Текст книги "Запад и Россия. История цивилизаций"

Автор книги: Анатолий Уткин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 51 страниц)

Две фракции в Петербурге

На рубеже веков вопросом вопросов для России было формирование ее роли в Азии. В своих мемуарах К. фон Пален, посланный в Туркестан, пишет: «Вхождение России в Центральную Азию, характерное введением европейских методов и цивилизации, принесло свежий ветер в страны, обнищавшие после столетий азиатского деспотического правления… Рабство исчезло как явление; противоречивые законы ханов, эмиров и их креатур – беков были замещены российскими законами, согласно которым все жители этих мест, вне зависимости от их положения, стали равными друг другу» [75].

В правящих кругах Петербурга сформировались две фракции. Обе приветствовали военную и политическую экспансию России в Азии, но смотрели на нее с противоположных позиций. Военно-бюрократическая олигархия видела свое будущее в создании великой восточной империи, где православие России превратится в «новый ориентализм», новый центр мира.

Этой «восточной» фракции противостояла «западная» фракция, возглавляемая С.Ю. Витте. Для него создание азиатской империи было лишь дополнительным средством укрепления России на Западе, преобразования восточного феодализма России в капитализм западного толка. В 1893 г. Витте писал Александру III:

«Находясь на границах двух столь различных миров, восточноазиатского и западноевропейского, имея твердые контакты с обоими, Россия, собственно, представляет собой особый мир. Ее независимое место в семье народов и ее особая роль в мировой истории определены ее географическим положением и в особенности характером ее политического и культурного развития, осуществлявшегося посредством живого взаимодействия и гармоничной комбинации трех творческих сил, которые проявили себя так лишь в России. Первое – православие, сохранившее подлинный дух христианства как базис воспитания и образования; второе – автократизм как основа государственной жизни; третье – русский национальный дух, служащий основанием внутреннего единства государства, но свободный от утверждения националистической исключительности, в огромной степени способный на дрржеское товарищество и сотрудничество самых различных рас и народов. Именно на этом базисе строится все здание российского могущества, именно поэтому Россия не может просто влиться в Запад… Россия предстает перед азиатскими народами носителем христианского идеала и христианского просвещения не под знаменем европеизации, а под собственным знаменем» [327].

При этом сам Витте, его личность и жизненный путь являют собой классический образец вестернизации: инженер, финансист, государственный деятель, всегда свой в мире Парижа и Берлина. Витте считал историческим приоритетом страны концентрацию сил на европеизации России, на сокращении индустриально-культурного барьера между Востоком и Западом.

Согласно точке зрения Витте, весьма оптимистической, для уничтожения экономико-цивилизационного рва, который отделял Восточную Европу от Центральной и Западной, требовалось всего лишь несколько благоприятных лет. При условии дружественных отношений с обоими центрами технологического обновления – Центральной Европой и Западом. Если Россия не пойдет на мирное сближение с ними, учитывая их роль в российском материальном прогрессе, ее ждет  судьба европейской колонии. В марте 1899 г. в специальном меморандуме Витте указывал, что лишь ускоренная индустриализация спасет суверенитет России [39].

Союзникам и противникам России было далеко не безразлично, какая из точек зрения на азиатскую политику будет доминировать в Петербурге. Союзная Франция вовсе не хотела, чтобы русские дивизии стерегли тихоокеанское побережье – они были нужны Парижу как противовес германской мощи. С другой стороны, Вильгельм II руководствовался следующим: «Мы должны привязать Россию к Восточной Азии так, чтобы она обращала меньше внимания на Европу и Ближний Восток» [181].

«Антант кордиаль»

Некоторые государственные деятели России, предвидя надвигающуюся войну, решились создать условия, при которых Россия не участвовала бы в общеевропейском споре, ведущем к колоссальному конфликту. Они пытались предотвратить мировую катастрофу и в 1905 г. были близки к этому, когда Николай II предложил образовать союз трех великих континентальных держав – России, Германии и Франции, «чтобы противостоять британскому и японскому высокомерию». Кайзер составил проект договора между Германией и Россией, к которому в будущем могла присоединиться Франция. В финских шхерах (в Бьерке) в 1905 г., когда Россия переживала горечь поражений в Маньчжурии, русский и германский императоры пришли к соглашению о союзе. Через 12 лет, в августе 1917 г., Временное правительство опубликовало текст этого договора. Согласно самой важной, первой статье, в случае, «если любое европейское государство нападет на одну из двух империй, союзные стороны окажут друг другу помощь всеми силами, наземными и морскими» [181].

Но Россия заключала договор с условием если и не полнокровного участия в нем Франции, то с полным уведомлением ее. Русский посол в Париже А.Ф. Нелидов изложил содержание договора в Бьерке французскому правительству. В начале октября 1905 г. премьер-министр Франции А. Рувье ответил Нелидову достаточно прямо: французский народ не согласится на установление тесных взаимоотношений с Германией, французское правительство никогда не согласится с Франкфуртским договором, отнявшим у Франции Эльзас и Лотарингию, к тому же оно только что заключило договор о сердечном согласии («Антант кордиаль») с Британией. Реванш за поражение в 1870 г. был более реальным, чем когда-либо. Франция исключила для себя возможность тройственного союза Париж – Берлин – Петербург.

Это обстоятельство – несогласие Франции, главного союзника России, вынудило Николая II сообщить императору Вильгельму о невозможности реализации Бьеркского договора. Но поражение в войне с Японией похоронило идеи русского господства в Азии и привело к необходимости в переосмыслении связей с Западом. По оценке С.Н. Булгакова, «из огромного переплетения ветвей западной цивилизации с ее корнями, уходящими в глубь истории, мы выбрали лишь одну ветвь, не зная и не желая знать о других ветвях, будучи полностью уверенными в том, что мы имеем дело с наиболее аутентичным проявлением западной цивилизации. Но европейская цивилизация имеет не только множество плодов и много ветвей, но и корни, которые питают дерево… В борьбе за российскую культуру мы должны сражаться также за более глубокое, исторически осознанное западничество» [17].

Россия после революционных потрясений 1905 г. (все политические программы и лозунги первой русской революции были почерпнуты исключительно из западных источников) как бы снова повернулась лицом к Западу. Этот поворот не вызвал восторга в Берлине, где хотели видеть Россию занятой если не на Дальнем Востоке, то в Средней Азии. Но, как явствует из мемуаров Вильгельма II, ни Германия, ни Запад не знали, каким будет курс России после поражения в Русско-японской войне.

Основой союза России с Западом были русско-французские отношения, и даже русские несчастья 1904–1905 гг. не породили у французов сомнений в правильности ориентации на Петербург. Посол Франции М. Палеолог имел разветвленные связи в русской столице, и Николай II относился к нему с полным доверием. Палеолог верил, что после разгрома Германии Россия и Франция будут лидерами Европы. Своего рода координатором сближения Запада и России стал французский министр иностранных дел Р. Пуанкаре. С русской стороны работу по союзнической координации возглавил министр иностранных дел С.Д. Сазонов, который хотя и испытывал влияние сторонников примирительной по отношению к Германии политики (своего родственника премьер-министра П.А. Столыпина, министра земледелия А.В. Кривошеина, министра финансов В.Н.Коковцова и министра двора А.П. Фредерикса), но видел будущее России в союзе с демократическим Западом, а не с монархиями Центральной Европы.

Между дипломатами России и Запада, министром Сазоновым и послами Бьюкененом и Палеологом, установились чрезвычайно доверительные отношения – довольно редкое явление в большой политике. У них сложились собственные представления об оптимальном ходе развития событий. Так, они полагали, что при помощи России демократические страны Запада смогут избежать кошмара германского доминирования, а Россия модернизируется без опасности иностранного засилья. Догоняя Запад, она осуществит целый ряд демократических реформ. Европа найдет способ избежать войн в будущем, так как основные нации в Европе и их влияние уже определились. Никто не оспаривал восприятие России как страны-нации. В.О. Ключевский в свое время писал: «Людская масса становится нацией, когда пройдет через период критических испытаний». Россия, создавая нацию, в своей многовековой истории прошла через самые горькие испытания. На совместных конференциях 1911–1913 гг. русские и французские генералы приняли решение, что им делать в час X: «При первом же известии о мобилизации в Германии мобилизовать собственные силы без предварительных дискуссий» [76].

Избрание Пуанкаре в 1913 г. президентом Франции было встречено в России с энтузиазмом как фактор, благоприятствующий союзу России с Западом. Русский посол в Париже А.П. Извольский писал 17 января 1913 г. министру иностранных дел России Сазонову: «Французское правительство полно решимости придерживаться своих союзных обязательств в отношении нас». Побывав в ноябре 1913 г. в Париже, премьер-министр В.Н. Коковцов подвел итог в докладе царю: Франция «никогда не покинет нас в больших вопросах общей политики» [336]. Большие французские займы 1911–1914 гг. скрепили союз великих держав.

Союз России с Западом был возможен лишь при условии примирения и сближения с Британией. Николай II не был, как иногда полагают, англофилом, консервативные политические симпатии влекли его скорее к Германии, но с британским королевским домом его сближало кровное родство (Эдуард XII был двоюродным братом Александра III; сын королевы Виктории – герцог Эдинбургский – был женат на русской великой княжне, а императрица Александра Федоровна была внучкой королевы Виктории), знание языка, даже увлечение спортом.

В Лондоне внимательно следили за взаимоотношениями двух блоков в континентальной Европе. После аннексии Боснии Австро-Венгрией в 1906 г. в Лондоне пришли к выводу, что соотношение сил начинает меняться в пользу держав Центральной Европы. Британский посол в Петербурге сэр Артур Николсон писал в Лондон: «Франко-русский военный союз подвергается испытаниям, а англо-русский союз еще недостаточно утвердился и недостаточно крепок Для того, чтобы оказывать соответствующее влияние. Гегемония Центральных держав установится в Европе, и Англия будет изолирована. Активность немцев в создании флота значительна, и неожиданное появление Германии на этой сцене производит впечатление. Когда мы пройдем сквозь этот период немецкой «бури и натиска», я не удивлюсь, если мы увидим и Францию, и Россию тяготеющими к Центральным державам… Конечная цель Германии безусловно заключается в том, чтобы получить преобладающие позиции на континенте» [291]. В Лондоне пришли к выводу, что главной угрозой Западу является могущество Германии. Посетивший в 1911 г. Германию У. Черчилль описывал германскую армию как ужасную машину, марширующую по 35 миль в день, солдаты которой оснащены самыми современными видами техники. Расширенная программа строительства германского флота заставила англичан почувствовать угрозу национальной безопасности, которой в Англии не ощущали примерно 100 лет.

Создание Германией сверхмощного флота инициировало сближение Лондона с Парижем и Петербургом. Британия встала на сторону России и Франции, проводя свою традиционную политику противостояния любой континентальной державе, претендующей на гегемонию в Европе. Британский премьер-министр Г. Асквит, министр иностранных дел Грей, другие министры пришли к выводу, что только Россия на полях сражений может противостоять военной мощи Германии, и потому необходимо поддерживать Россию в качестве противовеса Германии. Посол Англии в России в 1904–1906 гг. лорд Хардиндж (впоследствии заместитель министра иностранных дел) приложил немало усилий для ликвидации взаимного недоверия, для установления союза России с Англией. Он считал абсолютно необходимым найти какую-то форму согласия с Россией.

Сменивший Хардинджа в 1906 г. на посту посла в Петербурге А. Николсон также активно участвовал в изменении негативных (сталкивающих две страны) тенденций XIX в. Возможно, Николсон был наиболее активным русофилом в британском министерстве иностранных дел. Он писал министру Грею в 1911 г., что «взаимопонимание с Россией определяет основу нашей современной внешней политики» [193].

В мае 1906 г. министр иностранных дел А.П. Извольский (1906–1911) начал переговоры с Британией, завершившиеся 31 августа 1907 г. подписанием двустороннего соглашения о разделе сфер влияния в Персии и согласовании политики в Афганистане. В июне 1908 г. британская королевская яхта «Виктория и Альберт» посетила Ревель (Таллин), где Николай II долго беседовал с Эдуардом XII, – знак примирения двух наций. В эти дни германский дипломат передавал из Петербурга, что «ненависть к немцам проникла в сознание каждого русского» (вследствие того, что Германия поддержала Австро-Венгрию в ходе аннексии Боснии и Герцеговины). В военных маневрах 1910 г. «красным» на картах Генерального штаба России противостояли не некие абстрактные «синие», а четко названные «немцы».

Следующий английский посол при петербургском дворе (1910–1918) Дж. Бьюкенен, который еще за 16 лет до назначения в Петербург познакомился с гессенской принцессой Алисой, будущей русской императрицей Александрой Федоровной, выступил с самой высокой оценкой России как мировой силы и как союзника.

Военный министр лорд Китченер также питал глубокое уважение к русской военной мощи, и это способствовало тому, что официальные британские оценки русской армии были чрезвычайно лестными для нее; по его мнению, принятая в Петербурге Великая программа военного строительства к 1917 г. должна была превратить Россию в ведущую военную державу Европы. В 1909–1913 гг. Россия израсходовала на военные нужды 4 млрд руб. (из них 3 млрд – на совершенствование армии, 1 млрд – на строительство флота; против 96 германских дивизий Россия сформировала 114 дивизий). Вера Китченера в русскую армию сочеталась с низкой оценкой французской армии.

В 1911 г. он сказал, что в случае войны немцы просто сметут французскую армию и для сохранения европейского Запада необходимо задействовать русскую армию. Чрезвычайно высокого мнения о потенциале России был начальник генерального штаба У. Робертсон. Молодой Черчилль – первый лорд Адмиралтейства – в августе 1914 г. писал, что «Россия непобедима» [166].

Европейский спор

По мнению правящих кругов Запада, которое отразил А. Тойнби, будущее России связано с либерализацией ее политической системы и последующим вхождением в семью европейских народов. «Главным препятствием на пути установления самоуправления в России, – считал Тойнби, – является краткость ее истории. Другое, едва ли меньшее по значимости препятствие – безграничность ее территориальных просторов. До создания средств современной связи энергичный абсолютизм казался единственной силой, способной держать вместе столь широко разместившуюся людскую массу» [370].

При императоре Николае II союз с Западом для России стал значить больше, чем для его предшественников на троне. Если Александр ИГ, так сказать, «держал» дружбу с Францией в определенных рамках, то Николай II публично назвал эти отношения союзом. Александр III выступал за расширение азиатской части Российской империи, а Николай II в общем и целом (вопреки японской авантюре) устремился к развитию европейской части страны. Россия Николая II желала быть прежде всего частью Европы.

Трезво мыслящая часть правящих кругов России призывала реалистически оценить объективную реальность. В будущем Россия, возможно, станет колоссом, но пока она была одной из самых отсталых стран Европы. Насущная задача состояла в том, чтобы обеспечить ей место участника индустриальной революции, занять нишу в мировой торговле, развить внутренние коммуникации. В начале XX в. валовой национальный продукт на душу населения в России был в 5 раз меньше среднеевропейских показателей. Перед Россией стояла задача сократить этот разрыв, иначе она просто «выталкивалась» из Европы.

После неудачной попытки создания союза в Бьерке немцы заняли более жесткую позицию, а кайзер сделал вывод: «Русские одновременно и азиаты, и славяне; как первые они склоняются в конечном счете к союзу с Японией, несмотря на недавнее поражение; как вторые они постараются связать свою судьбу с теми, кто сильнее» [398]. Но в Берлине не было единодушия. Скажем, по мнению А. Тирпица, создателя германского флота, «война с Россией была бы кардинальной ошибкой германской политики… Симпатии наших интеллектуалов по отношению к западной цивилизации стали причиной наших бед… Эта утилитарно-капиталистическая цивилизация масс менее соответствует германскому характеру, чем даже извращенный идеализм русских на Востоке… Может ли история быть более самоослепляющей, чем в случае взаимоуничгожения немцев и русских к вящей славе англосаксов?» [366].

Но для России двустороннее сближение с Германией было в практическом смысле немыслимым, так как означало ее превращение в вассала Германии, фактический «уход» из Европы, обращение к Азии, где Британия и Япония постарались бы поставить предел расширению ее влияния.

В Германии достаточно хорошо знали о крепнущем союзе Запада с Россией. Некий Зиберт, который в 1908–1914 гг. был секретарем русского посольства в Лондоне, судя по документам, поставлял все важнейшие депеши в Берлин относительно англорусского сотрудничества в Персии, сближения России с Италией в Ракониджи, подготовки секретной военно-морской конвенции. Из бесчисленных бесед посла России в Лондоне А. Бенкендорфа с министром иностранных дел Британии Э. Греем можно было сделать вывод о формировании союза. Британский министр считал, что до соглашения 1907 г. «нашей политикой было сдерживать Россию на всех направлениях. Мы делали это во время Крымской войны, во времена лорда Биконсфильда и совсем недавно на Дальнем Востоке. В течение многих лет я придерживался той точки зрения, что это была ошибочная политика, что может быть найден лучший путь урегулирования отношений с Россией» [376].

Русский и французский военные штабы, русские и французские генералы, планируя долгосрочные совместные программы, желали иметь гарантии долгих непрерывных отношений и соответствующим образом воздействовали на свои правительства. Созданная ими до Первой мировой войны система «автоматического включения сотрудничества» вносила элемент автоматизма в решающее выяснение отношений между Антантой и Центральными державами.

Экономические императивы

Большинство солдат огромной, 17-миллионной русской армии одели шинели и пошли на фронт «за царя и Отечество», не вдаваясь в умозрительные схемы. Но нам важно выяснить, что толкнуло Россию на этот крестный путь. Чтобы понять роковые решения, принятые русскими государственными деятелями, необходимо обратиться к экономике.

Развитию России во многом способствовали западный капитал и знания. Из Европы в Россию поступало товаров на 2,5 млрд руб., из Азии – в 10 раз меньше. Нефтяная промышленность Кавказа контролировалась англичанами, добыча меди и платины на Урале и Кавказе являлась монополией британских и американских компаний. Трамвайными депо в городах владели бельгийцы, 70 % электротехнической промышленности и банковское дело принадлежали до конца XIX в. немцам (табл. 6), но после решения Рейхсбанка Германии в 1887 г. не принимать русские долговые обязательства ситуация изменилась: финансисты России стали опасаться сверхзависимости от Германии. С 1888 г. главным источником капитала для России становится Франция. Французские займы России и инвестиции в России достигли колоссальной суммы – 25 млрд франков. Эти капиталовложения, безусловно, сцементировали отношения двух стран.

Нет сомнений в том, что Россия не получила бы такого объема западных капиталов, если бы не соответствующее воздействие французского правительства, которое преследовало стратегические цели. Более трети французских займов пошло на создание стратегических железных дорог.

После соглашений 1907 г. между Петербургом и Лондоном в Россию начинает активно проникать британский капитал – его рост в 1908–1914 гг. был самым большим в мире.

Если в 1890 г. в России было лишь 16 компаний с капиталом, контролируемым иностранцами, то в 1891–1914 гг. иностранный капитал преобладал в 457 новых промышленных компаниях, причем в среднем на российскую компанию в 1914 г. приходилось 1,2 млн руб., а на иностранную – 1,7 млн.

Таблица 6. Иностранные инвестиции в России в 1914 г. (тыс. золотых рублей)

Источник: Graud A. La commerce exterieure de la Russie. P., 1915. P. 46.

Хотя инвестиции Франции и Британии в Россию существенно превосходили германские, но в общем в экономической сфере России влияние Германии было значительнее, чем ее соперников.

В период между 1841–1850 гг. торговля с Францией (85 млн франков) была вполне сопоставима с торговлей с Германией (73 млн франков). Но уже к началу XX в. объем германской торговли увеличился в 11,5 раз, а французской – лишь в

3 раза. В 1901–1905 гг. импорт России из Германии составлял 35,8 % ее общего импорта, а импорт из Франции – лишь 4,3 %. Договор 1905 г. дал новый импульс экономическому наступлению Германии. В 1913 г. доля Германии в импорте России составила почти половину, а доля Франции – 4,6 %. Общий объем торговли России с Германией накануне Первой мировой войны достиг 1095 млн руб., а с Францией – 157 млн руб.

Вторым по важности партнером России в торговле к 1914 г. стала Британия, но по объему и британская торговля была в

4 раза меньше немецкой. Британия на протяжении более чем полувека, предшествовавшего войне, теряла свои позиции в России и предприняла усилия по изменению этой тенденции лишь после 1907 г. (табл. 7).

Таблица 7. Экономические отношения России с Британией и Германией

Источник: Giraud. A. La commerce exterieure de la Russie. P., 1915. P. 101.

Итак, Германия завладела половиной русской торговли, от нее зависела модернизация страны, а следовательно, от нее исходила опасность превращения России в экономического сателлита. Чтобы занять доминирующие позиции в России, Германия действовала энергично и с примерной немецкой методичностью. В России жили примерно 170 тыс. германских подданных и 120 тыс. австро-венгров, что несопоставимо с 10 тыс. французов и 8 тыс. англичан. Как пишет американец Дж. Спарго, «хладнокровная, безжалостная манера, с которой Германия осаждала Россию со всех сторон как в Азии, так и в Европе, систематические усилия по ослаблению своей жертвы, его экономическая эксплуатация вызывает в памяти удушение Лаокоона и его сыновей. Троянские жертвы были не более обречены в объятиях монстра, чем Россия в руках Германии» [352].

Германское экономическое проникновение, по мнению английского историка Б. Пеэрса, «было чем-то вроде триумфального шествия по России, и у русских появилось нечто вроде привычки позволять немцам делать в России все, что они считали необходимым для себя. Теперь Германия стояла огромной враждебной силой между Россией и европейской цивилизацией» [348].

Наиболее влиятельные германские политики (Т. Бетман-Гольвег и семья кайзера) считали Россию главным противником Германии. Германский публицист П. Лиман так отразил мысли наследного принца в книге, появившейся в мае 1914 г.: «Население России растет с потрясающей скоростью. Через два или три десятилетия царь будет править более чем 200 миллионами подданных… Россия пытается даже сейчас сократить импорт наших индустриальных товаров и наших сельскохозяйственных продуктов; она старается постепенно создать своего рода китайскую стену против нас, перегородить дорогу Германии и ее рабочим» [181]. Проблема сокращающегося рынка на европейском Востоке должна быть решена германским мечом, и далее ждать нельзя. «Настроение русского народа становится все более агрессивным… Не начнет ли вскоре русский прилив бить в германскую плотину?» В саморазрушительном порыве, который единственный и мог сделать Россию и Запад союзниками, Лиман писал: «Британия всегда будет стремиться угрожать нам (Германии. – А.У.) вооруженным нейтралитетом и если мы обратимся к оружию, она разрушит наше процветание» [181]. Именно эти угрозы России и Западу создали их прочный военный союз.