Текст книги "Запад и Россия. История цивилизаций"

Автор книги: Анатолий Уткин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 51 страниц)

Разочарование в Западе

Евразийство отразило разочарование части русской интеллигенции в опыте 200-летнего следования за Западом. Оно указало на необходимость учитывать национальные традиции, черты национального характера при решении социальных и экономических вопросов, призывало осуществлять развитие нации, реализуя стратегию сохранения ее самобытности и невмешательства в основы ее этико-психологического уклада. Но евразийство не стало главенствующей идеологией основной массы русской интеллигенции. На то есть несколько причин.

Во-первых, всемерная эксплуатация евразийцами того постулата, что Запад вступил в фазу упадка и перестал быть локомотивом мирового прогресса.

Разумеется, в свете недавно закончившейся Первой мировой войны («гражданской» войны для Запада), в свете идей, сходных со шпенглеровской концепцией «заката Европы», сделать такой вывод было несложно, тем более что для русской исторической и философской мысли подобные идеи были традиционны.

(Вспомним хотя бы двух исповедовавших такую же точку зрения философов – Данилевского и Леонтьева.) Но в 20-х гг. Запад оправился от социально-экономических потрясений и занял положение центра мирового развития, очага интеллектуального горения, лидера технологического обновления мира, стимулятора главных человеческих новаций. Вряд ли России следовало отворачиваться от региона, порождающего идеи и технологию, аккумулирующего и генерирующего социальный опыт. Евразийство оказалось неправым в своем высокомерии. Слабость евразийства в его самомнении, нарочитом противопоставлении внутренних основ новациям и прогрессу. Если Евразия когда-нибудь и станет могучим антиподом Запада, то только в случае отказа от ступора самомнения, в случае решительного перенятая европейского опыта, который еще долго будет животворящим, а не упадочным.

Во-вторых, если Запад, как полагают евразийцы, клонится к упадку, то почему следует бояться контактов с ним, обращая все внимание в противоположную сторону – к центрально-евразийской степи? Ясно, что предпочтительнее стать преемником Запада и наследником в роли лидера мировой эволюции. Ведь очевидно, что сознательное противопоставление себя могучим силам современности грозит деградацией. Изоляционизм – не ответ; это доказали многие противники Запада – от японского сёгуна Токугавы до албанского Энвера Ходжи. В XX в. не единожды предпринимались попытки создать стену между Западом и Россией: ее строили в Версале западные победители в Первой мировой войне («санитарный кордон»), ее планировали в Кремле («граница на замк©>), укрепляли в Париже (жесткими условиями предоставления «плана Маршалла» Советскому Союзу). И никогда закрытие границ не было благотворным для России. Опыт советского (по существу евразийского) строительства приводит к нелицеприятному выводу, что евразийцы переоценили русский потенциал и недооценили потенциал западный. Фактически они игнорировали сложность и креативность европейской культуры, колоссальный потенциал Запада – научный, идейный, художественный, не сводимый к абстрактным идеям. Западную культуру нельзя свести к обличаемым евразийцами материализму, атеизму и социализму. Примитивизация многовековой западной эволюции может служить лишь самоутешением.

В-третьих, противопоставляя Россию и Запад, евразийцы чтобы придать убедительности своей схеме, допустили смешение факторов и обстоятельств. Сам термин «Евразия» молено толковать по-разному: Евразия – это ни Европа, ни Азия, а нечто третье, особенное; Евразия – это синтез двух миров – Европы и Азии. Нетрудно провести географические границы Евразии, но гораздо сложнее определить баланс европейских и азиатских (или неких третьих) элементов в ее мозаике. При этом восторг перед Чингисханом едва ли более оправдан, чем пренебрежение Европой. И действительно ли отношения у России с Азией складываются более интимными и теплыми (как утверждают евразийцы), чем у России с Европой? Сознательное антагонизирование Запада может оказаться препятствием на пути модернизации страны, так как однозначно определяет направление развития, идеалы, основных союзников.

В-четвертых, евразийцы, утверждая, что Азия ближе России и ее народам следует обратиться на Восток, не конкретизируют, в чем должно состоять это азиатское увлечение. Но в данном случае конкретное важнее абстрактных рассуждений. На некоторые вопросы нужно отвечать без отлагательства, например, какова роль православия в мире ислама и буддизма? Евразийцы грезили о евразийской империи, которая будет одновременно православным царством, что предполагает совмещение этих двух мировых религий с православием. Но никто не знает, как добиться такого совмещения, поэтому резонно предположить, что православное царство может быть создано лишь прем насильственной христианизации. Однако насилие (не говоря уже о реальном противодействии) было бы шагом назад, отступлением от традиционно русского представления о всечеловечности и всемирности русского духа.

В-пятых, выделяя (в качестве воинственно доминирующего в мировом сообществе) романо-германский мир, евразийцы не определили его главные общие черты и одновременно его внутренние противоречия. В получившейся довольно плоской схеме неубедительно прописано родовое единство Запада, подвергшееся сомнениям, о чем свидетельствуют две мировые войны только в XX в. Кроме того, не ясно, что именно в западном облике не соответствует российским историко-психологическим канонам. Евразийцы предпочли умолчать и об общечеловеческих канонах – науке, эмоциональном наборе, родовом быте, политике и т. п. Игнорирование интеграционного общечеловеческого начала искажает характер основных мировых процессов.

В-шестых, евразийцы считают себя продолжателями славянофильской традиции русской мысли. Но славянофилы, критикуя Запад, призывали Россию к единению со славянским, а не с азиатским миром. Верные господствовавшему тогда гегельянству, они в отличие от евразийцев верили в единую всемирно-историческую логику, придавая своим идеалам значение общечеловеческих норм, тогда как для евразийцев существует несколько параллельных культурных потоков, практически не связанных друг с другом. Евразийство оказалось жестко враждебным к принципам универсализма, т. е. тем самым общечеловеческим ценностям, которые все же отчасти распространились в XX в. среди народов мира.

В-седьмых, евразийцы проявляют излишнюю комплиментарность по отношению к монгольскому господству над Русью. Простое обращение к фактам разрушает нарисованную евразийцами идиллию симбиоза Золотой Орды и племенной Руси. Молодое Московское государство, возможно, и заимствовало многое у Орды, но процесс его становления был связан с открытым противодействием Сараю. При этом Орда, находясь достаточно далеко от Руси, в Заволжье, управляла завоеванной страной как бы извне и ни о каком органичном совместном общежитии не может быть и речи. Дела православной церкви не занимали монголов, и поэтому ей была предоставлена определенная свобода деятельности. Ордынский хан требовал налога с Руси и пользования пастбищами, но, конечно, и этого было мало для взаимопереплетения и необратимого взаимного влияния двух народов. По Руси был нанесен страшный удар, но она полагалась на зреющие внутренние силы, а не на братание с Ордой. Едва ли это напоминает «взаимопроникновение» двух рас и создание нового народа.

В-восьмых, евразийцы идеализированно изображают допетровскую Русь; это еще одна историческая ошибка: в то время как XX в. поставил задачу выхода России на мировые технические, идейные, научные горизонты, едва ли имеет практический смысл самолюбование и воспевание эпохи самоизоляции.

Евразийское движение оказалось исторически замкнутым феноменом. Оно поднялось и проявило себя в 20-е гг., имело продолжение вплоть до Второй мировой войны, но во второй половине XX в. впало в своеобразную спячку, нарушенную событиями 90-х гг., когда по понятным причинам возродился интерес к евразийству в отсеченной от европейских границ и портов России.

Глава десятая
МОДЕРНИЗАЦИЯ В ИЗОЛЯЦИИ

Всемирно-историческая задача России состоит в том, чтобы внести в мир идею общественного устройства земельной собственности. Русский народ отрицает собственность самую прочную – земельную.

Л.Н. Толстой (1865)

Учение Карла Маркса обладало такой мощной силой во многом потому, что оно содержало общий для Запада и не-Запада взгляд на историю: после капитализма она становится всемирной; человечество, объединенное (объективно) пролетариями, обращается к всеобщему мирному развитию; подлинная единая история человечества, освобожденного от ига материальных забот, начинается лишь с достижением неэксплуататорских отношений в обществе.

Марксизм предлагал пролетариату Запада покончить с эксплуатацией незападного мира, а незападному миру – последовать за социал-демократами Запада в новое сообщество народов, в котором отсутствовало эксплуататорское начало. В России учение Маркса восприняли именно как гимн конечному превращению исторического процесса во всемирный, созданию единой семьи народов, как предвкушение наступления «подлинной истории человечества» после многих веков взаимоэксплуатации и иррациональной враждебности, когда Запад и не-Запад сольются в братском коллективе.

Автохтоны у власти

Как практически во всех странах, решающих задачу насильственной модернизации, Сталин – лидер российской модернизации вышел из самых низов общества. В отличие от Ленина, человека с западным образованием, проведшего половину жизни на Западе, Сталин жил на Западе всего около четырех месяцев в 1906–1907 гг. Сведения о внешнем мире у него, самоучки, были в основном умозрительными. Строго говоря, это был типичный автохтон, умственно и эмоционально сформировавшийся в России, в условиях жесткого подполья. Но этот очевидный недостаток, который не позволил бы Сталину в годы господства прозападной элиты даже приблизиться к вершине власти, оказался его величайшим внутриполитическим козырем в борьбе за власть – в 1925 г. окончательно разрешается спор автохтона Сталина и интернационалиста Троцкого. Ныне понятно, что исход их борьбы не мог быть иным. 170 млн человек не могли быть принесены в жертву «социальному поджогу» Запада, на алтарь восстания европейских пролетариев. Поставив задачу собственного общественного устройства, построения социализма в одной стране, опираясь на русское национальное чувство, Сталин выиграл бой. Одним из факторов победы автохтона Сталина, вступившего в послеленинский период борьбы за власть с более космополитически воспитанными претендентами на российское лидерство, было то обстоятельство, что практически растаял воспитываемый веками контактов прозападный слой России. Из почти 5 млн европейски образованных русских, составлявших элиту страны в предреволюционный период, в России после революции, гражданской войны и исхода интеллигенции на Запад осталось едва ли несколько сотен тысяч, решительно оттесненных от рычагов власти. Символом нового направления развития России, потерпевшей поражение в романовской попытке слияния с Западом, стал перенос столицы из петровского Петрограда в допетровскую столицу – Москву. Кроме того, это означало также физическое удаление жизненных центров России от границы с Западом.

Если отбросить идейный флер, то фактически Сталин поставил ту же задачу, что и Петр I, – догнать Запад. Но в отличие от императора Петра I он хотел это сделать изолированно от Запада, на основе мобилизации собственных ресурсов. Именно о подобном варианте пишет американский политолог Т. фон Лауэ:

«Ориентированные на Запад местные (незападные. – А.У.) лидеры, находившиеся под впечатлением западной мощи, прилагали к своим собственным народам насилие, которое характеризует экспансию самого Запада. Они пытались обратить своих подданных посредством насилия в организованно мыслящих граждан, столь же дисциплинированных, лояльных и способных к сотрудничеству, как граждане в западных демократиях. Они хотели совершить, торопясь и по предначертанному плану, то, чего Запад достиг на протяжении столетий, создавший в невиданных условиях особую культуру… Рассматриваемый в этом свете коммунизм… был не более чем идеализированной версией западного (или «капиталистической») общества, закамуфлированного так, чтобы воодушевить униженных и оскорбленных» [387].

Большевики, совершившие своего рода «контрреволюцию» (по отношению к западной революции), фактически стремились извлечь западную силу из незападных народов. Результат, по определению, не мог быть стопроцентно успешным. Произошло то, что и должно было произойти, – столкновение (под огромным политическим давлением) двух культур, западной и автохтонной. Но новые лидеры не были способны даже подойти к проблеме культурной несовместимости. Многие из них получили образование в местных сельских школах, а не в прозападных университетах. Их героями в русской истории были такие революционеры, как Н.Г. Чернышевский, и такие вожди допетровской Руси, как Иван Грозный, а не фигуры романовского периода. Почвенник Н.А. Некрасов, а не западник А.С. Пушкин стал главным поэтом новой эпохи. Музыканты «Могучей кучки» возобладали в национальной музыке над менее «почвенными» музыкальными гениями, художники-передвижники – над отвлеченно-космополитическими талантами.

Сталин и его сподвижники могли считать себя кем угодно, но для истории они – не более чем культурные колонизаторы, пытающиеся создать «нового человека», способного соревноваться с западным человеком, т. е. (обладающего такой же энергией, предприимчивостью, прогнозируемостью действий, плановостью построения своей жизни, методичностью освоения природы, целенаправленностью всех жизненных усилий. Именно это было жесточайшей коллективизацией и героической индустриализацией. Народы России заплатили за эти усилия колоссальную цену. Но крайне неразумно было бы высмеять все эти усилия и попытаться начать все сначала – с первозданного хаоса, джунглей предкапитализма. Неудачи имманентно заключались в методе. Используя насилие, социальные революционеры закрепляли в человеке прежде всего незападные черты: покорность, сугубую лояльность, глубинное неверие в себя. Поэтому в час испытаний даже 20-миллионная элитарная партия не смогла выделить из своих рядов подлинных вождей.

Бросок вдогонку

Благодаря нэпу в 1926 г. сельское хозяйство в России достигло предвоенного уровня, в 1928 г. того же добилась и промышленность. Но в отсутствие массовых инвестиций будущее обещало только медленную эволюцию, а нужно стремиться к обещанному властью чуду, но трудностей на этом пути было бесчисленное множество: несравнимая с Западом потеря ресурсов в мировой войне, неорганизованность, волевая дряблость, безразличие, неспособность к самоорганизации, пренебрежение к талантам, лакейство, малая стоимость человеческой жизни.

Поражение в Первой мировой войне учило трезвой оценке, способствовало рациональному самосознанию. Россия убедилась, сколь несовершенен ее экономический и социальный механизм, прогнувшийся (в отличие от западного) под германской мощью. Этого большевики не забыли. На XV съезде ВКП(б) в 1927 г. было принято решение о необходимости «широчайшего использования западноевропейского и американского научного и научно-технического опыта». Сталин провозгласил цель «догнать и перегнать технологию развитых капиталистических стран» [95]. Эту гонку за лидером предполагалось проводить в два этапа. На первом этапе (первый пятилетний план) за счет продажи даже хлеба голодающей страны была осуществлена закупка огромного количества западной техники и оборудования. Средства для ускоренного промышленного роста Сталин добыл там же, где Вышнеградский и Витте до него, – у огромной массы российского крестьянства. Битва русского большевизма с крестьянством была самой суровой. В 1933 г. она завершилась жесточайшей победой – доля бюджета, выделяемая на индустриальное развитие, достигла феноменальной цифры – 25 %. В XX в. такого не добивалась ни одна страна. На втором этапе (второй пятилетний план) Советская Россия сделала акцент на развитии собственной технологии. На XVII съезде ВКП (б) в 1934 г. была поставлена задача – превратить Советский Союз «в технологически и экономически независимую страну, в наиболее технически развитое государство Европы» [83].

Двумя важнейшими процессами в утверждении национального начала и выработки собственного пути России в XX в. были коллективизация крестьянства и индустриализация. В марте 1930 г. Сталин выступил со знаменитыми словами, ставшими едва ли не манифестом для целого поколения: «Нас били монгольские ханы и германские рыцари, польская шляхта и французы Наполеона, немцы и все, кто был сильнее нас. Били нас потому, что мы были слабы. Мы отстаем от развитых стран на 50—100 лет. История дала нам лишь десять лет. Либо мы ликвидируем отставание, либо будем снова биты» [96].

Для создания индустриального сельскохозяйственного производства Сталин использовал историческую склонность российского крестьянства к общинному землепользованию. Ценой огромных жертв в традиционную сферу национальной жизни были внедрены массовые промышленные методы, тем самым утвердился способ хозяйствования, абсолютно отличный от западного индивидуального фермерства. Столь же трагичным и героическим был процесс превращения России, потерпевшей поражение от индустриального гиганта – Германии, во вторую промышленную страну мира. Сталин никогда бы не добился этих целей (и даже не поставил бы их), если бы не глубинное убеждение народа в том, что дальнейшая потеря времени грозит Советскому Союзу потерей исторического места в мировом развитии.

В 1921 – 1940-х гг. в стране произошли огромные перемены: доля городского населения повысилась с 29 до 50 %. Численность инженеров возросла с 47 тыс. в 1928 г. до 289 тыс. в 1941 г. За две пятилетки (1928–1937) валовой продукт страны вырос с 24,4 млн руб. до 96,3 млн. Выплавка стали увеличилась с 4 млн т до 17,7 млн, добыча угля – с 35,4 млн т до 128 млн. Страна пятикратно увеличила производство самолетов, прочно заняв первое место в мире (10 тыс. самолетов в 1939 г.). В течение одного десятилетия Россия сделала то, чего не смогла за предшествующие века – обошла Италию, Францию, Японию, Британию и Германию по основным экономическим показателям.

Таблица 9. Доля мирового промышленного производства (в %)

Источник: Kennedy Р. The Rise and Fall of the Great Powers. L., 1988. P. 426.

Уровень науки в 30-е гг. вызывает споры сейчас, вызывал полемику и в свое время. В 1936 г. академик А. Иоффе заявил, что Россия, прежде имевшая незначительные достижения в физических науках, в середине 30-х гг. заняла четвертое место в мире, а в технической физике – третье. Более критичный директор Харьковского политехнического института А. Лейпунский указал, что если СССР и занимает четвертое место в мире (после Британии, США и Франции), то «…между нами и европейской наукой существует качественный отрыв» [36]. Еще более скептически был настроен академик П. Капица: «Мы, может быть, и сильнейшие в политике, но в науке и технологии мы подлинная колония Запада» [233]. Репрессии 30-х гг., безусловно, ослабили советскую науку. При острой нехватке специалистов, просто организованных людей тысячи специалистов испытали муки тирании. Был закрыт Харьковский политехнический институт. Не менее ста физиков арестовали в Ленинграде в 1937–1938 гг. Можно найти позитивную сторону «броска вдогонку» – внедрение новой техники, создание целых отраслей современной индустрии, обретенный навык организованной части общества работать спонтанно; мобилизация героического начала; массовое освоение технического опыта; чувство единого народа. Американец Лауэ писал, что «в этой жестокости была своя логика. Замаскированная политическим инстинктом и цензурированная уже политикой террора, она заслуживает рационального анализа там, где мы касаемся ключевой проблемы насильственной рекультуризации. Как еще могли быть изменены углубленные убеждения народа, расширены устоявшиеся перспективы; как еще могла твердая человеческая воля – особенно упорная воля русских – быть приведена во флюидное состояние с тем, чтобы слить ее в общей воле крупных коллективов? Как еще столь своеобразные и самоутверждающие себя народы Советского Союза могли покорно приступить к решению задач, диктуемых людьми, машинами и организациями индустриального общества?» [387]. На Западе это слияние воль происходило в течение столетий в ходе становления наций-государств, в гораздо более благоприятных обстоятельствах.

Негативные стороны очевидны – уничтожение миллионов людей, паранойя в национальных масштабах, упрощение жизни, удушение свободной мысли, фантазии – основы дерзаний в науке и искусстве. Насилие и волевое бессилие порождали исполнителей, имитаторов, подчиненных, лишенных воображения, исторического чутья, но не людей западного типа, не волевых личностей, наделенных ответственностью, воображением, страстью к новизне.