времен) цифры – 70 млрд долл. Но интернационалисты, пришедшие к власти вместе с Горбачевым, не только не боялись займов, но стремились к созданию важного фактора взаимозависимости России и Запада. О западных займах Советскому Союзу специалисты-экономисты, политологи возобладавшей прозападной элиты говорили не как о бремени, не как о долге, который предстоит выплачивать следующим поколениям, а как о символе веры Запада в Россию; они убеждали в том, что человек, имеющий долг 10 руб., зависим, а имеющий долг 10 млрд долл. – независим, по крайней мере зависим от кредитора в той же мере, что и кредитор от должника. Создать эту зависимость от Запада стало едва ли не заветной целью, сознательной стратегией группы экономистов, устремившихся в открытые для них Горбачевым кремлевские коридоры.

Наступил звездный час советских экономистов, которые в предшествующие десятилетия возвеличивали экономические достоинства социализма и низводили до порога обреченности экономику капитализма. В действительности это были убежденные западники, считавшие советскую изоляционистскую систему анахронизмом. Из западных экономистов они выбрали правое крыло – сторонников либеральной экономики Чикагской школы. Странным образом они были советскими последователями М. Фридмена – симпатизировали раскрепощенному рынку, где правит сильнейший, заведомо презирали государственный контроль как синоним отсталости и косности.

Закон «О государственных предприятиях»

Второй шаг, сделанный Горбачевым в роковой для России 1988 г., был осуществлен с помощью коллектива экономистов, давно уже считавших марксизм устаревшим учением и стремившихся ввести элемент независимого хозяйствования и конкурентной борьбы в застойные формы социалистической экономики. Критическая часть их подхода была бесспорна: невозможно регламентировать все в гигантской России с ее 11 часовыми поясами. Если от Калининграда до Петропавловска-Камчатского решение по каждому вопросу принимать лишь с визой московских министерств, то не останется ничего живого, основанного на собственной инициативе.

В 1988 г. был принят Закон «О государственных предприятиях». Идея Закона была простой и практически не поддающейся критике: каждое предприятие, большое или малое, получало право распоряжаться своим бюджетным фондом, что, по мысли реформаторов, должно было стимулировать производство, вызвать стремление к его расширению, увеличить наличные фонды, обеспечить самоокупаемость, вызвать стремление к усилению инициативного поиска рынков, наиболее удобных (а не навязываемых Москвой) субподрядчиков, что почти автоматически должно было оптимизировать внутри– и межрегиональные экономические взаимоотношения. Предлагая новую схему замены бюджетного декретирования бюджетной свободой предприятий, команда Горбачева сделала ошибку во многом психологического характера. Вслед за экономистами-теоретиками Горбачев ожидал реакции, которой можно было ожидать от голландцев или шведов, – трудового скопидомства. Команда Горбачева надеялась на дальновидный расчет новых менеджеров свободных предприятий, а получила (причем повсюду – «от Москвы до самых до окраин») до унылости однообразные результаты: хозяйственники, освобожденные от принудительного ценообразования, просто волевым решением подняли цены на свою продукцию; они не стали искать оптимальные связи с посредниками и сопроизводителями в рамках всего Союза, а, не умея и не желая брать на себя ответственность, обратились к местным руководителям, заменившим для них в данном случае союзных министров.

Хозяйственные распорядители в Москве под нажимом Горбачева лишились главного рычага – строгой фиксации рублевой стоимости промышленной продукции, производимой во всем Советском Союзе, хотя за ними еще было частичное распределение фондов, средств, другие каналы давления.

Это было важнее отмены шестой статьи Конституции (о главенствующей роли КПСС). Предоставленные самим себе, хозяйственники вышли из-под партийно-государственного контроля, сокрушив де-факто коммунистическую систему управления.

Новая система управления

Третий роковой шаг касался общей системы управления. В 1988 г. Горбачев пришел к выводу о необходимости радикального изменения управленческой системы. Существовавшая система основывалась на примате политической власти, реализуемой компартией, подменившей собой государственную систему управления. Проблемы в отношениях между предприятиями прежде решались в партийных инстанциях – в райкомах, горкомах, обкомах и т. д. На межреспубликанском уровне арбитром становился ЦК партии. Эту достаточно простую и во многих отношениях примитивную систему создал Сталин, ее закрепил страх периода сталинского террора, и она казалась незыблемой. Критически относясь к менеджеризму партократии, Горбачев решил изменить систему принятия решений, объявив, что «дело партии – идеология» и недопустимо вмешательство чиновников от политики в производственный процесс. По его мнению, лишенная партийного произвола экономическая машина страны будет работать эффективнее, так как профессионалы индустрии найдут общий язык между собой, и им не нужно будет унижаться перед малосведущими партийными бонзами. В своей борьбе за либерализацию управления Горбачев выступил против монстров дирижизма – гигантских союзных министерств. В масштабах всей страны обсуждался вопрос, может ли нация содержать 1,5 млн ничего не производящих государственных чиновников. В результате второстепенные министерства были распущены, численность первостепенных сокращена практически вдвое. Усилиями пропаганды резкое сокращение управленческого аппарата и без того плохо управляемой страны было представлено как триумф рациональности над безумием брежневского волюнтаризма и тупого администрирования. Некоторое время огромная, неповоротливая и недостаточно эффективная машина управления еще вела по инерции огромную страну. Но первый же рабочий кризис в каждой из отраслей показал, что министерства, охватывающие всю страну, совместно с партийным аппаратом представляли собой своего рода нервную систему государства, которая объединяла и контролировала ее экономическое и политическое пространство. Резкое сокращение масштабов и функций министерств наряду с отключением партийного аппарата лишило государственный механизм этой системы.

Инерция многолетней практики не позволила директорам предприятий и председателям колхозов немедленно двинуться собственным ходом, не считаясь с партнерами и соседями. Но первая же сложная проблема не оставила экономическим руководителям особого выбора: старшие партийные товарищи уже освободили свои кабинеты, руководители заводов и колхозов впервые ощутили себя своего рода монархами в своей вотчине. Фактически был дан зеленый свет простому подходу: «каждый за себя». Требовать от директоров предприятий и председателей колхозов нести ответственность за всю страну – значило ожидать от них невозможного. Экономика СССР, построенная как единый организм, заведомо предполагавшая монополистов, отказавшись от плана, пошла ко дну.

Если ЦК КПСС отпустил экономику страны в свободное плавание, то это еще не означало, что сразу же потеряли силу партийные комитеты 14 республик. Решение Горбачева сделало невозможное возможным: руководители предприятий Украины, Белоруссии и остальных республик стали искать координаторов и покровителей соответственно в Киеве, Минске и других столицах, отнюдь не шедших в ногу с московским экспериментатором. Одним махом страна оказалась перед фактом раскола на 15 гигантских вотчин, точнее на 14, ибо пятнадцатая, самая большая – Россия – не имела своего республиканского партийного комитета. Она-то и начала больше других ощущать губительную несогласованность работы на новом этапе. Именно здесь корни «сепаратизма» России, ее парадоксального желания «уйти в себя» в условиях острейшей взаимозависимости. В партийно-производственных кругах России началось движение за формирование собственной коммунистической партии. И в то же время русские ультрапатриоты формировали основание для выхода России, «опутанной веригами полуразвитых соседей», из исторически сложившегося единого государства.

Реформа СЭВ

Четвертый шаг в неизвестность был сделан в сфере внешней торговли. Россия не была крупным импортером-экспортером, но у нее имелась своя привилегированная зона внешней торговли – группа государств Восточной Европы, объединенных в Совет Экономической Взаимопомощи (СЭВ), созданный в 1949 г., когда холодная война уже перекрыла Восточной Европе дорогу на Запад. Почти 80 % объема внешней торговли СССР приходилось на СЭВ. В первые годы его существования политический авторитет России был весьма высок во всех столицах государств-членов, и внутренних разногласий не было. Все восточноевропейские страны прошли фазу ускоренной индустриализации, создали тяжелую промышленность, специализировали свои рынки в соответствии с потребностями стран – участниц СЭВ. Так, весь Советский Союз ездил в вагонах, построенных в ГДР, в автобусах венгерской фирмы «Икарус» и в свою очередь снабжал Восточную Европу нефтью и газом. Казалось, что СЭВ быстрее, чем Европейское экономическое сообщество, достигнет экономической интеграции, тем более что после 1973 г. Россия успешно противостояла 20-кратному увеличению цены на нефть – внутри СЭВ действовали льготные расценки на это стратегическое сырье. Даже скептики почти не сомневались в действенности СЭВ, дававшего восточноевропейским социалистическим странам дешевую энергию, а огромному Советскому Союзу технологически емкую продукцию.

В условиях ослабления внутренней дисциплины, когда «доктрина Брежнева» стала общепризнанным анахронизмом, чиновники социалистических стран начали объяснять неудачи своего экономического развития издержками СЭВ: некачественными поставками продукции из стран-соседей, использованием валюты, которая за пределами СЭВ была никому не нужна. В период горбачевской либерализации 1988 г. закулисное недовольство уступило место открытому столкновению интересов. Субъективность в товарообмене вызвала общее требование – осуществить оценки внутри СЭВ в «высшей объективной ценности» – в конвертируемой валюте. При этом как-то само собой имелось в виду, что Россия никогда не подорвет своей гегемонии в СЭВ и, следовательно, не повысит цену на нефть до мирового уровня, поскольку в этом случае рухнет главная скрепа единого экономического союза, столь важного для СССР.

Требования пересмотра цен взаимных импортных потоков стран – участниц СЭВ многие в Кремле сочли неправомерными: партнеры покупают у СССР нефть по ценам ниже мировых, а продают СССР второсортные по качеству промышленные товары, требуя платить по мировым ценам. Горбачев также пришел к выводу, что фактор дешевой нефти решит все. Он полагал, что без русской нефти восточноевропейские страны не смогут обойтись в любом случае: при переводе расчетов на конвертируемую валюту станет ясно, что Советский Союз оказывает Восточной Европе большую экономическую помощь, и партнеры в конце очередного финансового года убедятся, что они не «технические благодетели» России, а ее неблагодарные должники. Горбачев, возможно, под влиянием чувств принял решение, которое обрекло на распад важнейший экономический союз России: СЭВ был переведен на расчеты в твердой валюте, которой не было ни у одной из стран восточноевропейского экономического блока.

Перерасчет привел к крушению связей второго (после Европейского сообщества) торгового союза в мире. Это решение блокировало путь СССР в Центральную Европу, и страна оказалась в рамках собственной изолированной экономики.

Суверенитет республик

Пятый шаг в направлении радикального изменения СССР был сделан в октябре 1989 г., когда Эстония заявила о своем суверенитете. Горбачев свел свою реакцию к тому, что определил решение эстонского парламента как противоречащее Конститу-циии СССР. В следующие полгода провозгласили самостоятельность еще семь союзных республик. Последний гвоздь в гроб Советского Союза был вбит российским парламентом 12 июня 1990 г., когда РСФСР объявила о своем суверенитете. Государство Горбачева оказалось обреченным задолго до «пленения в Фо-росе» в августе 1991 г.

Все остальное, вплоть до 26 декабря 1991 г., когда над Кремлем был спущен красный флаг, было лишь следствием бури, порожденной в «лучезарном 88-м». Американский политолог С. Ханттингггон считает, что «урок русской истории заключается в том, что централизация являет собой необходимое условие социальных и экономических реформ. Уже в конце 80-х гг. сподвижники Горбачева сокрушались по поводу своей неспособности оценить этот факт» [237].

Низшая точка политической карьеры Горбачева приходится на сентябрь 1991 г., когда он принудил депутатов Верховного Совета СССР к политическому небытию – к самороспуску Ослепленный верой в себя политик не смог обратиться к здравому сомнению. Все остальное было дурно сыгранным эпилогом. Огромная держава шагнула в историческое небытие.

Нельзя назвать то, что произошло в 1988–1999 гг., реформами. Понятие реформирования не применимо к мерам, вызвавшим революционные потрясения в стране. Реформа прежде всего связана со строго очерченным правовым полем, а не с крушением самих основ прежней законности. Реформаторы просто обязаны считаться с моральным кодом, с базовыми ценностями населения, а не попирать их с волюнтаристским рвением. Реализации реформ должна предшествовать стадия их практической подготовки в малых формах и экспериментально-постепенное введение реформационных инноваций. Горбачев в 1988 г., как и Ельцин в 1991–1993 гг., осуществил нечто иное – волюнтаризм сверху сокрушил прежний баланс, а затем началась операция по «самоспасению».

Реформой можно было бы считать определение права на частную собственность, но передел собственности до ее выхода на национальный рынок можно назвать только революционным. Идеолог реформ Е. Гайдар в своей работе «Государство и революция» указал на наличие в мире двух цивилизаций – Запада и Востока – и попытался доказать, что прогресс на Западе обусловлен фактическим устранением государства, хотя в западной теории со времен Адама Смита является бесспорным, что рынок выгоден и государствам, и народам. Новым словом российских молодых экономистов, волею феноменальных обстоятельств получивших руль власти, стало то, что рынок якобы нужен не государству, а частному гражданину в его противостоянии государству, т. е. воля группы людей стала важнее воли государства. Разумеется, столь смелая трактовка совмещения частных интересов с общественными не получила поддержки у западных теоретиков, для которых святость государственных прерогатив безусловна. Как и очарование фурьеризмом, бланкизмом, анархизмом, марксизмом и прочими теоретическими изысканиями Запада, данное (переход к рынку за определенное количество дней в условиях смятения и анархии) породило лишь ослабление государственных основ и антимодернистские тенденции.