Текст книги "Запад и Россия. История цивилизаций"

Автор книги: Анатолий Уткин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 51 страниц)

Дворянство

Между Петровской эпохой и серединой XIX в. пролегает век возвышения дворянства в России. Говоря об органических различиях между Россией и Западом, следует особо отметить именно роль русского дворянства. В стране, где никогда не было рыцарского сословия, дворянство с начала XVII в. стало главной опорой государства и более двух столетий служило этой опорой, обеспечив главные военные победы и общепризнанный культурный расцвет. И если в XVIII в. дворянство на Западе теряет позиции, то на Руси приходит к всевластию.

Этот социальный слой был выделен Петром I как специфически прозападный слой – от названий чинов до фасона одежды. Именно этому слою Петр «поручил» два дела: крепить могущество государства и объединить его с Западом. Обе эти задачи, казалось, были решены в период дворянского господства со значительным успехом. Россия превратилась, во-первых, в великую державу, во-вторых, в европейскую державу. Впервые в русской истории открылись дороги на Запад, а заимствовать западное стало не зазорным, а обязательным и почетным.

В середине XVIII в. основу по-западному образованной знати составляли выпускники трех школ: Шляхетского корпуса, гимназии, Пажеского корпуса. Конечно, это была капля в море русского населения, и все же последнюю треть XVIII и первую треть XIX в. можно назвать пиком культурного подъема дворянства, ставшего главным культуртрегером западной цивилизации в России. И если о грубости петровских стольников слагали легенды, то о молодых русских офицерах 1814 г. даже Шатобриан и мадам де Сталь писали в самых лестных тонах.

Этический активизм стал заметнейшей чертой русского западничества, моральное образование стало одним из его наиболее привлекательных лозунгов. Но все образовательные мероприятия Екатерины оказались бессильны перенацелить общенациональный интерес с теософических вопросов, с поисков философского корня жизни на конкретно-практические вопросы, не смогли преодолеть созерцательность русской души и ее стремления решить все проблемы мира нахождением одной «правильной» системы мирообъяснения. В то время когда Запад уже вступал в эпоху индустриальной революции, немногочисленные русские высшие учебные заведения прививали интерес скорее к военным наукам или к философскому образованию, чем к потребностям прозаической практической жизни.

Как здания в северной столице были отделаны превосходным уральским камнем, так и внешнее украшение было характерно для системы формирования нации. Петербургский фасад стал прекрасен, но столь же поверхностен для огромной России, как и запланированная им система западного образования. Фальконе воздвиг свой памятник Петру, и этот одинокий всадник стал, по существу, символом подвижничества в вестернизации России.

Чтобы укрепить близость дворянства к трону, Екатерина санкционирует Указ о вольностях дворянства как дань благодарного самодержавия. Но этот Указ определил роковой отрыв наиболее прозападного слоя от творческого и государственного дела. Дослужившись до первого офицерского чина, дворянин уходил в отставку, посвящая себя охоте, общению, нередко литературному труду. Ни один уволившийся офицер не создал из своего имения (большого или малого) примерную западную ферму. Наоборот, в следующих поколениях многие «дворянские гнезда» были разорены. Обломов – не типаж русской народной жизни, это типичный образ прозападного (по воспитанию) дворянства, не нашедшего себя в общественной жизни и не считавшего материальную сферу достойной приложения сил.

Опора Запада в России

В России система образования обеспечила самый большой плацдарм для Запада. Она дала прозападный сегмент населения – интеллигенцию. Именно из интеллигенции вышли декабристы, Герцен, народники, социал-революционеры, социал-демократы, коммунисты. При этом важно отметить, что образование в России было (и есть), прежде всего процессом изучения Запада и его отражения в России и главным средством приближения основной массы населения к нормам западного образа жизни.

Как писал В. В. Зеньковский, «то, что выступило в истории западноевропейской культуры как «дух Просвещения» и что обнимает очень сложную «новую» психологию западноевропейского человечества, куда входит и рационализм и сентиментализм, свободолюбие и культ революции, искание «естественной» и «разумной» религии и религиозное бунтарство, широкий гуманизм и откровенный эгоцентризм, – все это слагалось в законченную систему, отмеченную верой в человека, в прогресс, в возможность перестройки жизни на разумных началах, все это антиисторично, предпочитает эволюции революцию, всегда приковано к земле и овеяно в то хсе время творческим оптимизмом… Этот «дух Просвещения» нельзя оторвать от всей технической культуры Запада, и русские люди уже в XVIII в. пленялись именно этой стороной Запада» [33].

При Екатерине II в России начал формироваться слой интеллигенции, которая реализует функцию связи России с Западом. С самого зарождения этот слой не вписывался в государственную структуру страны, но был страстно предан идее соединения своей страны с очевидно передовым Западом. Отныне эта традиция станет важнейшей чертой развития России. Отчуждение интеллигентов от государственной службы является причиной постоянного революционизирования общества. Такие деятели русской культуры, как А. Радищев, Н. Новиков и Г. Сковорода, были прежде всего революционерами, т. е. сторонниками ускорения процесса аккомодации России к Западу. Интересно, что российские столицы – Москва и Петербург – по отношению к Западу постепенно превращались в своего рода антагонистов. Петербург периода Екатерины II стал в некотором смысле центром вольтерьянского космополитизма, а Москва все отчетливее превращалась в оплот национального чувства, в автохтонную столицу восточного славянства.

Но тяга к высокому дала великую дворянскую культуру и в то же время бесстрашных «исправителей» человечества: декабристов, А.И. Герцена, М.А. Бакунина, П.А. Кропоткина, П.Л. Лаврова, Г.В. Плеханова, В.И. Ленина.

В России благородное дворянское ничегонеделание продлилось до Первой мировой войны, диктуя русскому обществу доминирующий стиль поведения, способ мышления, идеалы и ку-: миров. Даже старообрядческое промышленное сословие, не говоря уже о купцах и разночинцах, прониклось «высокой» идеей, согласно которой делать стоит только высокое. Во многом этим объясняются и черты российской бюрократии – диковинная профанация служения, непотизм и ничегонеделание, окрашенные в благородные идеалы.

Дворяне до 1917 г. господствовали в тех сферах, где на Западе их уже не было, – в системе образования, в гимназиях и университетах. По словам Г.П. Федотова, великой бедой России было то, что дворянин приносил с собой лень как наследственную привилегию. В результате и сосед-разночинец «разлагался в школе, потому что семья его была, в сущности, ей (этой школе, где учили по западным учебникам. – А.У.) враждебна, не понимала ее смысла, могла пороть лентяя за единицы, но не могла приучить его к умственному труду… Дворянское презрение к черному труду русский интеллигент умел привить даже людям, которые не успели еще отмыть своих трудовых рук… Еще более опасным, чем презрение к черному труду, было презрение к хозяйству. Против социалистической критики в русском сознании не нашлось ни одной нравственной или бытовой реакции в защиту свободного хозяйства… Когда поэт Блок хотел с максимальной силой воплотить идею зла в старой России, он не мог найти для этого лучшего образа, чем лавочник его страшного «Грешить бесстыдно» [108]. Как могла Россия при таких господствовавших в ее обществе взглядах догнать Запад, где именно «лавочник» определял общественную систему, моральный кодекс, социальный компромисс, систему воспитания и тип патриотизма?

Отдельной страницей взаимодействия Запада и России стало масонство – своеобразная светская религия. Первый масон, шотландский кондотьер Джеймс Кейт, прибыл с Запада в 1728 г. Будучи военным губернатором Украины, Кейт в 40-х гг. XVIII в. возглавил первую русскую масонскую ложу. (Большим поклонником масонов был император Петр III, успевший за свое короткое правление построить для масонов Петербурга специальное здание.) Масонство способствовало вестернизации самого богатого слоя русского общества – аристократии, в частности, англофилов Воронцовых, Елагиных, Гагариных. В 1728–1917 гг. масонство служило сближению западной и русской аристократии, созданию у них чувства общности, космополитизации русской элиты. Растущее взаимопонимание российской и западной элит камуфлировало различие духовной жизни и базовых ценностей России и Запада, существенное различие менталитета населения двух регионов. В то же время «коллективные поиски истины» масонов как бы подчеркивали, что под одним небом живут два народа, думающих и чувствующих по-разному: русская прозападная аристократия и далекий от Запада простой люд. Масонство объективно укрепляло солидарность верхов и одновременно все больше уводило их от основной массы народа.

Хотя процесс вестернизации осуществлялся в дворянском авангарде России XVIII в. по нарастающей, высокие общественно-политические идеи, звучавшие внушительно в Петербурге, почти теряли смысл, достигая (в виде указов) российской провинции. Практически не ощутимой для провинции была деятельность Российской академии наук. В рудиментарном состоянии находилась система высшего образования. В огромной стране так и не возникли свои Оксфорд и Сорбонна (подлинно европейского уровня российские университеты достигли лишь в XIX в). Три балтийские провинции, где господствовало германское влияние, продолжали оставаться главным каналом сообщения между Россией и Западом.

Но при Екатерине II прозападная часть общества была все же значительно укреплена; духовная жизнь страны перешла из монастырей в города, в формирующееся общество. Показательно, что именно Екатерина закрыла множество монастырей – центров своеобразного сопротивления, с глухим ропотом воспринимавших новую реальность, противоположную верованиям, духу, обрядам народа. Энергичные попытки Екатерины II перестроить «русский дом» натолкнулись на своеобразие русской действительности, что не позволило стране легко и свободно войти в западный мир.

Два народа в одном возникают в России. Это особенно ярко проявилось при попытке императрицы созвать в 1766–1767 гг. земский собор, замышляемый как первый российский парламент, который должен был состоять из 564 депутатов. Но два первых сословия отказались сидеть рядом с крестьянским сословием. Дворяне, творцы культуры, созвучной с западноевропейской, создали то жесткое общественное разделение, которое взорвалось через полтора века – в 1917–1918 гг.

Итак, два народа внутри одного все более расходились между собой. Один устремился в Амстердам и Париж, приобщаясь к мировой культуре и многое воспринимая в западном психологическом стереотипе. Второй оставался в совершенно ином мире, не имеющем с миром барина практически ничего общего.

Выбор союзников

Особым временем во взаимоотношениях Запада и России стал XIX в. в связи с особенностями эволюции Запада. С одной стороны, раздел мира завершился и еще более возросла значимость Запада как центра мира, так как последние «свободные» территории даже в далекой Африке оказались захваченными западными странами. Только Россия, Оттоманская империя, Эфиопия, Таиланд и Япония избежали колониальной зависимости. С другой стороны, из-за воцарившегося после Французской революции 1789 г. национализма «субъекты Запада» – национальные государства – испытывали изоляционистские настроения, подозрительно относились к соседям. Если в XVIII в. династия Романовых, как и вся придворная элита, органически легко общалась с Европой, то в XIX в. при всех коммуникационных улучшениях национальные барьеры гораздо сильнее разделили Запад (что в конечном счете привело к Первой мировой войне). Вопреки лшогим ожиданиям Европа после Наполеона не превратилась в один большой дом, а стала жертвой суровой межнациональной неприязни.

Индустриальная революция, охватившая Британию и Францию, существенно сказалась на взаимоотношениях с ними России. Александр I и особенно Николай I бывали на Западе, но более ценили связи с центральноевропейскими монархиями, что в конечном счете привело к российско-западному ожесточению с кульминацией в Крымской войне 1853–1855 гг. В последующий период 1870–1914 гг., характеризуемый быстрым подъемом Германии, шансы на общеевропейское сближение еще более уменьшились. Опасаясь мощи Берлина, Петербург после 1871 г. начал формировать союз с повергнутой пруссаками Францией, т. е. готовил тем самым союз России с Западом против Центральной Европы.

В мире науки XIX в. был периодом триумфа науки и знаний о природе. Но тогда же обнаружилась уязвимость системы духовных ценностей всемогущего и алчного Запада. Эту сторону западного развития наиболее убедительно критиковала Германия, еще не вступившая полностью в ареал англо-французской рациональности.

Германские критики западной цивилизации исходили из констатации культурной пресыщенности, духовных колебаний, грубого материализма, односторонней рассудочности, самовлюбленного рационализма Запада, миновавшего, по их мнению, пик подъема и вышедшего на плато, за которым неизбежно следует историческое нисхождение.

Именно немцы, первые жертвы вестернизации, первыми указали (устами И.Г. Гердера) на ту истину, что каждый народ обладает уникальным коллективным духом и, более того, каждый народ имеет право на эту уникальность и на право отстаивать ее. К такому же выводу склонялись все остальные жертвы вестернизации; для их взглядов была характерна романтическая идеализация особенностей, традиций, обычаев, духовных основ собственного народа. Они сформировали антизападную критику основательно, добротно и убедительно. Русские одними из первых восприняли германскую идеологию национальной самозащиты. Перефразировав слова Г. Гегеля о том, что слуга, знающий свою роль и роль своего хозяина, умнее своего хозяина, знающего лишь собственную роль, они сформулировали спасительную для себя мысль: жертва Запада, если она осмысленно воспринимает свою роль и роль Запада, умнее Запада, вращающегося лишь в собственной идейной сфере. Такие размышления и утешали, и укрепляли почвеннические настроения во всех незападных странах. Русские оказались, возможно, лучшими учениками немцев в процессе противостояния вестернизации и утверждения духовной самодостаточности. Немецкое влияние, немецкая форма противостояния Западу усилили русское самосознание в XVIII и особенно XIX в., укрепили барьеры русскости перед иноземным культурным наступлением.

Немецкое сверхпочитание государства, чиновничьей машины, внимание к военному фактору нашли своих адептов в Петербурге. Но наибольшее воздействие на русское общество оказали германские социальные философы, в первую очередь немецкие критики западного Просвещения. Особый интерес вызывали взгляды Гердера, предтечи романтизма в германской культуре (который позже будет роднить германских романтиков с русскими славянофилами). Прожив пять лет в Риге, Гердер создал собственное представление о России. Он отмечал черты духовного декаданса на Западе задолго до своего великого ученика и последователя И.В. Гёте; своими взглядами он сблизил германское и славянское отрицание всеобщности западных норм, сделал более понятным феномен русской культуры.

Во-первых, Гердер отметил органическую душевно-духовность, «особость» русских, их отличие от Запада как «восточного» народа. Гердер характеризует русских чрезвычайно лестно (хотя речь идет о культурно менее изобильном времени, предшествующем появлению на русской культурной сцене Державина, Жуковского, Пушкина), отмечая русскую умственную подвижность, черты гениальной восприимчивости, широту умозрительного охвата, воодушевляющую талантливость, природную живость, неизменную отзывчивость, спонтанное дружелюбие, твердостъ в лишениях, стоическое упорство и одновременно несомненную внутреннюю противоречивость и неорганизованность, излишнюю податливость внешним впечатлениям, нестабильность.

Во-вторых, Гердер увидел в России то необходимое идейно-эмоциональное дополнение Западу, которое, как он надеялся, совместит рационализм и сердечность, энергию и эмоциональность, твердостъ воли и отзывчивость души. Гердер увидел в русских не варварских новопришельцев Европы, а носителей высокой гуманности, обладателей чуткой совести, самоотверженного человеколюбия. При этом он предостерег русских от втягивания во внутренние дрязги Запада, призывал их видеть лучшее в себе, хранить свою особенность и оригинальность.

Во многом благодаря Гердеру на Западе возникает течение почитателей и поклонников покончившей с изоляцией России – от петровского друга Гордона до соратников в мировых войнах XX в. Среди первых немцев, симпатизирующих России, следует назвать Ф. Баадера, столь почитавшегося императором Александром I. Баадер оказал исключительное влияние на П.Я. Чаадаева, который превратил диспут с приверженцами самостоятельного пути и исконных традиций в общественную полемику в России на протяжении полутора веков. Симпатия, взаимопонимание, дружба сделали историческую долю страны счастливее, а процесс сближения с Западом более легким. Без этой дружбы Россия ощущала бы себя откровенной жертвой западного натиска; с друзьями в западном обществе она могла чувствовать себя частью Запада. Теоретические постулаты, которые давали Востоку, в частности России, шанс на сближение с Западом хотя бы в будущем, стали основой русского западничества.

Сперанский и Карамзин

Отношения Запада с Россией приобрели особые черты после начала Французской революции 1789 г. «Исторический оптимизм, вера в просвещение и прогресс были потрясены у русских людей французской революцией; первые сомнения в ценности самых основ европейской жизни выросли именно отсюда» [108]. Русское правительство постаралось одновременно и заслониться от революционных идей Запада, и поддержать западные консервативные круги. В 1791 г. императрица Екатерина отозвала из Франции всех русских студентов. В 1797 г. император Павел сократил количество печатаемых в год наименований книг с 572 до 240, а количество периодических изданий с 16 до 5. В то же время Павел, принявший при коронации титул главы православной церкви, стал также покровителем масонов и католиков. Он предложил Папе Римскому политическое убежище в России, а в Петербурге открыл католический приход. Более того, Павел задумал объединить православную церковь с католической и предоставил иезуитам в России необычайные возможности. Их представитель шел в царскую резиденцию с проектом объединения церквей роковым мартовским утром 1801 г., когда дорогу ему преградил граф Пален. Смерть Павла остановила распространение католического влияния в России.

Период страхов и «запретов», период сближения с Римом закончился с восшествием на престол в 1801 г. императора Александра I, выросшего в атмосфере западного влияния. После посещения в мае 1802 г. второго в стране (германоязычного) Дерпт-ского университета двадцатитрехлетний император принял решение расширить университетское образование в России и открыть четыре новых университета. В 1803 г. в Вильнюсе был открыт третий (польскоязычный) университет, в 1804 г. – Казанский, в 1805 г. – Харьковский, и только в 1819 г. – Петербургский. Дорога на Запад довольно резко расширилась. Своему друту – адмиралу П.А. Чичагову Александр I писал:

«Можно ли исправить положение в нашей стране, находящейся еще так далеко позади? Я хотел бы получить помощь от талантливых иностранцев, иначе и без того незначительное число умелых людей уменьшится еще более.

Что бы делал Петр I, не имей он в своем распоряжении иностранцев? В то же время я чувствую, что это зло, но зло меньшее из двух, поскольку мы сможем выиграть время до того, как у нас появятся свои мастера во всех необходимых сферах» [118].

Казалось, что в Зимнем дворце стали ощущать изменчивость мира, доказанную Французской революцией. Народы можно переделывать, и делать это нужно скорее. Фаворит царя М.М. Сперанский, женатый на англичанке, поклонник английского философа И. Бентама, по указу императора готовит проект закона об образовании в России представительной, западной формы правления.

Встреча императоров Александра и Наполеона в Тильзите, неожиданный союз двух коронованных владык европейского мира усилил позиции прозападной партии в Петербурге. Сперанский был сторонником конституционной монархии, в которой власть императора уравновешивалась парламентом, сенат выполнял роль главного судебного органа, а парламент, созданный из представителей губерний, формировал бы исполнительную власть – ответственное правительство.

Но период либерального прожектирования закончился довольно быстро. В правящем слое России западные идеи вскоре стали ассоциироваться с ожидаемым западным натиском на Россию. Накануне битвы с Западом императору Александру была нужна объединенная, консолидированная страна, и Сперанского сместили со всех постов в марте 1812 г., а с вступлением Наполеона в пределы России сослали в Сибирь. Но идея создания свода государственных законов, проекты законодательной, административной, образовательной реформ как средство догнать Запад пережили свое время, и Сперанский не был забыт русскими. Не так много было в русской истории не проповедников «единственно верного учения», а носителей здравого смысла, разумного анализа, творческого осмысления проблем реформирования общества. Английский историк Э. Кренкшоу полагает, что Сперанский обладал качеством, «очень редким среди русских во все эпохи – не только редким, но и инстинктивно отталкивающим их: чувством меры, пониманием разницы между желаемым и возможным, верой в ценность компромисса» [175].

После изгнания Наполеона властителем дум российского общества стал историк и писатель Н.М. Карамзин, главная идея которого состояла в том, что необходимо сохранять собственные традиции и одновременно опасаться Запада, слишком часто проявляющего себя как источник русских бед. Именно в этот период формируются две главные идейные тенденции общественной жизни в России: западничество и славянофильство. Западники опираются на опыт Петра I и Екатерины II, а славянофилы черпают вдохновение в своеобразии нравов, обычаев, духовной жизни допетровской Москвы, столь блистательно представленных Карамзиным в «Истории государства Российского». Уже в «Письмах русского путешественника» (1790) Карамзин поставил вопрос о России и Западе:

«Немцы, французы и англичане были, по меньшей мере, на шесть столетий впереди России. Своей могучей рукой Петр двинул нас вперед, и всего за несколько лет мы почти приблизились к ним. Все стенания о переменах в русском характере, о потере русской моральной физиономии не имеют под собой оснований. Мы не похожи на своих бородатых предков – ну что ж, тем лучше. Внешняя и внутренняя грубость, невежество, леность, скука царили даже в высших слоях. Дорога к улучшениям открыта» [41].

Но Карамзин призывает не забывать, что Петр I строил на основаниях, созданных Иваном I и Иваном III. Страсть Петра к иностранному, по мнению Карамзина, превосходила разумные пределы:

«Петр не был способен понять, что национальный дух составляет основу мощи каждого государства, необходимый элемент ее физической мощи. Уничтожая старинные обычаи, высмеивая их, русский суверен затронул русские сердца. А способен ли униженный человек на великие дела? Одно государство может заимствовать полезные знания у другого, не заимствуя чужеродных манер» [252]. Карамзин поставил заглавный вопрос последних столетий: можно ли модернизировать свою жизнь, не вестернизируя ее?

«Некогда мы называли всех европейцев «неверными»; теперь мы зовем их братьями. Против кого Русь может стоять успешнее?.. Мы стали гражданами мира, но в некоторых отношениях перестали быть гражданами России. И вина лежит на Петре. Нет сомнения, что он был велик. Но его величие было бы выше, если бы он просветил русских, не лишая их гражданских доблестей» [42].

После войны с Наполеоном Карамзин обратился к императорской Академии наук:

«Переделав наше Отечество, Петр Великий сделал нас подобными другим европейцам. Жалобы бессмысленны. Связь между прежней и новой Россией обрезана навсегда. Мы не хотим имитировать иностранцев, но мы пишем как они, потому что мы живем как они, мы читаем их литературу; у нас тот же интеллект и вкус» [42].