Текст книги "Запад и Россия. История цивилизаций"

Автор книги: Анатолий Уткин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 51 страниц)

Временное правительство и Запад

С этих дней и до октября 1917 г. Россия лишилась подлинного правительства. Внешние формы главенства Временного правительства соблюдались, но реализация его политики все более отличалась слабостью. Главные институты государства потеряли свою надежность. Разумеется, Запад смотрел прежде всего на армию. Отсутствие у нее лояльности явилось потрясающим открытием для Запада. В ходе Февральской революции самым большим сюрпризом стала скорая и практически полная измена армии. Это, по мнению посла Палеолога, поставило умеренных депутатов Думы, желавших спасения династического режима, перед «страшным вопросом, потому что республиканская идея, пользовавшаяся симпатиями петроградских и московских рабочих, была чужда общему духу страны» [310]. Надежный друг Запада – правящая дворянская элита России, связанная с ним узами родства, воспитанием, симпатиями, интересами, клятвой, уходила с общественной сцены в историческое небытие. Главная опора империи – армия – стояла перед приказом № 1 (о выборности армейских командиров) Петроградского Совета.

Ирония истории заключалась в том, что западные державы «опоздали» менее чем на месяц. Через несколько недель после падения царя США вступили в войну, лишив Германию практических шансов на победу. 30 дней назад это могло повлиять на состояние умов в Петрограде. Истории всегда не хватает этого месяца.

Ветеран русской дипломатии А. Савинский пишет о наступившем после революции периоде так: «Лишенные скрупулезности и патриотизма люди, невежественные и пустые, руководимые жалкими амбициями и личными интересами, сыграли на руку нашим безжалостным врагам, помогая ускорить приход революции в то время, когда военные действия еще велись во всем объеме. Лишенные политического чутья, подготовки или знаний, невежественные в большинстве элементарных проблем, с легкостью взлетающие в эмпиреи, люди «временного правительства» воображали, что, захватив власть, они будут способны повести корабль государства к небесам. Получив в свои руки работающую на полном ходу машину государства, они преуспели в крушении этого государства на протяжении всего лишь нескольких недель» [350].

Из непосредственного опыта первых недель, последовавших за Февральской революцией, Запад сделал, по меньшей мере, два вывода. Во-первых, новому режиму не хватает власти над страной, и прежде, чем ситуация в России стабилизируется, развернется жестокая политическая борьба. Правые не желали видеть в правительстве левых, левые ждали часа, чтобы обрушиться на правых. На первых порах относительно комфортабельно себя чувствовали «буржуазные либералы», но их время было коротким и закончилось трагически. Процесс перехода власти шел справа налево. Во-вторых, нестабильность центральной власти предопределяла растущую неспособность России вести войну. Если даже гораздо более консолидированный царский режим практически зашел в военный тупик, то шансы его гораздо слабее организованных наследников были еще меньшими. В этой ситуации следовало стремиться к двум целям: стабилизировать центральную власть и добиться от нее более решительных военных усилий. Подобную оценку первыми сделали англичане, французы последовали за ними через некоторое время; американцы дольше других выдавали желаемое за действительное.

В целом на протяжении всех восьми месяцев существования Временного правительства – с марта по октябрь 1917 г. – политика западных союзников представляла собой цепь колебаний, чего не было в их отношениях с царской Россией. Как ни критичны были в отношении царя западные послы, они никогда не подвергали сомнению его лояльность как союзника, видели в перспективном плане Россию величайшей державой, которая никогда не допустит господства Германии на Евразийском материке. Когда к власти пришло Временное правительство, дипломатические представители Запада стали отмечать и ослабление мощи России, и ее меньшую надежность как союзника.

Тех, кто ждал республиканского взрыва энергии, повторения французского энтузиазма 1792 г., ждало разочарование. Уже в марте западные послы в России отметили ослабление ее воли и спад интереса к общей борьбе. Более того, участие в войне стало противоположным интересам России – единству страны, целостности ее социальной ткани, сохранению цивилизующих начал. В западных посольствах это понимали далеко не все. Один из образованнейших людей России, художник и историк искусств А.П. Бенуа убеждал М. Палеолога в марте 1917 г.: «Война не может дальше продолжаться. Надо как можно скорее заключить мир. Конечно, я знаю, честь России связана ее союзами, и вы достаточно знаете меня, чтобы поверить, что я понимаю все значение этого соображения, но необходимость есть закон истории. Никто не обязан исполнять невозможное» [76]. На этом этапе Запад не был склонен видеть в ярко обозначившейся тяге русских к миру некий «закон истории». В ослаблении русской решимости усматривали скорее кризис организации и воли.

Начало раскола коалиции

С каждым месяцем 1917 г. в европейских столицах начали все более сомневаться в том, что поддержка России – надежный залог победы Антанты. Впервые западными послами овладевало сомнение в исторической релевантности дальнейшего союза с Россией.

Уже с первых дней Февральской революции послы определили самую большую опасность для России – распад государства по национальному признаку. С неожиданной быстротой стал развиваться, по словам М. Палеолога, «самый опасный зародыш, заключающийся в революции: Финляндия, Лифляндия, Эстлян-дия, Польша, Литва, Украина, Грузия, Сибирь требуют для себя независимости или, по крайней мере, полной автономии». Французский дипломат с полным пониманием возникающей опасности анализирует выпущенную буржуазной революцией стихию, которая права отдельного коллектива, «протонаций» ставит выше прав индивидуума и совсем ни во что не ставит историческое творение столетий – общую единую Россию. Палеолог пишет в своем дневнике:

«Что Россия обречена на федерализм, это вероятно. Она предназначена к этому беспредельностью своей территории, разнообразием населяющих ее рас, возрастающей сложностью ее интересов. Но нынешнее движение гораздо более сепаратистское, чем областное, скорее сецессионистское, чем федералистское; оно стремится, ни больше ни меньше, к национальному распаду. Да и Петроградский совет всеми силами способствует этому. Как не соблазниться неистовым глупцам из Таврического дворца разрушить в несколько недель то, что исторически создано в течение десяти веков. Французская революция начала с объявления Республики единой и неделимой. Этому принципу были принесены в жертву тысячи голов, и французское единство было спасено.

Русская революция берет лозунгом: Россия разъединенная и раздробленная» [76].

Иноземным наблюдателям хватило здравого смысла понять то, что новые вожди, возбужденные революционным порывом, отказывались видеть.

Дж. Бьюкенен, всегда тяготевший к геополитике, столкнувшись с правдой о русском народе, обратился к сравнительной психологии и сделал вывод, что трудности коалиционного сближения Запада и России связаны с разным видением традиционных гражданских ценностей. «По представлению русских, свобода состоит в том, чтобы требовать заработной платы, демонстрировать на улицах и проводить время в болтовне и голосовании резолюций на публичных митингах» [149]. Разумеется, Запад был на стороне призывавшего исполнить союзнический долг П.Н. Милюкова, веря, что сходную с его взглядами позицию занимают армия и вся патриотическая Россия.

Но уже весной 1917 г. западные союзники осознали, что организация коллективного выступления западных союзников против нового русского руководства, угрозы приостановить доставку военных материалов, категорическое требование помешать распространению разрушительной социалистической пропаганды могут принести пользу лишь тем радикалам, которые, стремясь к достижению своих социальных целей, убеждают русское население, что у России, если она заботится о своем самосохранении, только один выход – заключение сепаратного мира с Германией.

Америка президента Вильсона и Россия

Особую позицию среди западных столиц занял Вашингтон. Как пишет Дж. Кеннан, большинству американцев никогда не приходило в голову, что политические принципы, согласно которым они живут, исторически обусловлены и распространены вовсе не везде. Симпатии американцев к русским были сосредоточены преимущественно на силах, борющихся против автократии. Этих американцев можно разделить на две основные группы. Одна состояла из тех, кого можно назвать урожденными американскими либералами, чьи симпатии были на стороне борцов за свободу в России. В Америке усилиями Джорджа Кеннана-ст., Сэмюэля Клеменса (Марка Твена), Уильяма Гаррисона и др. в конце 1890-х гг. была создана организация «Друзья русской свободы», целью которой была помощь жертвам царизма, а симпатии которой адресовались прежде всего социал-революционерам. Вторая группа состояла из недавних эмигрантов в США, преимущественно российских евреев. Их симпатии принадлежали русским социал-демократам. Именно эти две группы влияли на формирование американского общественного мнения. Неудивительно, что падение царизма было встречено в США с восторгом.

Американцы быстрее других на Западе увидели прямой интерес в сближении с новой Россией. Если раньше в Вашингтоне задавались вопросом, какой смысл прилагать огромные усилия в Европе, если результатом явится простое замещение германского экономического влияния британским, то Февральская революция дала шанс американцам. Если умело им воспользоваться, то станет реальной возможность превратиться в первого экономического партнера огромной России. Это могло бы изменить общую мировую геополитическую ситуацию. В условиях экономического истощения мира лишь Соединенные Штаты были способны осуществить быструю и эффективную экономическую поддержку России. «Финансовая помощь Америки России, – писал американский посол Дж. Френсис президенту В. Вильсону, – была бы мастерским ударом» [256]. В Вашингтоне разделяли мнение посла о том, что Россия с ее просторами, с ее необозримыми богатствами «обречена» повторить экономический успех США. За ней будущее, и поэтому с ней надо дружить, но следует предотвратить замещение англичанами места экономического опекуна страны; тогда мировая война будет для России аналогом американской Войны за независимость. Обе великие страны, избавившиеся от диктата Лондона, пройдут путь ускоренного экономического развития.

Вильсон был согласен со значительной частью рассуждений Френсиса. Он довольно быстро признал новое российское правительство и в мае 1917 г. согласился предоставить ему кредит в размере 100 млн долл., преследуя две цели: помочь России и одновременно занять там влиятельные позиции. Понимая, что неизбежное ослабление Германии повлечет за собой возвышение Британии и Франции, Вудро Вильсон начал думать о восточноевразийском противовесе и англо-французам, и японцам. В марте – ноябре 1917 г. президент США все более поддерживает идею укрепления связей с Россией. В своем послании, выражающем чувство дружбы американского народа к русскому народу, он предостерегает русских от веры в дружбу с немцами. Но у американцев было не так много рычагов воздействия на Россию. Посланный в Россию бывший госсекретарь Э. Рут изложил свои соображения с американской прямотой и наивностью: «Чрезвычайно необходима посылка сюда максимально возможного числа документальных кинофильмов, демонстрирующих приготовления Америки к войне, строительство линкоров, марш войск, производство боеприпасов на заводах и прочее, убедительно свидетельствующее о том, что Америка не стоит сложа руки. Бедные парни здесь полагают, что кроме России никто на самом деле не воюет» [256]. Рут (как и посол Френсис) пришел к заключению, что наиболее слабым местом России является ее система коммуникаций. Было решено совместно с англичанами, французами и итальянцами модернизировать транспортную систему России. В июне 1917 г. американская комиссия специалистов по железным дорогам прибыла во Владивосток. Следующая группа численностью до 200 специалистов намеревалась поехать в Россию в ноябре 1917 г. Однако было рке поздно. Начиная с лета 1917 г. любое правительство России, которое призывало к новым военным усилиям, рыло себе могилу. И Рут, объясняя, что, «если не будет военных действий, не последует займов», объективно ослабил позиции Временного правительства. Многие ответственные русские полагали, что американские союзники не понимают степени их усталости от войны. После одной из пламенных речей американцев министр Временного правительства обратился к русскому помощнику, сотрудничавшему с миссией Рута, попросив его «рассказать этим американцам, что мы устали от этой войны… мы изнемогаем от этой долгой и кровавой борьбы» [256].

Вашингтон активизировал пропагандистские усилия в России. Руководителем идеологического наступления был назначен бывший редактор «Чикаго Трибюн» Эдгар Сиссон, которому президент Вильсон поставил задачу потеснить западных союзников в России.

Американцы создали целую цепь связей с Россией. Госдепартамент вел дела через посольство в Петрограде. Военное министерство и министерство торговли усилили свои представительства. Правительство действовало также, опираясь на Комитет общественной информации, на комиссию Рута, миссию русских железных дорог Стивенса. Министерство финансов повысило свою активность в межсоюзнических финансовых организациях. Приобрел дипломатическую значимость американский Красный крест и его отделения в России. Даже Ассоциация молодых христиан придала своей деятельности межгосударственный характер.

Немцы начинают наступление

Немецкая штаб-квартира подрывных действий против России располагалась в Копенгагене. Оттуда германский посол Г. Брокдорф-Ранцау в донесениях своему правительству призывал его содействовать созданию «широчайшего возможного хаоса в России», поддержать крайние элементы. Для того чтобы победить в войне, «мы должны сделать все возможное для интенсификации разногласий между умеренной и экстремистской партиями, потому что в высшей степени соответствует нашим интересам, чтобы последние возобладали, поскольку в этом случае крах будет тогда неизбежен и примет размеры, которые прервут само существование Российской империи… Мы должны сделать все возможное, чтобы осуществить дезинтеграцию в трехмесячный период, тогда наше военное вмешательство обеспечит крах Российской державы» [193].

Брокдорф-Ранцау послал к канцлеру Бетман-Гольвегу бывшего русского революционера, ставшего германским бизнесменом, А.Л. Парвус (Гельфанд) с предложением переправить В.И. Ленина из Швейцарии в Россию. Ленин, будучи «более воинственной личностью», чем двое социалистов в правительстве Г.Е. Львова (Н.С. Чхеидзе и А.Ф. Керенский), «отодвинет их в сторону и будет готов к подписанию с немцами мира» [332]. «Насколько сильно Германия была заинтересована в приезде Ленина, показывает тот факт, что германское правительство сразу же приняло его условия (с одним малозначащим исключением); оно также согласилось с тем, чтобы его сопровождали проантантовские меньшевики, более многочисленные, чем большевистская группа, чтобы на большевиков не пало подозрение как на германских агентов» [193]. Разумеется, Ленин не был немецким агентом. В этот исторический период создалась такая ситуация, когда интересы вождей монархистской Германии и русских ультрареволюционеров совпали – на недолгое, но очень важное время.

Правительство Германии хотело выдвинуть на политическую авансцену лидера, который сделал бы требование мира заглавным. Ленин же использовал этот интерес германской имперской элиты для дела русской революции как первой стадии мировой революции. Страдающей стороной стал народ России – объект интриги первых и грандиозного эсперимента вторых.

Раскол среди русской демократии

Конституционные демократы (кадеты), ответственные за внешнюю политику России первых месяцев существования Временного правительства, были убежденными западниками еще до создания своей партии на рубеже веков. Западные демократические установления, а не патриархальный урезанный парламентаризм Германии были идеалом кадетов. Они полагали, что вступление США в войну приведет к полному поражению Германии, после войны Россия осуществит демократические реформы, опираясь не на гогенцоллерн-габсбургское сословное представительство, а на просвещенный опыт англосаксов и французов. При таких перспективах какая-либо уступка пораженцам, сторонникам примирения с Германией казалась лидеру кадетов П.Н. Милюкову и его последователям национальной изменой.

Милюков в своих исторических книгах и ярких политических речах страстно утверждал, что «Россия есть тоже Европа», но уже на третий день Февральской революции он признал, что она уникальна и неуправляема. С этих дней и до конца своей жизни Милюков убеждал своих читателей и слушателей в том, что «Россия – не совсем Европа». Разумеется, опасность «бесплодного метания между самоуверенным почвенничеством и рабской зависимостью от западных идей» грозит каждому исследователю [116], но столь быстрое отрезвление – случай уникальный.

Кадеты проиграли свою партию в самом начале. Было большой ошибкой слишком стремительно отбросить предшествующий режим и положиться (чтобы гарантировать необратимость перемен) на социалистов, гораздо менее ответственных за судьбы страны. Уже через несколько дней после февральского переворота кадеты поняли, что исчезновение царского бюрократического аппарата и деморализация армии лишают новое правительство двух главных рычагов, способных обеспечить жизненно важную преемственность.

Что же говорить о социалистических борцах за «войну до победного конца»? Они отождествляли свои представления с социальными устремлениями русского народа, и это лишало почвы политику западного блока. Русскому народу было трудно доказать, что «реакционные» Центральные державы принципиально отличаются от «прогрессивного» Запада. А.Ф. Керенский и его соратники опирались на химеры, когда верили, что можно отправлять солдат на смерть, одновременно призывая и врагов, и союзников, и Берлин, и Париж – Лондон к социальному обновлению, необычному альтруизму и многому другому, никому, кроме социалистов, не очевидному.

Милюков под угрозой прихода к власти социалистов включил в официальное заявление Временного правительства двусмысленно звучавшее обращение ко всем державам использовать все возможности для достижения мира. Социалисты увидели в действиях лидера кадетов измену, созванная ими массовая демонстрация политически убила последнего подлинного западника в правительстве России.

Это была непосредственная причина гибели российского либерализма. Для объяснения краха либерализма в России в более широком плане приведем мнение сочувствующего кадетам англичанина Р. Чаркеса: «Российский либерализм, ассоциируемый с именем Милюкова, который стоял за полную парламентскую демократию в империи, где более трех четвертей населения были неграмотны и жили на протяжении столетий в условиях ничем не сдерживаемого абсолютизма, был обречен на неминуемое поражение» [157].

Сейчас ясно, что Временное правительство было обязано заключить перемирие с Центральными державами не позже чем весной 1917 г. Как это ни парадоксально, союз с Западом можно было спасти, только отступая от этого союза в начале апреля 1917 г. (когда вступление США в войну практически лишило Германию шансов на победу). Возможно, Петроград смог бы «купить» согласие Запада тем, что обязал бы немцев не выводить войска с Востока. Тогда в правительстве России еще оставались лидеры, настроенные прозападно, и живая артерия между Россией и Западом не была бы перерезана.

Возможно, Милюкова и прочих западников мог спасти отказ от активных операций на фронте. Они не понимали, что лишенная национальных целей война превращается в бойню, что деморализует самый важный социальный слой общества – 17 млн военных. К сожалению, сторонники союза России с Западом буквально встали на путь самоубийства, решив, что русская армия согласится одновременно признать фальшь части прежних идеалов и сохранит желание умирать за вторую их часть.

Окончательным поражением западников в России было принятие после мая 1917 г. реформированным (после ухода кадетов) Временным правительством формулы «Мир без аннексий и контрибуций на основе национального самоопределения». Приняв этот лозунг и в то же время обещая наступление на фронте, группа Керенского обрекла себя, а вместе с собой и дело Запада на Востоке.

Фактически Временное правительство потеряло последний шанс уже в июле 1917 г., когда, провозгласив своими целями «демократический мир» и «демократизированную армию», оно бросило эту армию в последнее совместное с Западом наступление. По их мысли, новая революционная армия должна была обрести новый дух и победить косного реакционного врага, как когда-то французские революционные войска разбили регулярную австро-прусскую армию. Но в жесткой русской реальности «революционная военная доблесть» стала малопривлекательным понятием, и Временное правительство зря искало Бонапарта. Довольно талантливый адвокат Керенский был менее всех военным вождем, что время так жестоко и убедительно доказало.

Ситуация в Германии требовала мирного урегулирования – истощенные немцы искали возможности выйти из войны на одном из двух своих гигантских фронтов. Но доморощенные русские социалисты, потеряв всякую ориентацию во внутренней обстановке, бросили русские дивизии в наступление, под пулеметы более организованной социальной силы.

Отражая внутреннюю природу русского сознания, Керенский даже через 10 лет в мемуарах утверждал, что «возобновление активных операций русской армии спустя два месяца после охватившего ее паралича было продиктовано как абсолютная необходимость внутренним развитием событий в России» [262]. Керенский (как и М.С. Горбачев спустя 70 лет) так и не смог разобраться в потоке событий, сокрушивших его, и у него не хватило внутренней честности признать историческую вину. Не общая ли это русская болезнь?

Керенский, говоря в мемуарах о «национальном самосознании» русского народа, которое якобы предало себя накануне финального боя, находится в плену собственных представлений. Разумеется, Запад поступал неразумно, торопя и Милюкова, и Керенского. Посол Франции Палеолог проиграл главную битву своей жизни – не сориентировавшись в русской ситуации весны – лета 1917 г., он продолжал со слепым упорством толкать шаткое русское правительство в бой. Впрочем, поведение западных дипломатов можно объяснить: немецкий генерал Э. Аюдендорф готовил наступление на западе, и все средства казались ему хороши, только бы русские отвлекали максимум дивизий противника. Лишь через 40 с лишним лет американский исследователь данного периода Дж. Кеннан признал, что западные дипломаты и политики не смогли подняться над повседневностью, увидеть опасное для Запада состояние своего несчастливого союзника [255].

Конечно, можно объяснить и позицию Керенского: он и его сторонники чувствовали себя русскими западниками, патриотами. Тяготы настоящего они оправдывали благоприятными возможностями будущего, которое они видели в союзе с демократическим и прогрессивным Западом. Нет сомнения, что свой разваливающий Россию курс они считали соответствующим глубинным русским устремлениям. Не сумев связать внутренние факторы с внешними, нужды раненой России с перспективами сложного выхода из Антанты, эти последние западники (очень специфические) предоставили историческую арену политическим силам, которые можно назвать антипатриотическими во всем, кроме главного: они остановили поток русской крови на Восточном фронте. Тем самым они выразили сострадание к русскому человеку, в то время как западники призывали его отдать жизнь за цели, ценность которых для себя он так и не увидел. Генерал М.И. Драгомилов справедливо оценил исторический момент: «Преобладающим в армии является стремление к миру. Любой, кто пообещает мир, получит в свои руки армию» [123].