Текст книги "Запад и Россия. История цивилизаций"

Автор книги: Анатолий Уткин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 51 страниц)

Россия и Германия расходятся

В конце XIX в. произошло отдаление от России обоих германских государств, явившееся результатом опасения фрагментации Австро-Венгрии и выхода России через Балканы в тыл германскому миру.

Между тем цифры свидетельствуют о замедлении экономического развития России (см. табл. 2), что объективно препятствовало сближению России с Западом, с такими его лидерами, как Британия и Франция. Наблюдался рост опасений в отношении быстро растущей Германии.

Таблица 2. Валовой продукт великих держав в 1830–1890 гг. (млрд долл. США 1860 г.)

Источник: Kennedy Р. Rise and Fall of the Great Powers. N.Y., 1986. P. 219.

Россия удвоила валовой национальный продукт, но западные державы увеличили свою мощь в 3–5 раз. Россия экономически не только не приближалась к Западу, но явственно отставала относительно (быстро росло только население – с 50 млн в 1816 г. до 100 млн в 1880 г.). Вся передовая техника импортировалась, экспорт России состоял лишь из зерна и сырьевых материалов. Страна только подходила к индустриальной революции, шедшей на Западе уже сотню лет. Связи между восточными, западными и южными славянами за 1000 лет раздельного существования стали почти чисто номинальными. Особенно это касается связей России с западными славянами. Российская часть Польши была относительно спокойной, но это не исключало вражду между двумя народами, разделенными религией, историческими обидами и различной ориентацией (например, польская эмиграция, думая о будущем своей страны, смотрела на Запад, а не на Россию). Симпатии чехов еще доживут до Бенеша и весны 1968 г., но и накануне Первой мировой войны (после которой будет образована Чехословакия) были ясны различия в опыте, менталитете, культуре, цивилизационных основах. Православные славяне Балкан, возможно, ощущали ббльшую близость к стране-освободительнице, но и здесь различный исторический опыт не предполагал гармонии ни внутри региона (скажем, между сербами и болгаршми), ни по отношению к России. В целом панславянская экзальтация вела к трагическому тупику. Чтобы играть роль объединительницы всех славян, Россия должна была развить притягательные основы своей цивилизации (материальной и духовной), но она еще сама не решила проблему, как «выстоять перед Западом», и у нее не было сил создать своими силами центр цивилизационного поля Европы.

После поражения в Крымской войне Россия сделала очень много для цивилизационного самоутверждения – был достигнут расцвет русской литературы, живописи, музыкального искусства. Вершины русской культуры второй половины XIX в. несут в себе одну и общую особенность: русские гении литературы, музыки и живописи стремились найти путь к счастью для всего человечества и в то же время едва ли не с презрением отворачивались от банальных практических проблем века. Нужно, сказать, что проблема отношения к Западу как бы померкла на фоне эпохальных достижений русского духа, заведомо устремившегося к всеобщности (и теперь получившего признание национальной та-лантлигости).

Интеллигенция «золотого века»

Конечно, русская литература «золотого века» отличалась от классической литературы Запада. Дело в том, что западноевропейские писатели никогда не были непоправимо против основ того общества, в котором они жили, – это было их общество, сколь ни негативны были отдельные его черты. Свое общество и собственную идентичность они считали органической частью бытия. Даже сатирики Запада гораздо менее жестко оценивали недостатки своих обществ, чем Н.В. Гоголь и Н.Е. Салтыков-Щедрин. Западных писателей интересовали прежде всего слабости человеческого рода вообще, а не недостатки, скажем, французов или англичан. Русские же писатели, напротив, более всего хотели определить, кто же такие русские. После реформ 1860-х гг. российская интеллигенция стала активным участником общественной жизни, оказавшись наиболее последовательным выразителем западных идеалов. Подавляющая часть интеллигенции стремилась быть ближе к Европе, Западу, закрепляя (речь идет о ценностной ориентации и ментальном коде) ситуацию сосуществования двух народов в одном: русского автохтонного большинства и русского радикально-прозападного меньшинства.

В сознании не только высшего слоя, но и достаточно широких масс русских с этого времени кристаллизуются вопросы геополитического значения: чем является Россия, русские по отношению к Западу? Подчиненной (или просто более молодой) порослью индоевропейского древа народов, представителями единой христианской, общеевропейской культуры или носителями особой, восточноевропейской цивилизации, а возможно, и провозвестниками некой новой культурной волны? От ответа на эти вопросы зависел выбор пути: стремиться к максимальному заимствованию, сближению, вступлению (на любых условиях) в Запад или, поняв органичность национальных особенностей, историко-культурных различий, несходство духовно-интеллектуального стереотипа, обратиться к собственным историческим канонам развития, не претендуя на место одного из хозяев в холодном западном доме.

К последним можно отнести, например, Ф.М. Достоевского, К.П. Победоносцева, К.Н. Леонтьева, испытывавших негативное отношение к Западу и не видевших в Западе воплощения вселенских идеалов. Обер-прокурор Синода Победоносцев поставил задачу остановить ход изменений в России. Однако при всем антизападничестве этого направления следует отметить, что, по существу, консервативный национализм Победоносцева имел западные основания. Еще в 1861 г. он перевел работу немецкого философа А. Тирша «Христианские основания семейной жизни», восхищался И. Тэном, Т. Карлейлем, А. Савиньи, его привлекали западные мыслители, оберегавшие «вечные ценности», традиции, глубинные начала. «Всем своим сердцем он принял петровские реформы, – пишет Г.В. Флоровский. – И вопреки всей своей антипатии к современной западной либеральной и демократической цивилизации он оставался западником» [112].

Антизападные тенденции Победоносцева поддерживал Леонтьев, который обличал «Европу железных дорог и банков, погрязшую в материальных проблемах и прозаических мечтах» [66]. Буржуазное «заземление» великих идей порождало у него презрение:

«Не ужасно ли и унизительно думать, что Моисей пересек Синай, греки построили свои восхитительные храмы, римляне вели свои Пунические войны, Александр, этот прекрасный гений в шлеме с перьями, выиграл свои битвы, апостолы молились, мученики страдали, поэты пели, художники творили, рыцари блистали на турнирах – только для того, чтобы французские, германские или русские буржуа, одетые в заурядные и абсурдные одежды, могли наслаждаться жизнью «индивидуально» или «коллективно» на руинах всего этого исчезнувшего великолепия?» [54].

Национализм Запада Леонтьев называл «не чем иным, как процессом либеральной демократизации, которая уже начала уничтожать великие культуры Запада». С точки зрения Достоевского, западничество ведет к нигилизму, и ошибочно думать, что существуют ценности (скажем, европейское просвещение), большие, чем ценности своего собственного народа. Запад, несмотря на все свое величие, болен, и задача России заключается в том, чтобы не заболеть той же болезнью [373].

Идеологи позднего славянофильства утверждали, что, как писал Достоевский, «наше будущее лежит в Азии. Пришло время покинуть неблагодарную Европу. Русские столь же азиаты, сколь и европейцы. Ошибка нашей политики в последнее время состояла в том, что она пыталась убедить народы Европы, что мы являемся подлинными европейцами. Прочь от Петербурга, назад в Москву! Будем азиатами, будем сарматами» [71]. Леонтьев предлагал сочетать «китайское чувство государственности с индийской религиозностью, постараться подчинить европейский социализм этим двум восточным принципам, создать новые стабильные группы в новой горизонтальной стратификации».

В последней трети XIX в. сложилась довольно странная ситуация. Поздние почвенники – Победоносцев, Леонтьев, Данилевский, Игнатьев – оказались сторонниками общественного и политического статус-кво, признавая лишь ограниченное реформирование и считая бездумное копирование Запада ошибочной политикой. Но общественное воображение занимали уже не эти поздние славянофилы, а народническая молодежь, которая увидела средство исторического обгона Запада в идеализируемой русской крестьянской общине.

Народничество, в определенных своих идеалах выступающее как западничество, было на самом деле, по мысли Г.П. Федотова, «русской религиозной сектой. Да, это уже не борьба за дело Петрово… Каким тонким оказался покров европейской культуры на русском теле». Особое положение в этом общественном всплеске заняли Л.Н. Толстой и Ф.М. Достоевский. «По-разному, но с одинаковой силой они отрицали западнический идеал интеллигенции на древней, допетровской почве» [108].

Им противостояли прогрессисты-западники, призывавшие отречься от обскурантизма и ориентироваться на западный образец. Спектр поздних западников был достаточно широк – от либералов до революционеров. Среди западников особое значение начало приобретать учение К. Маркса и Ф. Энгельса, создавших мощную по убедительности схему исторического мирообъяснения. Их русские последователи – марксисты (прежде всего П.Б. Струве и Г. В. Плеханов) – нисколько не сомневались в том, что Россия пойдет по пути западного капиталистического развития. Отмечая огромное экономическое и цивилизационное значение капитализма, они призывали признать российскую отсталость и пойти на выучку к капиталистическому Западу [108].

Жесткая позиция легальных и революционных марксистов обострила спор – на Запад ли, к западному ли капитализму пойдет Россия или сохранит приверженность общине и коллективизму (как утверждали народники и социал-революционеры). В журналах «Новое слово» (1894–1897), «Начало» (1899), «Жизнь» (1897–1901), «Заря» (1900–1901), «Современное обозрение» (1901), «Освобождение» (1902) российский читатель неизбежно вовлекался в спор по главному вопросу истории своей страны – об отношении к Западу.

Ощущение причастности к Западу

В начале XX в. ощущение принадлежности к Западу не вызывало реальных сомнений ни у царя, ни у министров, ни у Генерального штаба русской армии. Правящий класс практически перестал спорить о принадлежности страны к Западу. Указание на социокультурные особенности России в сопоставлении с Западом стало восприниматься элитой страны чуть ли не как проявление расизма, как утверждение этнической неспособности славян к прогрессу. Возможно, искажению реального соотношения сил послужило восприятие России не-Западом интегральной частью западного мира. Если для немца и даже поляка Россия была очевидным не-Западом, то для перса, монгола и китайца она была очевидным Западом. И русские генералы сами поверили в свою западную элитарность, способность к скоростной рекогносцировке, реалистическому планированию, быстрой мобилизации сил.

Легкость завоевания феодальной Средней Азии, слабость Китая сыграли с русским государственным аппаратом злую шутку, потрафили пресловутому национальному «авось» [34]. Победив в русско-турецкой войне, министры и генералы забыли о крымской катастрофе и не видели угрозы в островном государстве. Верившие в свою миссию хозяев Дальнего Востока творцы русской политики не проанализировали опыт активного освоения западной науки и технологии – путь Японии после революции Мэйдзи, не оценили должным образом эффективность японцев в их победе над Китаем (1895). Если по приказу министра просвещения И.В. Делянова в России «дети посудомоек и мелких торговцев» лишались права на образование (указ 1887 г.), то революция Мэйдзи в Японии поощрила «кухаркиных детей» к образованию, что во многом объясняет феноменальный экономический рост Японии в период 1868–1904 гг. Япония сделала то, в чем Россия не преуспела: сумела без национальной психологической травмы дать современное образование своему населению, развить науку, возвести достижения чужой культуры в ряд естественных жизненных потребностей. Во многом вследствие этого русская армия, воюющая вблизи своих баз (в отличие от японцев, вынужденных десантировать своих солдат), пользующаяся благом прямых связей с Западом, при наличии воинских традиций не смогла победить вдвое меньшую по численности армию генерала Ноги.

К трагической Русско-японской войне Россия пришла с той легкостью, которую проявлял Запад в своих отношениях с азиатским, африканским и латиноамериканским миром на протяжении многих столетий в ходе беспроигрышных кампаний. Тем более болезненным было поражение от азиатской страны.

Поражение России в войне с Японией, по словам П.Б. Струве, «пробило самые тупые головы и окаменелые сердца» – отставание России от Запада стало очевидным. В конечном счете только дипломатия России в лице С.Ю. Витте оказалась на высоте западных стандартов. Он с западной эффективностью провел мирные переговоры в Портсмуте, и это спасло Россию от судьбы тихоокеанского отверженного.

Антанта

Третий (после петровского и екатерининского) период сближения с Западом связан с формированием Антанты – первого полномасштабного военного союза России с Западом.

Здесь важно отметить изменение демографической ситуации. Если в середине XVII в. население России (14 млн человек) составляло лишь половину совокупного населения Франции и Британии (27 млн), то к 1800 г. соотношение выровнялось – 36 млн российских подданных против 39 млн жителей Британии и Франции, а к началу XX в. оно изменилось в пользу России – 129 млн подданных царя и 79 млн человек, живущих в Англии и Франции. Уступая в индустриальном развитии, Россия по численности населения сравнялась с тремя крупнейшими странами Запада – Англией, Францией и США, вместе взятыми.

Разумеется, Россия очень отличалась от Запада по другим демографическим показателям: если во Франции на 1 кв. км территории приходилось примерно 150 человек, в Англии – 500 человек, то в России – менее 60 человек. Во Франции горожане составляли половину всего населения, в Англии – более двух третей. В России из 150 млн человек (ценз 1912 г.) в городах жили 16 млн, из них 2,5 млн промышленных рабочих. Несколько сотен больших заводов и несколько тысяч промышленных предприятий были островом среди моря 12 млн крестьянских домов.

Земельный надел среднего крестьянина в России, сколь ни мал он был, все же вдвое превышал надел французского крестьянина. Но урожайность была гораздо ниже. В средневековой Европе соотношение посеянного зерна и собранного урожая составляло 1:3, а в XVII в. 1:7. В Англии в XIX в. указанное соотношение было 1:10. А в России в конце XIX в. оно не превышало 1:3 при том, что кроме зерновых почти ничего не выращивалось. Только половина российских крестьян имела лошадь, и они не только кормили свои семьи, всю страну, но и поставляли на мировые рынки самый большой объем зернового экспорта.

В 1890-е гг. ежегодный промышленный прирост России достигал 8 % – самый высокий показатель в мире. В 1900–1914 гг. показатель ежегодного прироста составлял 6 % – наиболее высокий в Европе. Между 1890 и 1904 г. протяженность железных дорог в России удвоилась – с 30 тыс. км до 60 тыс. км. За последнее десятилетие XIX в. добыча угля увеличилась с 3 до 11 млн т, железной руды – до 4 млн т.

Особенностью российской индустриализации было то, что она проводилась за счет сельского хозяйства и стимулировалась не естественным ростом, а стратегическими соображениями. И планировалась сверху, о чем часто забывают современные трак-тователи «русского чуда» 1890–1914 гг. Этот гигантский индустриальный подъем России в 1887 г. начала группа высших государственных чиновников во главе с министром финансов И.А. Вышнеградским; ему наследовал в 1892 г. С.Ю. Витте. Рецепт был прост: продавать максимум зерна, умно распоряжаться вырученным капиталом – концентрироваться на развитии ключевых отраслей промышленности и строительстве железных дорог. Крестьяне оплачивали ту феноменальную индустриализацию, которую Вышнеградский, Витте и Столыпин осуществили в 1890–1914 гг. Крестьян обязали платить все налоги одновременно и только осенью. Это означало, что крестьяне были вынуждены продавать свой урожай государству по низким ценам. И периодические голодные бунты, когда крестьяне жгли амбары и усадьбу ближайшего помещика, показательные фермы и учебные животноводческие хозяйства можно объяснить страданиями модернизации, которые коснулись прежде всего русского крестьянина. Конечно, не случайно, что, получив рркья, миллионы опозоренных военными неудачами крестьянских сыновей по-своему решили судьбу страны в 1917 г. Они не были революционерами – насильственный прогресс довел их до бунта.

Стране была нужна сеть транспортных магистралей. Когда обсуждался проект Транссибирской железной дороги, Витте писал Александру III: «От берегов Тихого океана до высот Гималаев Россия будет доминировать не только в делах Азии, но и в делах Европы тоже» [18]. Витте считал, что торговля с Китаем будет одним из краеугольных камней российского могущества: связь Запада с огромной частью Азии будет зависеть от России, и это поднимет ее стратегическую значимость.

При помощи экономических и дипломатических связей Россия становилась протектором Китая. Она заплатила за Китай контрибуцию, наложенную на Китай Японией, ввела войска в Северный Китай, построила великую железную дорогу в Маньчжурии (КВЖД) и построила великолепный морской порт Порт-Артур, где по указу царя разместился наместник Дальнего Востока адмирал Алексеев. Впереди виделись безбрежные горизонты российской опеки над Азией. Никто не думал об особых препятствиях на этом пути.

Рубеж веков

Отметим роль интеллигенции России накануне эпохи испытаний. Жизнь и деятельность русской интеллигенции несла отчетливые черты трагизма. Ее таланты в конечном счете признал весь мир, но этот внешний мир едва ли ощутил бесконечный внутренний конфликт, который всегда составлял суть ее бытия. Она постоянно боролась с правительством (как с жесткой, почти внешней по отношению к своему народу силой), с западным влиянием (как безжалостно корежащим русскую душу), с невообразимыми тяготами жизни (воспринимаемыми почти с фаталистической покорностью), с тем, что интеллигенция называла мещанством. Отстаивая многие западные идеи, русская интеллигенция осуществляла своего рода жертвенный подвиг. Но наиболее острым и болезненным для нее был выбор между «великой Россией» и «великой демократией».

Географические размеры России, численность ее населения, постоянно увеличивающийся экономический потенциал и военная мощь гарантировали ей место великой мировой державы. Уже на Берлинском конгрессе (1878) понадобилось объединиться практически всему миру, чтобы ограничить растущее влияние рвавшегося вперед гиганта. Но фундамент могущества России не приобрел необходимой прочности. Россия проходила зону бурь: преобразование патриархального общества сразу в индустриальное. Абсорбция новых идей и институтов часто означала перелом судеб, разрыв связей между людьми, потерю многих традиционных ценностей и не могла не быть болезненной.

С началом строительства в 1891 г. Транссибирской магистрали начинается четвертьвековой подъем русской промышленности. Темпы экономического роста России в тот период действительно впечатляют. После своего рода паузы между правлениями Павла I и Александра II технический гений восточных славян, обогащенный немецким, французским, бельгийским опытом, начинает проявлять себя: сеть железных дорог, самый крупный в мире нефтяной комплекс вокруг Баку, угледобывающий гигант Донбасс. Приближение к Западу по экономическим показателям порождает последнюю в царской России плеяду убежденных и софистичных западников в традициях Грановского и Герцена, в первую очередь это профессор истории П. Милюков, развивший идеи либерального западничества в сфере политической эволюции России.

Четырехвековая азиатская экспансия России не означала усиления влияния на нее Китая, Индии и исламского мира. В 1900 г. Россия была как никогда близка к Западу по распространению определенных идей, но в то же время далека от западных стандартов жизни. Если доля Европы в мировом промышленном производстве за полтора века увеличилась с одной трети до двух третей, то доля России возросла с 5 до менее 9 % общемирового объема (табл. 3).

Таблица 3. Доля мирового промышленного производства (в % за 17Я)—1900 гг.)

Источник; Kennedy Р. Rise and Fall of the Great Powers. N.Y., 1988. P.190.

Европа, а не Азия была ближайшим к России (цивилизаци-онно) регионом. К началу XX в. поколение Витте и Столыпина, поколение железных дорог и быстрого развития городов решительно отходит от интеллектуальной настороженности Победоносцева и Достоевского в отношении соседнего западного региона, принимая в качестве аксиомы то положение, что у России нет соответствующей ее росту и потребностям альтернативы союзу с наиболее развитыми европейскими государствами. Реальность отставания, осознание того, что доморощенная гордость может оказать дурную услугу России, в очередной раз привели к тому, что на рубеже веков Россия делает несколько шагов в направлении Запада. Тем, кто еще питал иллюзии в отношении «своего пути», позорное поражение в войне с Японией осветило подлинную картину состояния России.