Текст книги "Запад и Россия. История цивилизаций"

Автор книги: Анатолий Уткин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 51 страниц)

Новое видение Запада

Не преувеличивая значения перечисленных выше факторов, следует все же сказать, что в своей совокупности они изменили представление о Западе в российском обществе, ослабили привлекательность западных идеалов. Запад потерял позитивный имидж экономического донора, образца развития. Постоянная обусловленность помощи выгодными для Запада политическими целями стала восприниматься российским обществом как бесцеремонное вмешательство во внутренние дела России. На российской почве сформировался типичный для третьего мира конфликт модернизации: западные цели и методы пришли в противоречие с интересами модернизируемой российской стороны – в геополитике, экономике, социальной сфере.

Возможно, России «не повезло»: именно в 1991 г. на Западе начался экономический спад (особенно явный в Западной Европе), и деньги понадобились на расширенные социальные программы, в частности, на помощь 18 млн безработных. Кроме того, Япония – величайший кредитор и донор современного мира – оказалась в стороне от процесса модернизации в России из-за тупика в решении вопроса о «северных территориях».

Таким образом, достаточно быстро выяснилось, что ожидания массированной помощи напрасны, о них нужно было говорить до роспуска ОВД, СЭВ, СССР, а не после; до вывода войск из Германии и Восточной Европы, а не потом; до подписания договора о сокращении обычных вооружений, а не месяцы спустя. В общем и целом Запад не нарушил обещаний, поскольку он их и не давал. Запад не виноват в идеализме и легкомысленности непохожего на него мира. Возможно, его косвенная вина в том, что он воспринял Россию как зрелого партнера, не забывающего о собственных интересах. Но и Запад будет платить по своему счету.

Не придя на помощь России в критический момент, Запад лишился рычагов воздействия на развитие процессов реформ в России. Российская экономика как была, так и осталась самодостаточной, в своей основе независимой от мировой конъюнктуры, от внешних рынков. Запад не смог вовлечь Россию в систему мирового разделения труда.

Все сказанное выше – не предъявление некоего счета Западу. Запад не следует обвинять в предумышленном разорении «одной шестой». О последствиях непродуманного курса были обязаны заботиться «отцы» российских реформ. Но неадекватность реакции Запада на российские проблемы, его фактическое безразличие объясняются многими россиянами как целенаправленный подрыв экономической жизни многолетнего военно-политического соперника. Это чрезвычайно ухудшает отношения России и Запада, а последствия могут быть самыми прискорбными для «возвращения» России в лоно мирового рынка, где она явно присутствовала до 1914 г.

Только сейчас, в конце 90-х гг., в России приходят к пониманию того, что западный мир более прагматичен, чем представлялось ранее, а России, обладающей огромным богатством, полагаться нужно на собственные ресурсы. В России впервые за последние годы начало превалировать мнение, что положение должника (а этот путь проходили и США, и новые индустриальные страны) незавидно, финансовая помощь может служить только допингом, а социальные проблемы не менее важны, чем экономические.

В России также стали осознавать, что Россия не столь уж важна и привлекательна для Запада. Общая тенденция к созданию ресурсо– и энергосберегающих технологических процессов приводит к тому, что теряется значимость российского энергетического сырья. Как запоздалое отрезвление появилась точка зрения, что Россия – одна из развивающихся стран, а поэтому рано строить даже автозаводы – вначале нужно создать сеть подрядчиков, чтобы не покупать авточасти на Западе. Кроме того, нужно отдавать долги – более 100 млрд долл, кредитов, но Россия этого сделать сейчас не в состоянии, и необходимо согласие Запада отсрочить выплату долгов и процентов, однако такое благоприятствование может продолжаться лишь 5 —10 лет.

Приведенные соображения очевидны. Имеются и глубинные вопросы, связанные с рыночной экономикой и буржуазной демократией. Во-первых, у части интеллигенции создалось впечатление, что страна, едва успев избавиться от старых мифов, быстро обрела новые. Главный новый миф состоит в том, что частная собственность всегда является символом прогресса. Между тем даже история самой России в XX в. позволяет выразить определенные сомнения по поводу этой западной аксиомы. Среди многих причин именно частная собственность, несправедливость ее распределения привели к Октябрьской революции со всеми ее последствиями.

Во-вторых, стремительное введение частной собственности в стране с признанным приоритетом социального равенства чревато катастрофами. В России еще следует доказать, что можно быть и богатым, и моральным, что частная собственность может служить общественному благу и быть источником производительности. Традиции и коллективистский менталитет меняются медленно, а на насилие отвечают насилием, но это не означает, что Россия ушла со столбовой дороги мировой истории.

В-третьих, следует убедиться, что возможна такая приватизация в течение нескольких лет (если не месяцев), которая не повлечет за собой глубокой социальной фрустрации, стремления «восстановить общественную справедливость». При этом силы социального реванша доминируют в парламенте и при наличии талантливых организаторов смогут установить свои порядки. Кроме того, в России растет роль социал-демократии, которая, признавая «энергетическую» ценность частной собственности, стоит за многоукладность экономики.

В-четвертых, в России перевод за несколько лет едва ли не всех общественно-экономических явлений на рыночные рельсы дал, мягко выражаясь, амбивалентные результаты. Не забудем, что в России накануне 1991 г. никто не знал, что такое рынок. Его законы изучали по западноевропейским или американским книгам, но не было живого соприкосновения с конкурентностью, с законами товарного предпочтения у российского населения. А ведь даже небольшие страны, например Португалия или Греция, с большим трудом вошли в мир тотальных рыночных отношений, что сопровождалось немалыми потерями и усилением левых сил.

В-пятых, Запад до сих пор не продемонстрировал своей заинтересованности в возникновении экономически сильной России, не поняв глубины поворота, совершенного страной. Опыт должен показать, что народ, способный на величайшую самоотверженность и жертвы, не согласится на положение сырьевого придатка Запада. Чтобы избежать этого, Россия может предпочесть любую форму самоотвержения, найти связи с экономически отставшим миром или выбрать изоляцию. Не в интересах Запада вместо спокойной, экономически стабильной России, восхищающейся достижениями западной цивилизации и дружественной североатлантическому миру, разбудить латентную ксенофобию российского народа и направить его силы против сытого меньшинства человечества.

Военный аспект

Ситуация в области безопасности страны крайне противоречива, если не сказать парадоксальна. С одной стороны, впервые за несколько десятилетий у России нет даже гипотетического противника. Отпала жесткая, губительная для российской экономики задача 60—80-х гг. – иметь вооружение и вооруженные силы, примерно равные по совокупной мощи практически всех вооруженных соседей. Теперь Россия официально сотрудничает с крупнейшим военным блоком современного мира – НАТО. Стратегические ракеты Запада перенацелены с российских объектов, а российские – с западных. На повестке дня обмен информацией. У экономики страны нет нужды надрываться, чтобы поддерживать военную мощь на совокупном уровне богатейших стран Запада. Это положительная черта сложившейся ситуации.

Но есть другая, менее радужная сторона. Во-первых, Североатлантический союз, защитив Западную Европу, выполнил свою миссию, но продолжает существовать. Во-вторых, Россией утеряны пограничные округа вместе со всей инфраструктурой и техникой; т. е. территории, которые были тылом, стали внешней границей новой страны, что породило проблему обустройства этой границы. В-третьих, российские физики и ядерщики, а не их коллеги из Лос-Аламоса, ищут (и находят) работу во многих странах мира. В-четвертых, США после некоторого сокращения своего военного бюджета (но не во много раз, как Россия) оставили его на респектабельном уровне 260 млрд долл, в год, а затем к концу десятилетия начали увеличивать его. В-пятых, экономическая база России – это примерно 60 % потенциала прежнего СССР, нагрузка на Россию, воспринявшую примерно 80 % мощи прежней державы, возросла.

Рассмотрим две из перечисленных черт.

1. США, расширяя НАТО в восточном напряжении, создают систему европейской безопасности без участия России. К удивлению идеалистов в Москве, Североатлантический блок, нейтрализовав своего официального противника, не стал самораспускаться. В июле 1990 г. в личном письме М.А. Горбачеву президент Дж. Буш пообещал: «НАТО готова сотрудничать с вами в строительстве новой Европы». Может быть, Горбачев не ликвидировал бы в одностороннем порядке десятки тысяч советских танков (согласно договору ОБАЕ, заключенному в 1990 г.), если бы не подписывал параллельно в Париже (ноябрь 1990 г.) Декларацию о безблоковой Европе.

Запад по меньшей мере дважды (особенно определенно на сессии Совета НАТО 1991 г. в Копенгагене) обещал не пользоваться неблагоприятной для России ситуацией для получения геополитических преимуществ. Но обещания в политике – вещь эфемерная. В январе 1994 г. президент У. Клинтон указал на возможность расширения НАТО за счет бывших членов Организации Варшавского договора. Политические реалисты в западных столицах преподали дипломатам новой России довольно жесткий урок – существует приоритет конкретного силового анализа над «новым мышлением для нашей страны и для всего мира». Только через несколько месяцев политические круги России осознали, что в блоковой политике Запада произошел поворот. Не сразу последовавшая реакция Москвы не означала гарантированного «да» впервые за несколько лет. Итак, результатом крушения Организации Варшавского договора, Совета Экономической Взаимопомощи, демонтажа СААР стали польские танки, развернутые против России.

Конечно, речь идет не об армейской «добавке» в 0,5 млн человек к 7 млн солдат НАТО, не о 300 современных аэродромах вблизи российских границ и даже не о контроле над территорией, послужившей трамплином для наступлений на Москву в 1612, 1709, 1812, 1920 и 1941 гг. Речь идет о том, что курс, начатый Петром I, был продолжен неудачно демократами-западниками в 1988–1993 гг. Расширение НАТО есть не что иное, как сигнал о попытке новой изоляции России, третьей за XX в. попытке Запада исключить Россию из общей системы европейской безопасности. Первая была связана с созданием Версальской системы в 1919 г. и формированием «санитарного кордона» на российских западных границах; исключение России (как и Германии) из системы безопасности привело ко Второй мировой войне. Вторая попытка ознаменована планом Маршалла и созданием НАТО в конце 40-х; это вызвало 40-летнюю холодную войну с фантастическими расходами ресурсов и психологическим угнетением трех поколений.

Расширение НАТО – наиболее очевидный и грозный признак нового курса Запада. (В практической жизни не менее важны Шенгенское соглашение Европейского Союза, строгие правила других западных стран, ограничившие для россиян свободу передвижения и создающие визовый железный занавес.) России предлагают поверить в утверждение Запада о том, что блок, созданный в военных целях, ничем не угрожает ей, даже если приблизится на 500 км к российским границам. Но западные страны подобной логики не придерживаются по отношению к себе. Скажем, США, официально признавая, что в настоящее время для них не существует военной угрозы, тем не менее не сокращают численности вооруженных сил и не распускают своих военных блоков, ибо задумываются о том, что будет через 10–20 лет. Франция увеличила свой военный бюджет и проводит ядерные испытания. И в то же время они считают неоправданным беспокойство России по поводу собственного военного строительства, полагая, что это – претенциозная нервозность. Но беспокойство более чем оправдано – Россия потеряла в XX в. треть населения.

Игнорирование России в системе европейской безопасности может изменить парадигму российского благорасположения к Западу, восторжествовавшую в 1991 г. над коммунистическим изоляционизмом. Расширение НАТО на Восток, изолируя Россию от западной системы, обусловливает логику ее (России) последующих действий, которые (осознают это на Западе или нет) будут отныне направлены на то, чтобы создать противовес Западу. В частности, вполне реально более благосклонное отношение к антизападным державам и, скорее всего, та или иная степень национальной мобилизации.

2. В августе 1994 г. возвратилась на российскую территорию Западная группа войск. Впервые со времен Петра I сложилась ситуация, когда на Западе у России нет военных союзников. Даже во времена сталинского изоляционизма страна сотрудничала (тайно) с Германией до 1933 г., с Италией – до 1936 г., с Францией и Чехословакией в период 1935–1938 гг., снова с Германией вплоть до июня 1941 г., после чего Россия во второй раз в XX в. стала полнокровным военным союзником Запада. Впоследствии Варшавский договор был инструментом влияния СССР на границах Запада. Сегодня границы страны на Западе те же, что и в допетровскую эпоху, и столь же подозрительны польско-литовские соседи. По мысли бывшего посла США в России Т. Пикеринга, «со строго геополитической точки зрения распад Советского Союза явился концом продолжавшегося триста лет стратегического территориального продвижения Санкт-Петербурга и Москвы. Современная Россия отодвинулась на север и восток и стала более отдаленной от Западной Европы и Ближнего Востока, чем это было в XVII в.» [151].

Разумеется, есть одно большое отличие. Чрезвычайными усилиями нации созданы стратегические вооруженные силы сдерживания, благодаря которым будет неприкасаемой любая граница, указанная Россией в качестве последнего рубежа национальной обороны. Ядерный фактор, чрезвычайно существенный сам по себе, не стоит переоценивать: никто в мире не верит в сознательное использование этой «запредельной» (и в плане последствий – самоубийственной) силы. Именно поэтому Эстония, не опасаясь последствий, выставляет территориальный счет, Латвия не признает русскоязычных своими гражданами. Без сомнения, первый же намек на ядерный фактор вызвал бы неизбежное отчуждение Запада, и соответственно Россия оказалась бы перед выбором: либо полная изоляция, обращение к глубинам Евразии, поскольку в такой ситуации на юго-западных границах России неизбежно бы возник, в той или иной форме, новый «санитарный кордон», каким-то образом связанный с НАТО, либо активное сближение с Западом.

Итак, после распада Советского Союза ее геостратегическое положение значительно осложнилось. Главный положительный фактор – прекращение противостояния с Западом – начал нейтрализовываться новыми негативными факторами – восточноевропейские страны из союзников превратились в подозрительно (если не неприязненно) относящихся к новой России субъектов европейской политики, стремящихся быть не мостом между Россией и Западом, а скорее, санитарным кордоном.

Республики бывшего СССР, ныне суверенные государства, не испытывают благодарности к стране, обеспечившей их новорожденный суверенитет. Соседство с ними не укрепляет безопасности России по меньшей мере по трем причинам:

1) отсутствие исторически легитимных, географически выверенных границ; нынешние границы были проведены Сталиным волюнтаристски в основном с целью укрепить промосковские элиты в столицах тогдашних союзных республик; эти границы (а вернее, процесс их уточнения), превратившиеся внезапно в государственные, являются источником споров и взаимного отчуждения, а обустройство этих границ, воспринимаемое местным населением как неестественное, связано с множеством трудноразрешимых противоречий;

2) дискриминация по языковому признаку во всех 14 странах – республиках бывшего Союза: если, например, в Финляндии шведский язык – второй государственный язык, хотя численность шведов составляет всего 5 % населения страны, то в соседней Эстонии статуса государственности лишен русский язык, родной язык 40 % населения. Конечно, трудно себе представить, что от права на свой язык откажется половина населения Казахстана или 12 млн граждан Украины, а любой взрыв на языково-культурной основе вызовет апелляцию к России, что ухудшит ее отношения с новыми соседями;

3) политическая нестабильность во всех 14 новых государствах, которые добились независимости на основе союза двух сил – националистов и экс-коммунистов. Первые дали толчок движению за отделение от Союза, вторые – организационную основу. Но этот блок не приспособлен для решения задач позитивного строительства, которые встали перед молодыми независимыми государствами, что обусловило жесткую внутреннюю политическую борьбу во всех государствах – от Таджикистана до Литвы. Однако внутренняя нестабильность порождает искус призвать на помощь могущественного соседа, что, естественно, не укрепляет необходимую для мирной взаимоаккомодации стабильность.

Аналогичная ситуация сложилась на старых границах СССР. Из-за экономического и политического ослабления северного соседа Япония и Китай не смягчили своих территориальных претензий к России. Китай увеличил свой военный бюджет, развивает современные вооруженные силы, и его коммунистический режим не симпатизирует антикоммунистам в Москве. Япония блокирует стремление России войти в международные организации и, будучи самым крупным в мире финансовым донором, ограничивает доступ России к мировым валютным ресурсам.

Таким образом, если прежняя угроза безопасности России заключалась в эскалации противоборства с Западом в развивающихся странах (лобовое столкновение начиная со второй половины 50-х гг., когда были созданы стратегические средства возмездия, было немыслимо), то источниками нынешних угроз являются нечеткие (либо не санкционированные взаимно) границы, потенциальная нестабильность в сопредельных государствах, бедственное положение 25 млн соотечественников, оказавшихся за границей, попытки возрождения на западных границах санитарного кордона, загоняющие Россию в леса и степи самой безлюдной части Евразии.

Противоречия с Западом

Страны Запада и отдельные группы населения в этих странах неоднозначно воспринимали события в СССР начиная с 1985 г., столь ускорившиеся после 1991 г. Их стремительность и спонтанность породили некий «интерпретационный шок». Потребовалось время, чтобы рационалистическое западное мышление попыталось определить причины происшедшего, направления перемен, их перспективы и, главное, каким должно быть отношение Запада к горбачевско-ельцинскому чуду. На Западе выявились четыре группы (включающие в себя политиков, бизнесменов и идеологов), обозначившие свое особое отношение к эволюции Восточной Европы, к будущему России как сверхдержавы и наиболее переменчивой величины в мировой политике.

Первая группа испытывает скепсис относительно необратимости перемен. Часть западного истеблишмента опасается, что, несмотря на суровейшие испытания, Россия способна осуществить внутреннюю консолидацию, проводить жесткую внешнюю политику, которая завершится той или иной формой восстановления СССР. В истории России уже были смутные времена, сходные по тяжести испытания, развал государства (1918–1920), и все же великая страна находила духовные, физические и организационные ресурсы для восстановления прежнего статус-кво. Соответственно, эта группа не считает расторжение союза России и Украины финальным, а совокупная мощь этих двух стран возвратит супердержаву из небытия. После этого возврат остальных республик будет не за горами. Закавказье уже истощено: Армения призывает российские войска, Азербайджан, скорее всего, не решится остаться один на один с «фундаменталистским Ираном; кроме того, экономика потребует реинтеграции. Казахстан уже возглавил попятное движение, а его «мотором» рже сейчас видится опустошенный Таджикистан.

Первая группа западных идеологов, считая Украину ключом к реинтеграции, полагает, что в интересах Запада необходимо создать непреодолимые препятствия между двумя крупнейшими восточнославянскими странами, а это означает поддержку националистических сил на Украине на пути реинтеграции. Одним из наиболее активных идеологов этой группы является 3. Бжезинский, по мнению которого Запад, не препятствуя российскоукраинскому сближению, совершает самоубийство.

Позиция крайних «ограничителей России», противников реинтеграции состоит в следующем: как можно быстрее ввести в НАТО страны Восточной Европы (начиная с Польши) и определить особый статус Украины (до включения в НАТО), чтобы всей мощью Запада воспрепятствовать объединению восточных славян (Россия, Украина, Беларусь), союз которых представляет собой самый большой этнический блок Европы. Эта группа идеологов поддерживает любые дезинтеграционные силы в России, ее не особенно волнует проблема прав личности (события октября 1993 г. были восприняты ею с исключительным удовлетворением). Она полагает, что Запад защищает свои интересы, ослабляя Россию, ориентируя ее на дорогостоящие квазиреформы, крушащие ее индустрию и моральное единство. Девиз этой группы: ослаблять Россию, исходя из вероятности худшего варианта развития событий.

В эту группу входят идеологи, имеющие связь с Польшей (традиционное противостояние и недоверие), ее питают те укрепившиеся в 80-е гг. (до Горбачева) прорейгановские организации, которые, так сказать, пережили «перестройку» и ее ельцинский эпилог, а также американский бизнес, связанный с Пентагоном, реалисты-геополитики. Их отношение к демократической России не лучше, чем к России коммунистической. В их нынешних доктринах опасение реванша коммунизма слабее, чем опасение сильной, или «большой» России.

Вторая группа экспертов, политиков и деловых людей разделяют мнение, что восстановление некой формы Союза если и возможно, то уже не опасно – в 1991 г. Союз понес невосстановимый урон, и не стоит современную тень, призрак принимать за то «чудовище», которое терроризировало Запад почти 50 лет. Организация Варшавского договора невосстановима; более того, восточноевропейские страны направляют свои военные системы именно против восточного суперсоседа. Конфедерация прежних частей Союза довольно реальна, но их быстрое и тесное сближение – нет; взаимные претензии, сложности составления расчлененной военной системы будут поглощать внутренние силы. Демократы в Москве достаточно сильны, и Россия не желает нового имперского бремени. Запад не заинтересован в том, чтобы «добивать» ослабленную Россию – возникший хаос может привести в действие военный арсенал страны и превратить жизнь на Земле в ад.

Подобной точки зрения придерживаются современный Пентагон, разведывательное сообщество, умеренное крыло демократов и республиканцев, значительная часть бизнесменов. В этих кругах не видят особых возможностей развития связей с Россией – слишком своеобразное общество, чуждые традиции, неокрепший рынок, но и не стремятся превратить украинско-российскую границу в водораздел между Западом и Россией. Эта часть американской политической элиты полагает, что бремя частичной помощи России должна взять на себя Западная Европа, имеющая более основательные предпосылки для этого и более устойчивые традиции. Главное – не создавать у русских впечатления, что Запад неумолимо жесток и желает воспользоваться временным ослаблением России.

Третья группа политиков, деловых людей и аналитиков симпатизирует молодой российской демократии, разделяет часть ее иллюзий и не уверена, что крайнее ослабление России полезно Западу, не знающему, как гасить конфликты на огромном постсоветском пространстве. Ведь традиционно, скажем, США и Россия не имели спорных моментов; более того, выступали как геополитические союзники против главных конкурентов США – Германии и Японии. В период нового возвышения этих держав, непредсказуемого подъема Китая относительно сильная Россия, получив поддержку Запада, может оказать ему неоценимую помощь в Евразии, умиротворяя Индию, играя роль противовеса растущему исламскому фундаментализму и резко ускорившему свое развитие Китаю. Определенная экономическая помощь России, обучение российских студентов в западных университетах, предоставление российской промышленности части западных рынков полностью совпадали бы со стратегическими интересами Запада в XXI в. Христианская религия, ставшая общим наследием классическая литература, растущая значимость российского сырья – все это сближает Россию и Запад, позволяет надеяться на реальное присоединение Кремля к «семерке», на вступление Москвы в Мировую организацию торговли, в ОЭСР. Принадлежность России к индустриальному Северу может оказаться решающим фактором глобального противостояния по цивилизационному или технологическому признаку.

Эта группа – противник открытой реинтеграции СССР (тем более под красными знаменами), но она не видит трагедии в восточнославянском или евразийском союзе, отражающем исторические реальности и не направленном против Запада (если только Запад сам не вызовет ненависть своим неприятием происходящих в России процессов).

Четвертая группа наиболее многочисленна и аморфна. Ее представители не знают истинного пути и не претендуют на знание его, реалистически оценивают флюидность ситуации, положительные последствия перехода России в прозападный лагерь и опасность ее нового поворота от Запада. По мнению этого большинства, за нынешней фазой трансформации России последует еще немало новых. Не стоит считать этот переходный этап финальным. В принципе, эта группа придерживается идеи «подождать и посмотреть» (именно поэтому на Западе в основном еще ждут), не зная, переступила ли Россия черту имперской необратимости или она способна сделать исторический поворот. Хотя эта группа не уверена, что в России скоро будет создан рынок, привлекательный для западных инвестиций, но она не хотела бы, чтобы российская экономика рухнула окончательно – тогда задача кормить 300 млн евразиатов (население СНГ), задача сдерживать нарастание тенденции бунта и варварства падет на Запад.

По мнению этой группы, не только не завершился процесс «второй русской революции», но еще даже не начались подлинные реформы, обещающие суровую социальную цену. Данный сегмент западного общества с пониманием относится к русским националистам и не хочет видеть у руля бывших коммунистов, но представители этой группы признают, что «новые коммунисты» в Литве, Польше, Венгрии – приемлемые партнеры. Однако этот, самый многочисленный лагерь Запада может объединиться с первой группой (см. выше), если Москва будет проводить курс на максимальное восстановление старых структур внутри страны (госаппарат, номенклатура) и вширь (в пределы 11 бывших республик). Трезвость и рациональность привлекают данную группу, а революционный порыв отталкивает ее.

Сложно сформулировать некоторое усредненное отношение Запада к современной России. Запад с трудом воспринимает-интересы различных слоев в России – ситуация слишком неопределенна, но все-таки можно сказать, что Запад благожелателен к реформам в России и к носителям этих реформ (вернее, то, что он, не всегда четко проанализировав, называет реформами). Он удовлетворен ослаблением силовых признаков сверхдержавы и кризисом российского военно-промышленного комплекса. В то же время Запад чрезвычайно чуток к проявлению Россией того, что он называет неоимперскими амбициями, признаком которых он считает отношение к Украине. Объединенная мощь этих двух крупнейших компонентов СССР пугает Запад, и любой неосторожный шаг на этом пути грозит осложнениями вплоть до реанимации холодной войны в той или иной форме.

Позиции очерченных групп можно конкретизировать следующим образом: США и Германия проявляют благожелательность, а Япония – силовую жесткость. Франция и Британия могут быть друзьями России, если Германия займет выдающуюся позицию, соответствующую ее потенциалу. Теперь, когда функции бундесвера за пределами зоны действия НАТО легализованы, а президент США признал особую роль Германии в Европе будущего, тень прежней Антанты может возникнуть в столкновениях будущего. Италия тянется к европейскому гиганту – Германии, Канада следует за США.

Для России самым нежелательным вариантом должен быть переход западных стран-лидеров на позиции первой группы. Эффективное противодействие возможно при максимуме дипломатичности в отношениях со славянскими соседями – последовательной политики, а не пустых угроз на фоне пассивной фактической безучастности. Запад принял бы «хирургическую операцию», но не хроническое размахивание скальпелем.

В конечном счете (но этого не понимают многие демократы в России) Запад заинтересован в том, чтобы на огромных сопредельных с ним просторах царила прежде всего стабильность, а потом уже демократия или что-то тоже приятное. Понятно, что Запад очень хотел бы видеть в Москве и других столицах прежнего «второго мира» демократические правительства, которые, по укоренившемуся на Западе мнению, менее склонны к внешнеполитическим авантюрам и тотальной ксенофобии. Реакция западных правительств на ситуацию в Москве в октябре 1993 г. доказала, что нейтрализация ядерной угрозы путем поддержки любого стабильного режима является для Запада приоритетом номер один.

Запад интересует русский бизнес, характер которого (надеется Запад) будет соответствовать западным стандартам при определенной помощи Запада. Например, Запад будет поощрять обучение менеджеров, чтобы закрепить господство частной собственности; будет посылать своих религиозных проповедников, полагая, что атеизм должен быть замещен протестантскими формами западного христианства, наиболее близкими духу капитализма. Кроме того, Запад постарается найти каналы общения с силовыми структурами России и расширить социальные контакты с массовыми организациями, вплоть до коммунистической партии, новые разновидности которых он поддерживает в Вильнюсе, Варшаве и Будапеште.

Но Запад немедленно ожесточится, если Россия попытается повторить тактику и особенно риторику Ивана Калиты; открыто искать союзников в Китае; создавать новые программы в военной сфере. Если Россия выберет этот путь, она должна твердо знать, что ее ожидает: благожелательное отношение Запада сменится на противоположное, если Россия хотя бы частично мобилизует против Запада развивающийся мир (или будет продавать ему вооружение) или будет совершенствовать свои центральные стратегические системы.