Текст книги "Запад и Россия. История цивилизаций"

Автор книги: Анатолий Уткин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 47 (всего у книги 51 страниц)

Вариант Запада

Для тех на Западе, кто видит в России не огромный цивилизующий Евразию мирный организм, а временно ослабевшего нарушителя статус-кво, Россия слишком велика. Еще советник Президента США Вильсона полковник Хауз говорил, что предпочел бы четыре России вместо одной. Его идейные наследники исходят из того, что с ослаблением России в незападном мире исчезнет единственное государство, способное противостоять Западу в военной сфере. Это обеспечивает Западу свободу действий в развивающихся странах, ориентирует НАТО на реализацию функций, выходящих за рамки прежнего противостояния Востоку, исключает международную кооперацию левых сил, делает Запад на обозримое время гарантом и арбитром в сложившейся мировой системе.

Ясно, что для Запада желательна своего рода латиноамерика-низация России; при этом США через расширение НАТО сможет распространить новую «доктрину Монро» на северную Евразию. С целью реализации этого варианта Запад, возможно, готов либерализировать процесс выплаты Россией ее долгов Западу, смягчить торговые ограничения, включить ее в зоны более свободной торговли, а в последующем (после стабилизации политической системы и уменьшения инфляции) инвестировать капиталы в российскую промышленность. Но Запад, судя по всему, ни при каких условиях не предоставит России возможность стать полноправным членом Североатлантического блока, считая, что стабилизирующий механизм НАТО радикально изменится вследствие принятия в его члены малопредсказуемой России.

Реализация компромиссного варианта зависит от сочетания субъективных факторов и объективных обстоятельств в самой России. Но так или иначе, Запад дает России время для раскрытия внутренних сил. При этом он прямо и косвенно настаивает на отказе от амбициозных сверхзадач, на классовом эгоизме, на активной работе по внедрению в широкие слои населения ценностей западного мира (индивидуализм, трудовая этика, рациональная организация экономики).

При развитии второго варианта весьма вероятна новая холодная война как наиболее реальная реакция Запада на восстановление восточноевропейского центра силы. Этому помимо представленных выше обстоятельств способствует следующее. Ныне 15 республик бывшего Союза предстают перед Западом как абсолютные носители суверенитета. В Москве могут рассуждать об исторических, экономических, психологических и прочих связях, но на Западе всякое теоретизирование о «мягком», «ограниченном» суверенитете бывших советских республик вызывает готовность даже с риском для себя указать России на неприемлемость подобного курса, на эвентуальный обрыв российско-западных связей в ответ на развитие этого процесса. В данном случае неизбежны: кредитное давление, возобновленный КОКОМ, технологическая блокада, культурное отчуждение и гонка вооружений, скорее всего не в прежнем масштабе, но те страны, которые сократили военные бюджеты (США, Британия, Германия), наверняка его восстановят до прежнего уровня.

Более опасным, чем эти (привычные для России) меры и рычаги, будет новое в западно-российских отношениях – помощь националистической оппозиции во всех частях бывшего Союза. В первую очередь это касается Украины, т. е. помощь Львову и Киеву против Харькова и Симферополя.

Реакция Запада на третий вариант будет зависеть от скорости, с которой будут разворачиваться процессы на евразийских просторах. Менее всего Западу хотелось бы обнаружить тяготение Москвы к Пекину в первые полтора-два десятилетия XXI в., когда Восточная Азия выступит настоящим экономическим и стратегическим конкурентом Запада. Но чтобы избежать развития событий по второму варианту, Запад, возможно, согласится на третий, компромиссный вариант. В том случае, если столкновение западной и конфуцианской цивилизаций перейдет от кабинетных дебатов в реальную жизнь, Западу может понадобиться большая Россия, менее ослабленная, чем это возможно в первом варианте. Тогда России может быть предложено вступление в НАТО, тогда совместные военные проекты спасут российский (бывший союзный) ВПК, российские офицеры будут стажироваться в западных военных академиях, а американцы, возможно, испытывать свои боеголовки на Новой Земле.

* * *

И все же выбор одного из трех вариантов российской эволюции на рубеже тысячелетий решающим образом зависит от фактора, маскировавшегося последние 80 лет идеологическим флером, – фактора культурно-цивилизационного отличия России от Запада, итога различия исторической эволюции на протяжении длительного периода.

Глава семнадцатая
ЦИВИЛИЗАЦИОННЫЕ БАРЬЕРЫ

Десять англичан тотчас заговорят о подводном телеграфе… десять немцев – о единстве Германии… десять французов сойдется, беседа неизбежно коснется «клубнички», а сойдется десять русских, мгновенно возникает вопрос о будущности России и упадке Запада.

И.С. Тургенев (1867)

Цивилизация или цивилизации?

Понятие «цивилизация» возникло в Западной Европе в XVIII в. – веке Просвещения – и стало восприниматься именно как западная цивилизация, как всеобщий абсолют, высшая ступень развития человечества. Каскад кризисов, включая внутризападные войны, очевидная стойкость незападных культур, частично выдержавших натиск Запада, привели лучшие умы североатлантического региона к признанию иных, незападных цивилизаций как совокупности свойств определенного общества, занимающего определенную территорию и существующего в конкретный исторический период.

Возможно, первым (или одним из первых) скептиком, кто выразил сомнения во всеобщей приложимости ценностей одной цивилизации к другой, был шотландский философ А. Фергюсон, поставивший в работе «Очерк истории гражданского общества» (1767) вопрос о сложности и даже невозможности перенесения культурного опыта одной конкретной цивилизации на неподготовленную для этого опыта почву. От сомнений в общеприложимости цивилизационных догм Фергюсон пришел к признанию существования иных систем органических ценностей, иных цивилизаций. Естественным результатом таких рассуждений стало сомнение в правильности «пирамидальной» евроцентрической цивилизационной системы, представлений о линейном развитии мировой истории, которые показывали национальные культурные различия как второстепенные, занижали значимость среды обитания, культурного опыта, религии, исторических предрасположенностей. Возник новый взгляд на иные миры как на полноценные цивилизационные организмы.

И. Гердер, возглавивший цивилизационную и политологическую мысль Германии, отрицал прямолинейность прогресса, указывая на примитивность представлений о механическом приросте человеческих знаний как о движущей силе истории. Источником исторического развития он считал столкновение противоположных культурных принципов. Главный постулат Гердера состоял в невозможности уподобления одного народа другому и сопоставления различных эпох. Он говорил об органическом, качественном своеобразии цивилизационных явлений и полагал неправомочным оценивать явления одной культуры в рамках другой культуры.

Аналогичные взгляды развивал английский позитивист Г. Спенсер, выделявший, по меньшей мере, два вида цивилизаций: 1) европейскую цивилизацию, ориентированную на «внутреннюю среду», на удовлетворение потребностей общества и его членов и 2) милитаризованные цивилизации Востока, ориентированные на внешнее окружение. Следуя Спенсеру, английский историк Г. Бокль указывал на необходимость различать линейно развивающуюся цивилизацию Запада и циклически развивающиеся цивилизации остального мира [10].

В русле той же традиции немецкий историк Г. Рюккерт утверждал, что «историческая действительность не может быть логически правильно расположена в виде одной линии». История осуществляется в виде «культурно-исторических организмов», т. е. отдельных цивилизаций [329]. Множественность цивилизаций Рюккерт аргументировал прежде всего примером Китая, цивилизационно чуждого западной культуре. Немецкая почвенная традиция, доказывающая особенность Германии по отношению к Западу, нашла своих адептов в лице таких гениев, как И. Гердер, Г. Лейбниц, И.В. Гете, А. Шопенгауэр, В. Гумбольдт, Ф. Ницше, Т. Манн, М. Хайдеггер.

В России второй половины XIX в., при всем господствующем западничестве, начинает оформляться представление о восточноевропейской цивилизации в противовес цивилизации западной. В начале XX в. множественность цивилизаций была обоснована французским мыслителем Э. Дюркгеймом, который указывал на невозможность выделить «лишь один масштаб для определения полезности или вредности социальных явлений», на абсурдность попыток найти критерии цивилизации. В его монументальной работе «О разделении общественного труда» выделяются «социальные виды», являющиеся практически самодовлеющими цивилизациями. «В ходе исторического развития теряется идеальное и упрощенное единство… Последовательный ряд обществ не может быть изображен геометрической линией, он скорее похож на дерево, ветви которого расходятся в разные стороны» [28].

В XX в. понятие «цивилизация» уже не трактуется как высшее достижение человечества, а означает характеристику феномена, ограниченного пространством и временем. О. Шпенглер, А. Тойнби и Ф. Бродель придали цивилизации качества конечности характеристики подъема, развития и упадка, черты отдельно-особого вида культуры. «Птолемеевский подход к истории, – полагал Шпенглер, – следует заменить коперниковским… пустые вымыслы линейной истории следует заменить драмой многих могущественных культур». Первые «европессимисты», и среди них Шпенглер, усмотрели начальные кризисные явления западной цивилизации уже в период, непосредственно следующий за Французской революцией 1789 г. Назначением Наполеона, считал он, был завершен героический период превращения западной культуры в цивилизацию.

«Когда цель достигнута и идея, т. е. все изобилие внутренних возможностей, завершена и осуществлена во внешнем, тогда культура застывает, отмирает, ее кровь свертывается, силы ее надламываются – она становится цивилизацией. И она, огромное засохшее дерево в первобытном лесу, еще многие столетия может топорщить свои гнилые сучья. Мы наблюдаем это на примерах Египта, Китая, Индии и мусульманского мира… Будущность Запада не есть безграничное движение вверх и вперед по линии наших идеалов, тонущее в фантастически необъятном времени, но строго ограниченный в отношении формы и длительности и неизбежно предопределенный, измеряемый несколькими столетиями частный феномен истории, который можно на основании имеющихся примеров обозреть и определить в его существенных чертах» [119].

Шпенглер представляет цивилизацию как организм, обособленный от себе подобных и характеризуемый внутренним единством, причем носители данной культуры переходят от этапа героических деяний к механическому функционированию, за которым эту цивилизацию, сколь бы высоки ни были ее достижения, ждут остановка внутреннего мотора и неизбежный распад, историческая смерть.

Идея о неизбежной конечности западной цивилизации (как и всякой другой) привлекла к себе общественное внимание после публикации талантливых работ английского «культурпесси-миста» Тойнби. Он смягчил данное Шпенглером определение цивилизации как «неделимой целостности, состоящей из взаимосвязанных и взаимозависимых частей» (что представляет цивилизацию, по существу, замкнутым организмом), предложив более открытое внешнему миру определение: «Цивилизации – суть целостности, чьи части соответствуют друг другу и взаимно влияют друг на друга» [371]. Таким образом, согласно Тойнби, страны Запада по совокупности исторических обстоятельств, по идеям, моральному климату соответствуют друг другу и в то же время оказывают на соседей значительное влияние. Но если Запад как цивилизация влияет на окружающий мир, то и окружающий мир должен влиять на Запад. Речь идет прежде всего о восточноевропейской цивилизации. Правомерен вопрос: каково реально влияние на Запад восточноевропейских соседей? Это влияние ощутимо преимущественно лишь при перемещении отдельных представителей этих стран в центры Запада как факт их последующей (за перемещением) умственной или материальной активности. Очевидно, что основная масса восточноевропейского населения (не говоря уже о более отдаленных цивилизациях) не примыкает к цивилизационной массе Запада и соответственно не оказывает на него заметного влияния. Тойнби указывал на «дерзость Запада, впавшего в эгоцентрические иллюзии относительно того, что мир вращается вокруг него» и относительно «неизменяемости Востока». Он считал глубоко ошибочным представление о том, что существует «только одна река цивилизации – наша собственная – и что все другие (цивилизации) являются или притоками, или затерялись в песках» [371]. Тойнби полагал возможным конечное «слияние» цивилизаций, но лишь в отдаленном будущем. Но постцивилизационная стадия развития наступит только при условии сближения отдельных отрядов человечества в области духовной культуры. А это означает взаимопризнание и взаимопроникновение основных традиций и форм отвлеченной деятельности – от религии до литературы. Тойнби видел один путь к всечеловечеству (поглощающему Запад в своем синтезе) – длительное сближение, а не решающая победа Запада над остальным миром.

Французский историк Бродель на основе анализа средневековых процессов призвал к более широкой перспективе – к признанию «великих культурных конфликтов в мире, признанию многочисленности порождающих их цивилизаций… Каждому, желающему понять современный мир и действовать в соответствии с этим пониманием, полезно определить на карте современного мира жизнедействующие цивилизации, определить их границы, их центр и периферию, их провинции и воздух, которым они дышат, общие и особенные формы, созданные здесь. В противном случае последуют катастрофические ошибки в определении перспективы» [145]. Взгляды этих трех титанов исторической науки XX в. породили живительное сомнение в том, что существует лишь одна, западная цивилизация.

Сегодня один из наиболее проницательных культурологов И. Валлерштейн определяет цивилизацию как «особого рода взаимосвязь воззрений на мир, обычаев, структур и культур (как материальной культуры, так и культуры в высоком смысле), которые образуют некоторый род исторического целого и который сосуществует… с другими разновидностями этого феномена» [392].

Роль насилия

России, вероятно, еще долгое время придется иметь дело с энергичной западной цивилизацией, сосуществуя или сближаясь, поэтому стоит рассматривать не только гуманистический потенциал Запада, но и такую его стойкую черту, как постоянное обращение к насилию. Эта черта западного цивилизационного кода проявлялась прежде всего на тех этапах развития Запада, когда руководящие отвлеченные идеи (и их внедрение) вытеснили на второй план прагматические задачи.

Уже становление прометеевской личности, утверждение фаустовского менталитета безграничных потенций западного человека (рельефно наблюдаемое в эпоху Ренессанса) сопровождается появлением его невероятной гордыни, самоуверенности, эгоизма, которые сокращают возможности гуманистического решения межличностных, межгосударственных споров, сохраняющего достоинство каждой из вступающих в конфликт сторон. Сначала случаи насильственного решения были единичны и только подтверждали индивидуальную гениальность «титанов Возрождения», которым необходимо было возвышаться над ночью средневековья, чтобы верить в собственные силы. Но и в дальнейшем гуманистическое начало не блокировало проявления насильственного самоутверждения. В истории Запада массовое насилие наблюдалось по меньшей мере трижды. В первый раз мы это наблюдаем во время Реформации и Контрреформации, когда противостоящие стороны с большой жестокостью навязывали друг другу свое видение божественного начала. Огонь религиозных войн в странах, уже давших миру Сервантеса, Спинозу, Монтеня, Кальдерона, Шекспира, уничтожил миллионы людей. Центральная Европа превратилась в пустыню, в Германии осталась лишь треть населения. «Причиной этого варварства, – пишут американские исследователи Э. Стилмен и У. Пфафф, – было фаустовское стремление владеть не только физическим окружением, но социальным порядком – вот особая страсть западного человека» [355].

Во второй раз западная цивилизация проявила насилие в континентальном масштабе во время Французской революции и последующих наполеоновских войн. Снова идея (точнее, идеал) стала много важнее реальности, которую к этому идеалу попытались приспособить. Гильотина – символ этого периода – одновременно и свидетельство того, что даже у века Просвещения была своя темная оборотная сторона – фаустовское стремление «воплотить очевидное», а именно: благие идеалы разума. Робеспьер и его соратники таким образом интерпретировали волевое основание западной цивилизации, а Наполеон стремился посредством насилия реализовать эти умозрительные идеалы на всем Европейском континенте. Армия Французской республики (а затем консулата и империи) номинально сражалась за идеи народоправия и свободы, а не за французскую гегемонию в Европе. Но важно не то, что существует противоречие между сутью и видимостью, а неизменный побочный эффект фаустиан-ского презрения к любым преградам. Воплощение идеала любым способом приводило к насилию в огромных масштабах – опасная черта цивилизации Запада.

В третий раз бескомпромиссное «горение за идею» опалило Европу в XX в. – веке идеологий. Жертвы тоталитарных идеологических систем, жертвы фашизма, практически завоевавшего весь континентальный европейский Запад, – по сути, жертвы той черты западного развития, когда умозрительная идея представляется как очевидная, и западная цивилизация, уверовав в эту идею как непреложную и обязательную, слепо бросается вперед, думая лишь об эффективности.

Именно Первая мировая война, открывшая новое для России лицо Запада, привела к русской революции 1917 г. и последующей битве революционеров с собственным народом, который они сочли отсталым и косным. Запад, его идеи и практика, его идеологи и апологеты содействовали возникновению нового вида насилия – уничтожение не города или страны, а расы или класса людей. Произошла своего рода этическая революция: ради торжества некой идеи можно пройти по трупам не только ее противников, но и сомневающихся. Вера в безграничность возможностей – фаустовское отношение к жизненным преградам – породила тотальный террор и стала обоснованием тотального истребления людских масс, выделяемых по абстрактному признаку. Фаустовской амбицией стало уже не преодоление физических преград на земле, а насилие в отношении людей, населяющих землю.

Не будем говорить об известных всем политическом терроре в России и Германии, событиях двух мировых войн, о «героях» фашистской идеологии и т. п. Обратимся к тем, кто представлял западную демократическую цивилизацию. Весной 1942 г. министр иностранных дел Британии А. Иден настаивал на том, чтобы в качестве целей для бомбардировки выбирать города Германии с населением менее 150 тыс. человек, недостаточно охраняемых и второстепенных с точки зрения значимости военных целей: «Я за бомбардировку районов рабочего населения в Германии. Я последователь Кромвеля, я верю в «пролитие крови во имя Бога» [100]. Западная цивилизация еще раз показала спутника своего гуманизма – террор, ставший рабом идеи. Прометеевский человек проявил фантастические способности не только в борьбе с природой, но и в отстаивании своих идеалов, часть которых была исторически обречена быть ложной. Потенциал насилия, обнаруженный в западной цивилизации, самым непосредственным образом сказался на отношении Запада к внешнему миру. Современный исследователь Т. Лауэ признает: «Подъем Запада зависел от применения силы, от того факта, что военный баланс между европейцами и их заморскими противниками менялся в пользу первой стороны… Ключом к успеху Запада между 1500 и 1750 гг. явились изменения в способности вести эффективные боевые действия»: дисциплина, организация войск, совершенствование системы транспорта и снабжения, военные изобретения, массовый выпуск военной техники» [350].

Приходится констатировать, что мировая революция вестернизации не создала мирного глобального порядка, направляемого всеобъемлющим гуманным рационализмом – лучшим качеством западной цивилизации. «Объединяя все давления, внутренне присущие его собственной динамичной эволюции, революция вестернизации осуществила создание всемирной ассоциации народов, свела, вопреки их воле, в неотвратимую и в высшей степени нестабильную взаимозависимость, характерную взрывоопасным внутренним давлением» [387]. Под поверхностным слоем единых науки, коммуникаций и технологии оказался шаткий фундамент, размываемый глубочайшими различиями в культуре. В эру «после идеологии» эти различия с неизбежностью вышли на первый план. Раньше принадлежность к иным цивилизациям была вопросом различия, родового пятна, ныне – это центральное звено мировоззрения не только стран, но и материков. А в перспективе уже очевиден спор мировых религий, приобретающих роль последнего убежища для тех, кто был отодвинут вестернизацией с пути собственного развития.

Мы живем в период опасной неустойчивости: с одной стороны, лояльность к своим странам, нациям, регионам, а с другой – технологически-информационно-идейная зависимость от Запада.