Текст книги "Запад и Россия. История цивилизаций"

Автор книги: Анатолий Уткин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 51 страниц)

Две жертвы Версальского мира

В результате победы западных держав в Первой мировой войне их противник – Германия – был сокрушен; Россия оказалась по собственной инициативе в изоляции; мощь атлантических стран была консолидирована, а зоны влияния в мире разделены между ними. Но более глубокий анализ вопроса позволяет сделать иной вывод. Лига Наций не стала гарантом мира. Образованные в результате войны государства Восточной Европы (Югославия, Чехословакия, Венгрия) не были частью Запада, и их развитие началось в самых отличных от западного образца формах. Но главное: жертвами мировой войны стали две величайшие державы – Германия и Россия, где поражение вызвало антизападные революции: левую – коммунистическую – в России и правую – фашистскую – в Германии. Сочетание этих двух факторов сделало Версальскую систему эфемерной. Еще при жизни В.И. Ленина Германия и Россия ощутили определенную общность судеб. Стремясь прорвать внешнюю блокаду, советское правительство в 1921 г. тайно обсуждало с германскими представителями возможности военного сотрудничества.

Столь превратные исторические судьбы свидетельствуют о том, что на вершине победы в мировой войне Запад заглянул в пропасть впервые за 400 лет безусловного мирового лидерства Союз Германии и СССР создавал такое антизападное сочетание сил, которого мир не видел со времен Чингисхана. Помимо геополитических соображений свою роль сыграло незападное видение мировых проблем. В 1917–1945 гг. и левая, и правая идеологии выступили за кровнородственный романтизм и социальные утопии, против базовых западных ценностей – рационализма, прагматизма, индивидуализма, капитализма, освобожденной энергии самодовлеющего индивида, либерализма.

Возможность краха Запада обозначилась после подписания советско-германского договора в Рапалло (1922), давшего основания для экономического сближения этих антизападных стран и их скрытого военного сотрудничества. Эта угроза стала явью в августе 1939 г. после подписания советско-германского пакта о ненападении. Запад отныне могло спасти только чудо – конфликт фашизма и коммунизма.

Тайное военное сотрудничество

После 1918 г. в германской внешней политике определенное время доминировало «бисмарковское» направление, требовавшее дружественных отношений Германии и России.

Прибывшие в Москву представители начальника управления сухопутных сил рейхсвера генерала фон Секта довольно быстро пришли к согласию с советским правительством. Немцы обещали помощь в создании индустрии вооружений, а советская сторона обещала немцам тайное военное сотрудничество. В Филях (под Москвой) был построен авиационный завод, в Туле возведены цеха по производству стрелкового оружия. К 1926 г. немцы получили с этих заводов 200 самолетов (100 было оставлено Красной Армии), 400 тыс. ручных гранат.

Германия создала в России центры подготовки военных кадров: в военно-воздушной школе в Липецке (1924), в школе химической войны близ Саратова (1927), танковой школе под Казанью (1926). Связь с этими школами осуществлялась немцами через «Централе Москау», а снабжение – через Штеттин и Ленинград по морю. В период 1925–1930 гг. в СССР находились приблизительно 200 немецких военных специалистов. Особенно активно велась подготовка военных специалистов. Базируясь на 50–60 военных самолетах, немцы проходили в Липецке годичный курс навигации, шестимесячный курс искусства бомбовых атак, ведения воздушного боя и пользования радиотехникой. Германия получила 120 пилотов-истребителей, 300 авиатехников и 450 прочих специалистов. Создатель германских воздушно-десантных войск капитан К. Штудент испытал в Липецке 800 компонентов авиатехники. Среди получивших высшую квалификацию пилотов были три будущих маршала авиации Германии – Альберт Кессельринг, Ганс Штумпф и Хуго фон Шперле.

Но расчет СССР на Германию в противостоянии с Западом оказался неверным. Пришедший к власти в 1933 г. Гитлер был против этого сотрудничества, считая, что «бисмарковская» Россия ушла в прошлое, а в Москве царствуют большевизм и еврейский заговор – два смертельных врага Германии. Предав забвению завещание Бисмарка, он говорил верхушке нацистской партии НСДАП: «Наше огромное экспериментальное поле лежит на Востоке… Мы… обращаем наш взор на земли Востока… Когда мы говорим о новых территориях в Европе, мы должны думать, прежде всего, о России и вассальных государствах на ее границах. Кажется, сама судьба указывает нам дорогу в этом направлении. Эта колоссальная империя на Востоке созрела для распада, и конец еврейского доминирования в России будет также концом России как государства» [344].

На Нюрнбергском процессе фельдмаршал Кейтель объяснил: «Целью Мюнхена было изгнать Советский Союз из Европы».

Потенциальные жертвы Германии – СССР, Франция и Чехословакия – в 1935 г. подписали договор о взаимопомощи. Лига Наций словесно осудила действия немцев. Собравшись в Стрезе, Британия, Франция и Италия высказались против политики Германии, но никаких действий не последовало, поскольку правящие силы Запада полагали, что Германия в конечном счете превратится в западную страну, как страна цивилизованная, христианская, европейская, и станет волей географических и исторических обстоятельств заслоном на пути варварства атеистического большевизма. В той или иной степени подобными идеями руководствовались три британских премьера периода германского перевооружения – Р. Макдоналд, С. Болдуин и Н. Чемберлен. Это привело Запад к Мюнхенскому соглашению 1938 г. и поощрило агрессивную политику Берлина. Ревизия чехословацких границ означала возможность ревизии всех европейских границ, прежде всего на Востоке. В то же время, по словам трезвомыслящего советника германского посольства в Москве В. Типпельскирха, Мюнхенское соглашение заставит советское руководство пересмотреть свою внешнюю политику, «посуроветь» к Западу.

Мюнхенское соглашение

Советский Союз, осуществляя грандиозный социальный эксперимент, отодвинувший его от Запада, метался между двумя лагерями – Западом и Германией, индустриальная мощь каждого из которых становилась для СССР смертельно опасной. Западный мир, несмотря на усиливавшуюся германскую угрозу, продолжал оставаться непримиримым к СССР. Н. Чемберлен 26 марта 1939 г. в частном письме признался «в самом глубоком недоверии к России. Я не верю, что она способна к эффективному выступлению, даже если бы она хотела этого. Я не верю и ее мотивам» [189].

Но в этот период речь шла о выживании Британской империи, что осознавал наиболее талантливый защитник Запада У. Черчилль, который утверждал, что пять миллионов солдат Красной Армии – оплот в борьбе против вермахта:

«Россия представляет собой колеблющийся противовес на весах мира. Нам трудно даже измерить поддержку, которая может поступить из Советской России… Наша задача: максимум возможного сотрудничества. Советская Россия в высшей степени затронута амбициями нацистской Германии. Никто не может сказать, что не существует солидной общности интересов между западными демократиями и Советской Россией… Величайшей глупостью, которую мы могли бы совершить, был бы подрыв нашего естественного сотрудничества с Советской Россией» [223].

Черчилль видел единственный выход для Лондона – забыть идеологические разногласия и сформировать союз с Францией и Россией, т. е. Запада с Россией.

Идеи Черчилля разделяли далеко не все как на Западе, так и в Москве. У Сталина также были сомнения относительно союза с Западом. Паранойя Сталина, его незнание Запада, особенность сформировавшейся в СССР политической системы заставили его недоверчиво воспринимать все действия западных союзников. Роковой ошибкой советского правительства было то, что оно не видело принципиального различия между фашистскими режимами Германии и Италии (с последней у СССР были особенно тесные отношения) и буржуазными демократиями Британии и Франции. Сталин думал о них прежде всего как о недавних лидерах интервенции. Как пишет американский историк У. Манчестер, «исследовать сознание психопата невозможно – кратчайшее расстояние между двумя точками становится лабиринтом, и все же… в мышлении Сталина был метод. По-своему, следуя собственным извращенным представлениям, он все же был патриотом; как Уинстон, он видел опасность рейха и желал своей стране избежать этой опасности. Такова была его цель. Любые средства были приемлемы для него. Он начал поиски выхода из данного положения. Без сомнения, он предпочел бы избежать привязанности к союзникам вовсе. Если на него с подозрением смотрели в европейских столицах, то и он наблюдал за западными лидерами с немалой долей паранойи» [286]. Но все-таки союз с Британией и Францией предпочтительнее, чем с Германией, поэтому новому комиссару иностранных дел В.М. Молотову, назначенному вместо М.М. Литвинова, было поручено не прекращать переговоров с представляющими эти страны министрами лордом Галифаксом и Ж. Бонне.

Черчилль в это время писал:

«Советское правительство под воздействием Мюнхена убедилось в том, что ни Британия, ни Франция не станут воевать до тех пор, пока немцы на них не нападут. Россия обязана позаботиться о себе. Смещение Литвинова означало конец эпохи. Оно регистрировало то обстоятельство, что в Кремле потеряли веру в обеспечение безопасности совместно с западными державами» [160].

Гитлер понимал, что сокрушение Запада возможно при расширении сотрудничества с Россией и перенесении его в политическую сферу. Поэтому в мае 1939 г. Гитлер отдал распоряжение немецкому послу в Москве В. Шуленбургу сказать Молотову следующее: «Между Германией и Советской Россией не существует подлинного противоречия интересов… Пришло время рассмотреть возможности умиротворения и нормализации германосоветских отношений. Итало-германский альянс не направлен против Советского Союза. Он направлен исключительно против англо-французской группировки» [344]. Словно зная об этих инструкциях Гитлера, Черчилль прямо спросил у премьер-министра Чемберлена и его кабинета: «Готовы ли вы быть союзником России во время войны?» и, предупреждая ответ, заметил: «Ясно, что Россия не собирается заключать соглашения, если с ней не обращаться как с равной» [224].

Политические переговоры с представителями Запада в Москве шли неспешно и не отражали экстренности причины, их породившей. Будущий премьер Г. Макмиллан, оценивая поведение англичан, считал их жертвами «искаженного представления о себе» [285]. Они считали Великобританию сверхдержавой, а СССР – просящей стороной, не учитывая того, что англичане были интервентами в России; во многом благодаря им Россия (согласно договорам) потеряла ряд территорий. В конечном счете, как пишет у. Манчестер, «Британия и Франция не могли ¹ гарантировать Сталину мира, а Гитлер мог. Нацистско-советский пакт о ненападении означал бы мир для России, которая предпочитала остаться нейтральной, и означал бы, без потери единого солдата Красной Армии, возвращение территорий, отданных Румынии, Польше, возвращение балтийских государств, потерянных 20 лет назад под давлением западных держав. Если бы Сталин выбрал этот курс и западные союзники были разбиты, он мог бы оказаться перед Германией в одиночестве. Но к тому времени Гитлер мог быть мертв или свергнут, Германия могла потерпеть поражение. Соблазн избежать попадания в водоворот, выиграть время для вооружения был огромным» [286]. В те дни ведущий американский обозреватель у. Липпман писал: «Отдав Чехословакию в жертву Гитлеру, Британия и Франция в реальности пожертвовали своим союзом с Россией» [361]. Учитывая все это, Сталин, выбирая между Германией и Западом, выбрал Германию. Кроме того, в 1939 г. у Сталина были определенные сомнения относительно вступления Запада в борьбу, если германские танки после Польши устремятся в Россию. К тому времени Британия и Франция уже пожертвовали Австрией и Чехословакией, к которым они, разумеется, относились с большей симпатией, чем к большевистской России.

Не следует абсолютизировать зло тайного протокола договора Риббентропа – Молотова. Будучи сам по себе аморальным, он пришел на смену жестоким, несправедливым и тоже аморальным соглашениям. Брест-Литовский мирный договор был подписан тогда, когда Германия поставила кованый сапог на горло России. Условия Версальского мира, который определял, в частности, границу России и Польши по этнической границе, насильственно передвинутой поляками в 1920 г., были выработаны в отсутствие и Германии, и России. Советско-германский договор 1939 г. позорен, но вряд ли можно назвать справедливым унижение России в 1917–1920 гг., когда ее территория при содействии интервентов была оккупирована и передана враждебным России силам. Даже Ллойд Джордж и Черчилль (два, пожалуй, самых блестящих политика Запада в XX в.) видели несправедливость захвата русской территории в ходе Гражданской войны, а В. Вильсон в шестом из своих «14 пунктов» отстаивал тезис о единой России. История связала народы прибалтийских провинций и Восточной Польши, которые сражались за Россию в 1914–1917 гг., но немецкая оккупационная политика 1915–1918 гг. посеяла семена розни среди верного России населения.

Накануне Великой Отечественной войны

В феврале 1940 г. между СССР и Германией были подписаны экономические соглашения о поставке военной техники на сумму 640 млн рейхсмарок: крейсера «Лютцов», тяжелых морских орудий, 30 новейших германских военных самолетов («Мессершмитты-109 и 110», штурмовики «Юнкерс-88»). Кроме того, СССР получал оборудование для электротехнической и нефтяной промышленности, локомотивы, турбины, генераторы, дизельные двигатели, корабли, машинное оборудование, закупал образцы германских орудий, танков, взрывчатых веществ. Немецкая сторона в течение первого года экономических обменов получила 1 млн т зерна, 100 тыс. т хлопка, 500 тыс. т фосфатов, многие другие сырьевые материалы. Советник по экономике Шнурре утверждал, что «это соглашение означает для нас открытие Востока» [296].

Гитлер полагал, что выживание Запада зависит от России (31 июля 1940 г.): «Надежда Британии покоится на России и Америке. Если надежда на Россию будет разрушена, тогда будет разрушена надежда и на Америку, потому что уничтожение России в огромной степени увеличит мощь Японии на Дальнем Востоке… России стоит лишь намекнуть Англии, что она не желает видеть Германию слишком сильной, и англичане, как утопающие, заново обретут веру, что ситуация через шесть или восемь месяцев полностью изменится. Но если Россия будет сокрушена, последняя надежда Британии будет разбита. Тогда Германия будет хозяином Европы и Балкан. Решение: ввиду указанных обстоятельств Россия должна быть ликвидирована. Весна, 1941» [301], «славянский гад должен содержаться под присмотром расы господ» [344]. Гитлер уже тогда решил, что делать с покоренной Россией: непосредственно в рейх войдут Украина, Белоруссия и три балтийские республики, а к Финляндии отойдет территория до Белого моря. Чтобы обеспечить решение этой задачи, следовало лишить завоеванные территории системы экономических связей, ликвидировать коммунистическую интеллигенцию и евреев, а всю массу населения подчинить прямому командованию верховных комиссаров рейха. Собственно русских следовало подвергнуть самому жестокому обращению.

Рубеж Архангельск – Ростов (позднее Архангельск – Астрахань) казался Гитлеру и его военному командованию «достаточным», поскольку, считал он, 60 млн человек, живущих за Волгой, не представляют опасности для Германии. Мощный первый удар развеет веру в большевистскую идеологию, вызовет межнациональные противоречия, так как большая Россия – искусственное формирование: «…управляется лицами, слепо преданными Сталину, которые действуют сугубо бюрократическими методами, экономика управляется инженерами и менеджерами, которые обязаны новому режиму всем и по-настоящему преданы ему».

Многие немецкие офицеры смотрели на русскую армию, как на заведомо ниже стоящую, на русских – как на людей с низким интеллектом, слабой волей, имеющим лишь одно достоинство – природное умение приспособления к трудностям. Полковник Г. Блюментрит (которому предстояло приобрести немалый опыт в ходе войны на советско-германском фронте) в 1940 г. писал: «Сила русского солдата заключается в его бесчувственном азиатском упорстве, с которым мы как пехотные офицеры действующей армии хорошо познакомились прежде всего в 1914–1915 гг. В цепных атаках, столь любимых русскими как детьми природы, часто от 10 до 12 цепей пехотинцев двигались одна за другой против наших, лишенных глубокого тыла, позиций. Ружья и пулеметы стреляли до тех пор, пока не раскалялись до предела» [140]. Гитлер полностью соглашался с такой оценкой, говоря: «Русские – ниже нас».

Разумеется, о потерях в советском офицерском корпусе в 30-х гг. было хорошо известно германским военным. После окончания основной волны чисток журнал «Милитер Вохен-блатт» объявил, что Красная Армия полностью лишилась руководителей [296].

В целом германские аналитики не видели особой разницы между русскими солдатами Первой мировой войны и нынешним. Обобщающая оценка Красной Армии была такова: «Неповоротливость, схематизм, стремление избежать принятия решений и ответственности… Слабость Красной Армии заключается в неуклюжести офицеров всех рангов, их привязанности к формулам, недостаточной тренированности, как того требуют современные стандарты, стремлении избежать ответственности и очевидной неэффективности организации во всех аспектах». Отмечались отсутствие компетентного, высокопрофессионального военного руководства, способного заменить генералов, погибших в чистках, отсталость системы подготовки войск, недостаточные военные запасы для их оснащения.

Это впечатление о Красной Армии и подтвердилось течением Финской войны. Тогда Гитлер сказал: «Русская Армия – это шутка… Если нанести удар, то Советский Союз лопнет как мыльный пузырь» [344], однако в ночь на 22 июня 1941 г. Гитлер сказал окружающим: «Я чувствую, словно открываю дверь в темную комнату, никогда не виденную ранее, ничего не зная о том, что находится за дверью» [190].

При хладнокровном анализе Гитлер и его окружение должны были понять, что страну таких масштабов, такого населения, такой жесткой политической системы, неистребимого патриотизма и мученического стоицизма Германия, при всей ее колоссальной мощи, завоевать не могла. Даже если бы германские танки вошли в Москву и Ленинград, даже если бы они пересекли Волгу у Сталинграда.

Важнейший просчет немецких военачальников связан с тем, что они не представляли действительный промышленный и военный потенциал Центральной России, Урала, Сибири и Средней Азии. Дело обстояло именно так, что при общей высокой картографической культуре немцы на удивление мало знали о мощных демографических и социально-экономических процессах, имевших место в России в 20—30-е гг. Немецкое руководство неожиданно для себя обнаружило огромные индустриальные центры там, где на немецких картах значились провинциальные захолустья. Два обстоятельства – недостаточная работа разведки и ставшая второй натурой самоуверенность – подготовили для вермахта неприятные сюрпризы.

Гитлер так оценивал противника, с которым начал смертельную борьбу:

«В глазах русского главной основой цивилизации является водка. Его идея состоит из неделания ничего такого, что не является абсолютно необходимым Нашу концепцию работы (работа и еще больше работы!) он воспринимая как проклятие… Русский может настроить свое мышление на работу только под давлением извне, ибо он не способен организовать себя… Чтобы править Россией, требуется энергия. И чем жестче режим, тем больше возможностей для равенства и справедливости… Инстинкт неизменно ведет русских к природному состоянию, к примитивным формам жизни. Больше русским ничего не надо. Их реакция на ограничения организованного государства (которое всегда ограничивает свободу индивидуума) брутальна и дика… Сокрушенный и вынужденный уступить, русский взрывается ламентациями. Эта воля возвратиться в естественное состояние проявилась в их революциях. Для русских типичная форма революции есть нигилизм» [229].

Через месяц после начала войны Гитлер пришел к следующему выводу:

«…Мы должны позаботиться о том, чтобы по эту сторону от Уральских гор никогда более не существовало никакой независимой военной силы, ибо наши соседи на Западе всегда сомкнутся с союзниками на Востоке. Говоря об этой стороне Уральских гор, я имею в виду двести или триста километров к востоку от Уральской гряды… 250 тыс. войск и хорошей администрации будет достаточно. Пространство России всегда будет контролироваться немцами. Не может быть более грубой ошибки, чем попытка образовать эти массы. В наших интересах, чтобы эти люди умели лишь различать дорожные знаки… Русские не способны изобрести что-либо. Все, что они имеют, они получили от других. Все пришло к ним из-за границы – инженеры и машины. Дайте им современные приборы для бомбометания – они смогут скопировать их, но не изобрести. Техника, которой они пользуются, упрощена до предела. Они поглощают невероятное количество тракторов, но не способны произвести малейший ремонт… Эти люди всегда будут на более низком, чем наш, культурном уровне… Во время Первой мировой войны мы знали тип русского солдата, скорее добродушного, чем жестокого. Теперь этот тип более не существует. Большевики полностью его уничтожили…

Когда мы смотрим на этот примитивный мир, мы убеждаемся, что ничего полезного здесь не получится, если мы не заставим этих людей работать. Славяне – это масса прирожденных рабов, нуждающихся в хозяине… Если бы другие народы, начиная с викингов, не привнесли рудиментов организации в русское общество, русские до сих пор жили бы как кролики. Никто не может превратить кроликов в пчел или муравьев. Эти насекомые могут жить в состоянии организации, кролики – никогда… Именно мы в 1918 г. создали балтийские государства и Украину. Было бы ошибкой дать им снова какую-либо форму организации. Я против университета в Киеве. Лучше не учить их читать. Они не полюбят нас за муки обучения… Мы снабдим украинцев шарфами, стеклянными бусами и всем тем, что так любят колониальные народы» [229].

Проблему освоения побежденной страны Гитлер полагал решить так:

«Мы должны привлечь норвежцев, датчан и голландцев на наши новые восточные территории. Они станут жителями германского рейха. Германский колонист должен жить на красивой, большой ферме. Германские официальные учреждения будут размещены в прекрасных зданиях, губернаторы будут жить во дворцах… Вокруг города, в радиусе от тридцати до сорока километров, мы создадим пояс привлекательных деревень, связанных между собой прекрасными дорогами. За пределами этих поясов будет находиться другой мир, в котором мы намерены позволить русским жить так, как они хотят. Простая необходимость диктует, чтобы мы управляли ими» [229].

В октябре 1941 г., когда началось наступление на Москву, Гитлер снова дал волю своему воображению:

«Мы населим эту русскую пустыню… Мы лишим ее черт азиатской степи, мы европеизируем ее. Для этого мы предпримем строительство дорог, которые будут вести в самые южные районы Крыма и Кавказа. Вдоль этих дорог будут стоять немецкие города, а вокруг этих городов будут жить наши колонисты. Что касается двух или трех миллионов человек, в которых мы будем нуждаться для реализации этого плана, то мы найдем их быстрее, чем думаем. Они прибудут из Германии, Скандинавии, западных стран и Америки…

Мы не будем заселять русские города, мы позволим им распасться на части без внешнего вмешательства. У нас нет абсолютно никаких обязательств в отношении этого народа. Возможно, мы ограничим свои функции установлением радиоретрансляторов под нашим контролем. Что касается остального, пусть знания русских ограничиваются лишь пониманием наших дорожных знаков, чтобы их не давили наши автомобили. Для них слово «свобода» означает право умываться по праздникам… Существует лишь одно обязательство: германизировать страну посредством иммиграции немцев и надзиранием над местными жителями как над краснокожими» [344].

«…Мы скоро будем снабжать зерном всю Европу, а также углем, сталью, лесом. Чтобы эксплуатировать Украину надлежащим образом… мы нуждаемся только в мире на Западе… Для меня целью является эксплуатация возможностей континентальной гегемонии… Когда мы станем хозяевами в Европе, мы займем доминирующие позиции в мире. 130 млн жителей в рейхе, 90 млн на Украине. Добавьте к этому другие государства Новой Европы и вы увидите, что у нас будет 400 млн по сравнению со 130 млн американцев» [229].

Возникает вопрос, звучали ли в одной из наиболее цивилизованных европейских стран голоса протеста против хладнокровного геноцида соседнего народа? Если среди военных, пусть и самым двусмысленным, нелепым образом, был хотя бы в некоторой степени ощутим ропот неодобрения по поводу «приказа о комиссарах», то гражданские чиновники не выразили ни малейшего протеста. В течение многих месяцев тысячи германских служащих спокойно калькулировали планомерное убийство народа, не причинившего им зла. Национальное чувство заменило им совесть.