Текст книги "Запад и Россия. История цивилизаций"

Автор книги: Анатолий Уткин

Два течения

Так сложились две идейные школы, и до наших дней имеющие своих адептов, – западники, считавшие, что Западу принадлежит будущее, и славянофилы, полагавшие, что Западу принадлежит лишь прошлое, а будущее – в руках выходящей в центр мирового развития России, хотя при этом западники могли быть критичны к Западу, а славянофилы часто просто восторгались Западом.

Противостояние этих идейных лагерей развернулось в 1840-е гг. Западники определенно смотрели больше на Францию с ее попытками связать рационализм с католицизмом. Как писал один из западников, «в духовном смысле мы живем во Франции. Конечно же, не во Франции Луи-Филиппа и Гизо, но во Франции Сен-Симона, Кабэ, Фурье, Луи Блана и, особенно, Жорж Санд. Отсюда идет к нам вера в человечество, отсюда приходит к нам вера, что «золотой век» не позади, а впереди нас» [87]. Лидер западников А.И. Герцен говорил, что относится к работам Сен-Симона «как к Корану». В середине XIX в. роль ментора для русских занял Огюст Конт [157].

У славянофилов были другие заграничные боги: Шеллинг, Шлегель, а затем Гегель и Фейербах. По утверждению писателя Н.П. Барсукова, на русскую мысль, осваивающую Запад, более всех повлиял Г.В.Ф. Гегель [3]. В определенном смысле этот гений «испортил» русских. Вольно или невольно он привил читающим и думающим русским веру в то, что может существовать «единственно верная» парадигма мышления, единое мирообъяснение. Он как бы поощрил русских мыслящих людей искать единственно верную глобальную программу перемен, а не думать о конкретных реформах. Он как бы призывал к действиям во исполнение исторической необходимости, а не под воздействием моральных или иных стимулов.

Но спор между славянофилами и западниками был спором лишь внутри образованного слоя, спором по-западному образованных представителей интеллигенции, которых Г.П. Федотов столетие спустя называл людьми чужой культуры в собственной стране.

Нетрудно заметить, что формирование этих идейных течений было связано прежде всего со значительно лучшим, чем прежде, знанием русскими Запада. Уже во второй четверти XIX в. образованный русский знал о «земле прогресса» не понаслышке. В Мюнхене периода Шеллинга жили Ф.И. Тютчев и И.В. Киреевский. В Германии провел последние годы жизни В.А. Жуковский. В Берлине изучали Гегеля Н.В. Станкевич и М.А. Бакунин. В.П. Боткин и М.И. Глинка путешествовали по Испании. А.И. Герцен остановился в Париже, а его славянофильский антипод А.С. Хомяков – в Англии. Славянофилы не испытывали «презрения» к Западу (эта вульгарная особенность свойственна русским изоляционистам XX в.). Славянофилы и почвенники изучали Запад, его культуру и установления. Хомяков, писавший по-французски и по-английски, отличался весьма характерной для славянофилов симпатией к Британии, историю и литературу которой он знал превосходно. Ю.Ф. Самарин писал по-французски и по-немецки: он называл французских идеологов Монта-ламбера и А. Токвиля «западными славянофилами».

Славянофилы

Журнал славянофилов назывался «Европеец»: уже это говорит о том, что в их взглядах не было ни параноидального страха, ни ненависти к Западу. Негативные эмоции у славянофилов вызывала не западная культура как таковая, а рационально-позитивистская традиция, зародившаяся в XVIII в. и ставшая, по их мнению, предпосылкой революционных тенденций, способных быть разрушительными. Славянофилы отрицательно оценивали реформы Петра I, низвергнувшие старую, традиционную Русь, что, по их мнению, вызвало к жизни репрессивный, механический, рационалистический режим, оборвавший гармоническое развитие, но они были убеждены, что петербургский период русской истории неизбежно истощит себя и страна возвратится к органическому развитию. Возможно, первыми в русском мироосмыслении славянофилы стали представлять Россию как поле битвы цивилизаций.

Сильные семейные связи в славянстве, общественные установления, базирующиеся на спонтанной солидарности, коллективизм, богатый фольклор и душевная открытость – все это, по мысли славянофилов, обеспечит России победу над Западом, где расцветают формализм, жестокий милитаризм и ослаблено духовное начало. Примитивно представлять славянофилов как доморощенных ура-патриотов, занятых самоутверждением. У них были основания верить в свой народ: в одни и те же годы появились такие шедевры, как «Жизнь за царя» М.И. Глинки, «Последний день Помпеи» К.П. Брюллова и «Ревизор» Н.В. Гоголя. Творческий подвиг Пушкина и Лермонтова укреплял веру в русскую звезду. При этом универсальный русский гений Пушкина не был ни западническим, ни ура-патриотическим, он давал основание верить в то, что молодая еще русская нация многое совершит в области возвышенного, не замыкаясь в «низменной» сфере материальной обыденности.

Славянофилы хотели воссоздать русскую национальную традицию, отторгнутую, как они считали, Петром I. Но при этом они полагали, что смогут помочь Западу в борьбе с бездуховным рационализмом. Так, по мнению В.Ф. Одоевского, Запад создал много чудес, но он потерял внутреннюю гармонию, и его спасительницей выступит Россия – в этом ее великая историческая миссия. Во времена Наполеона она уже спасла тело Европы, но она способна спасти и дух Европы. До Петра I Россия отличалась лишь огромными просторами, гигантской мощью, живым духом, но не имела организации. Заслуга Петра в том, что он дал России организацию. И теперь Запад увидит, сколь универсален, широк и всеобъятен дух русского народа, способный создать подлинную гармонию. Профессор истории Московского университета М.П. Погодин на первой лекции 1832 учебного года говорил о «грандиозном и почти безграничном будущем» России. Единомышленник Одоевского В.П. Титов писал в 1836 г.: «Европейские убеждения неполны, холодны, шатки. Европейское общественное устройство основано на взаимном недоверии граждан между собой и к правительству». По мнению Одоевского, Франция находится в «беспрестанном упадке»; общее направление английской жизни и культуры, отмеченное торжеством промышленности и расчетливости, «унизительно для человеческого достоинства». В Америке, достигнувшей величайшего государственного и частного богатства, не знают другого наслаждения, кроме денег. У России в этом мире особая роль. «Мы поставлены на рубеже двух миров: протекшего и будущего; мы новы и свежи; мы непричастны преступлениям старой Европы; перед нами разыгрывается странная, таинственная драма, которой разгадка, может быть, таится в глубине русского духа… Запад потерял равновесие, и внутренняя болезнь Запада отразилась в смутах толпы и в темном, беспредметном недовольстве высших его деятелей. Чувство самосохранения дошло до эгоизма и враждебной неосмотрительности против ближнего; потребность истины исказилась в грубых требованиях осязания и мелочных подробностях… потерялось чувство любви, чувство единства, даже чувство силы, ибо исчезла надежда на будущее; в материальном опьянении Запад топчет в грязь великих своих мыслителей, которые хотели бы остановить его безумие» [72]. Великий Гоголь на Западе видел везде только «напряженное усилие и стремление к новости… везде почти дерзкая уверенность и нигде смиренного сознания собственного неведения; он (Запад. – А.У.) нашел какую-то страшную пустоту даже в сердцах тех, которым не мог отказать в уважении… Иконы вынесли из храма – и храм уже не храм: летучие мыши и злые духи обитают в нем… Страшное препятствие – имя ему – гордость». Но Гоголь все же Гоголь: «Никого мы не лучше, а жизнь наша еще неустроеннее и беспорядочнее, чем у всех других» [33].

И славянофилы, и западники признавали отличие России от Запада, но славянофилы в отличие от западников не считали Запад высшим достижением мировой истории. Но проблема состояла не в том, был или не был Запад идеалом, а в том, как, насколько, в каком направлении он воздействовал на Россию. Простое признание России ветвью Запада западниками было так же неверно, как и огульно критическое отношение славянофилов к достижениям Запада, что неизменно приводило их к проигрышу в спорах с западниками. Если западники могли назвать имена, изобретения, указать на книги, то славянофилы в качестве аргумента выдвигали утверждение о превосходстве российской специфичности: религиозной духовности, народности и соборности, но не всегда могли убедительно указать на конкретные проявления этих свойств.

Однако была и точка соприкосновения обоих идейных лагерей. Так, для западников Россия была «лишь на круг ниже Европы в движении по той же эволюционной лестнице» [341]. Славянофилы же соглашались с тем, что «Россия является тем, чем Европа раньше была» [134]. И. Киреевский пришел к выводу, что оба направления в своей односторонности ложны (он их назвал «чисто русское» и «чисто западное» направление): «Чисто русское ложно потому, что пришло неизбежно к отрицанию чуда… ибо только чудо может воскресить мертвеца – русское прошлое, которое так горько оплакивается людьми этого воззрения. Оно не видит, что каково бы ни было просвещение европейское, но истребить его влияние после того, как мы однажды сделались его причастниками, уже находится вне нашей силы, да это было бы и великим бедствием» [134].

В определенном смысле прав был С.М. Соловьев, писавший: «Мы – европейцы, и ничто европейское не может быть чуждым для нас» [91]. Соловьев, споря со славянофилами в конце 1850-х гг., назвал их «историческими буддистами». В своей многотомной истории России он вольно или невольно показал лидирующую роль Запада, его критическую важность для российского развития.

Дворянские революционеры

Отсутствие в России отчетливого восприятия места страны в «атакуемом» Западом мире не позволило ей дать философов русского бытия ранга И. Гердера и И. Фихте. В конечном счете инициативу осмысления исторической миссии России перехватили революционеры с их «все или ничего». Уже начиная с первых десятилетий XIX в. в российском обществе обозначились полярные позиции.

С одной стороны, позиция правительства, склонного к репрессиям и насаждавшего свои порядки на основе принуждения. С другой стороны, позиция интеллигенции, устремленной к западным идеалам, наиболее желанным среди которых была политическая свобода. Прогнозируя развитие ситуации, А.И. Герцен писал, что Россию ждет «либо старческое варварство скипетра, либо дикое варварство коммунизма; кровавая сабля или красный стяг» [23].

Трагизм ситуации во многом был обусловлен тем, что лучшие умы страны волею обстоятельств оказывались скорее не в чиновничьих структурах, а в героическом братстве революционеров. Это превращало некогда мощный петровский обновительный механизм в вестернизированную осажденную крепость, лишенную жизненно важной общественной симпатии и поддержки, исключало сознательную, планомерную стратегию сближения с Западом в материальной сфере, культивирование лучших западных ценностей среди гигантской массы евразийского населения.

Главный спор общества был снижен до уровня пристрастий и симпатий между явными сторонниками Запада и сентиментальными радетелями старины, старых обрядов, ценностей, посконной правды допетровской Руси. Западники верили в конечную способность России «нагнать» в своем развитии Запад, а славянофилы искали достоинства в национальных корнях. Тогда же возникло и печальное явление русской истории: не имея возможности самовыражения (а в данном контексте это значило следовать за мыслью таких представителей Запада, как анархист Прудон), часть русских интеллигентов покинула свою страну. Возник новый остров в мировом океане человечества – русская эмиграция. Он будет постоянно расти, он сохранится до наших дней, этот остров России среди Запада.

Иллюзия российского могущества

В период 1815–1855 гг. официальная Россия жила в состоянии иллюзии своей принадлежности к Западу, ощущая себя его частью, причем частью самой могущественной в военном отношении. Для полного приобщения к Западу Николаю I не хватало, по его словам, всего лишь нескольких честных губернаторов.

Иллюзия могущества имела и плодотворные последствия. Именно в этот период национального самоуважения сформировались почти все литературные гении России. Н.В. Станкевич, Т.Н. Грановский и С.М. Соловьев создали русскую историографию, Н.И. Пирогов – медицину, Н.И. Лобачевский – геометрию и т. п. Россия Пушкина не испытывала комплекса неполноценности, Россия Гоголя судила о мировых проблемах, не нуждаясь в опоре на западные авторитеты. Все это обеспечило всемирное уважение России.

Россия при Николае I находилась в дружественных отношениях с Пруссией и Австрией, но, реализуя собственные планы на Ближнем Востоке, нажила себе врагов на европейском Западе – Британию и Францию. Началось первое «глухое противостояние», первая протохолодная война: Запад клеймил внутренние русские порядки, осуждал раздел Польши, указывал на опасность «длинной тени» огромной России, простертой на Запад. Особенно рельефно это противостояние с Западом проявилось после польского восстания 1830 г., европейских революций 1848 г., обострения восточного вопроса в 1844 и 1853 гг. Австрийский посол в Петербурге граф Фикельмон следующим образом объяснял Меттерниху суть российской позиции в отношении Польши: «Здесь господствует глубокое чувство, что Россия стала влиятельной и мощной только в свете падения Польши, и если когда-нибудь польские провинции выйдут из-под российского влияния, тогда она (Россия) снова превратится лишь в азиатскую державу. Это чувство здесь является основой всего» [219]. Напомним, что, когда Польша перекрывала России путь на Запад, русские землепроходцы прошли невероятный путь до Тихого океана, а когда Польша ослабела, Россия получила прямой доступ в центр Европы.

По поводу революций 1848 г. Николай I писал английской королеве Виктории: «Что осталось крепкого в Европе? Великобритания и Россия» [322]. По его мнению, они должны объединить свои силы, чтобы сражаться с революцией везде, где она поднимет свою голову. Но столь простая истина не вдохновляла Запад. Ощутив этот холод, русские современники освобождения Запада от наполеоновского единовластия оценили политику западных держав как неблагодарность по отношению к русским освободителям. Пушкин нашел отзвук в русских сердцах, отвечая западным клеветникам России:

 
И ненавидите вы нас…
За что ж? ответствуйте: за то ли,
Что на развалинах пылающей Москвы
Мы не признали наглой воли
Того, под кем дрожали вы?
За то ль, что в бездну повалили
Мы тяготеющий над царствами кумир
И нашей кровью искупили
Европы вольность, честь и мир?..
 

Пушкинское «Иль мало нас?» еще повторится многократно в русской истории. Когда Пушкин спрашивал, «еще ли росс больной, расслабленный колосс?», он касался болевой точки страны, чье сознание старалось примирить победу над Наполеоном с очевидным историческим отставанием.

Как полагает Г.П. Федотов, «благодаря петровской традиции и отсутствию революционных классов, для русской монархии было вполне возможным сохранить в своих руках организацию культуры. Впав в неизлечимую болезнь мракобесия, монархия не только подрывала технические силы России, губя мощь ее армий, но и создала мучительный разрыв с тем классом, для которого культура – нравственный закон и материальное условие жизни. Красные чернила николаевской цензуры, по определению Некрасова, были кровью писателя. Этой крови интеллигенция не имела права простаты» [108].

Пробуждение от иллюзии

Пробуждение от иллюзии было болезненным – Крымская война. Выступив в своем самомнении против едва ли не всего Запада, император Николай I достаточно быстро увидел крушение своей великой иллюзии. Запад переиграл восточного колосса по канонам своей науки. Парусный флот России не мог сопротивляться вторжению в Черное море англо-французских пароходов. Российские ружья стреляли на двести ярдов, а западные – на тысячу. К югу от Москвы не было железных дорог, ближайшая (у Севастополя) была английской. Английским и французским кораблям было достаточно трех недель, чтобы достичь Севастополя, а груженым фурам из центральной России – три месяца. Англия в те годы, имея лишь 2 % мирового населения, вела за собой мировую науку, производила 53 % железа, более 50 % угля в мире, по потреблению энергии превосходила Россию в 155 раз [62]. Промышленность России не давала нужного количества ружей, пушек и пороха. Министерство финансов предупреждало о грядущем банкротстве.

Поражение в Крымской войне показало степень отсталости России. Национальное унижение было полным.

Вне всякого сомнения, лучшие люди России осознавали отставание от Запада. Лев Толстой, добровольцем участвовавший в обороне Севастополя, после встречи с английскими и французскими ранеными пишет в своем дневнике, что каждый из этих солдат горд своим положением, осознает свою ценность для собственной армии, у них есть чувство собственного достоинства; он имеет хорошее оружие и он знает, как им пользоваться, он молод, но имеет представление о политике и искусстве. А у русских: бессмысленная муштра, негодное оружие, плохое обхождение, всеобщее невежество, ужасающая гигиена и питание; все это гасит последнюю искру гордости в человеке и даже дает ему, посредством сравнения, излишне высокое представление о противнике [378].

На поле сражения, воюя на собственной земле, демонстрируя безусловный патриотизм и готовность к самопожертвованию, русские отступили, потопив свой флот. Отсталая тактика, допотопная техника, отвратительное снабжение, нехватка всего, бездорожье, нечищенные ружья – об этом (признавая инженерный талант Э. Тотлебена, военный гений П. Нахимова и В. Корнилова) говорят русские и западные авторы [177].

В самый разгар Крымской войны выдающийся английский историк Т. Карлейл попытался объяснить удивительную покорность русского народа, жертвенно несущего свой крест, подчиняясь каждому, кто бы ни показывал сверху путь. Терпение русского народа Карлейл считал явлением особого рода – пассивной, негативной покорностью судьбе, проявляющейся в абсолютном отказе от хотя бы частичной ответственности. Даже гордые русские аристократы предпочитали уклоняться от ответственности и инициативы. Удивительная пассивность элиты и народа делала и автократора заложником общего неартикулированного движения [155].

Высший патриотизм, самоотверженность на протяжении целых столетий удерживали Россию – от правящих кабинетов до избы мужика – от капитуляции перед неблагоприятными обстоятельствами. Но горечь столь демонстративно нанесенного поражения высветила общую слабость страны: нищету находившейся в оковах крепостного права деревни, вопиющую слабость промышленности, горестное отставание науки. Шок от встречи с Западом вызвал смятение столкнувшихся с реальностью умов; поражение потрясло Россию, подточило цемент ее самоуважения.

До падения Севастополя в 1855 г. русский патриот еще мог утешаться победой 1812 г. и внушительными масштабами России на мировой политической карте. Поражение в Крымской войне принесло в Россию, осознание того, что, анестезируя себя историей и географией, страна, возможно, удаляется от главного русла мировой истории. Поражение «почвенников» и доказательство правоты западников не могли быть более убедительными. Россия, побежденная Западом, начала искать пути ускорения своей модернизации.

Эпоха реформ

Правление императора Александра II началось с признания того, что для России губительно как самомнение, так и изоляция. На него оказывала воздействие не только горечь поражения в Крымской войне, но и учителя, просвещенная элита России. Для своего ученика, будущего царя, воспитатель – поэт В.А. Жуковский написал «Правила совершенного правителя»:

«Он должен уважать закон и порядок, и пусть его пример заставит других уважать их; закон, которым пренебрегает царь, не будет соблюдаться народом. Относиться с любовью к образованию и распространять его; ему (образованию) необходимо оказывать самую большую поддержку власти… Необразованная нация лишена достоинства, а слепые рабы могут легко превратиться в диких мятежников. Следует уважать мнение народа… Он должен любить справедливость. Подлинная сила суверена заключается в благосостоянии его подданных, а не в численности его солдат» [31].

Откладывать проведение реформ самоуправления городов, военной и судебной систем было уже нельзя, а любые преобразования в то время означали движение в направлении той или иной степени имитации порядков и учреждений, сформированных Западом. Опираясь на главное мобилизующее свойство русских – патриотизм, император Александр II приступил к осуществлению реформ, которые должны были действительно привести огромную Россию в западный мир. Условием социальноэкономического сближения с Западом стало освобождение в 1861 г. крепостных крестьян, а также создание основ гражданского общества – суда присяжных, проведение военной реформы, ограничение дворянских привилегий, распространение образования.

Освобождение крепостных и ставшее символом новой эпохи строительство дорог (потребовавшее обращения к европейскому капиталу) поставили вопрос об отношении России к Западу в совершенно новую плоскость. Впервые на путь сближения с Западом встала не узкая прослойка аристократии и дворянства, а гораздо более широкий слой обращенных к индустриализации купцов, мещан, возникающей технической интеллигенции.

Среди великих реформ 60—70-х гг. следует выделить военную реформу, осуществленную военным министром, профессором Военной академии Д.А. Милютиным. Он создал округа, организовал Генеральный штаб, ввел должность начальников штабов, отменил прежний набор (почти пожизненный) и увенчал свою реформу всеобщей воинской повинностью. Армейская служба в России стала осмысленным служением Отечеству. Ревностный сторонник железных дорог, Милютин подготовил страну к индустриальному броску конца XIX в. Тридцати-сорокалетних реформаторов – Д. Милютина, М. Ройтерна (финансы), М. Корфа (юриспруденция), П. Валуева (создатель земств), К. Ушинского и А. Головнина (образование), А. Пирогова (медицина), Д. Блудова (президент Петербургской академии наук и глава кабинета министров в 1861–1864 гг.) вдохновляли идеалы служения Отечеству.

Как и министр иностранных дел, а затем канцлер А.М. Горчаков, они хорошо усвоили уроки Крымской войны: не входить в конфликт с Западом, не принимать видимость за суть, количество за качество, фасад за само строение, несколько гвардейских полков за саму армию, несколько показательных заводов за индустриальную обеспеченность. Поэтому они были осторожны и довели Россию до конца века без преступно-высокоглядных авантюр. В стране (особенно в столицах) заявляли о себе славянофильские общества, но горчаковская дипломатия строилась на реальностях, а не на возбуждении умов, не на самоупоении, скажем, как у генерала Р. Фадеева и философа-геополитика Н. Данилевского, которые ставили проблему так: либо объединенное Россией славянство дойдет до Адриатики, либо будет вынуждено уйти за Днепр, превратившись в «славянство Азии». Канцлер Горчаков видел иной историческую задачу России – она должна в своем внутреннем развитии достичь западных стандартов, а не имитировать их. Максимой князя Горчакова, позабытой его преемниками, было: «Мир с заграницей, процветание дома».

То было, возможно, последнее подлинное служение русской аристократии. После осязаемых творческих свершений русская аристократия, поднятая Петром I, ставшая элитой нации при Екатерине II, доблестно служившая Отечеству и шпагой, и пером, в дальнейшем постепенно теряет жизненную силу и уходит на историческую обочину, а задача достижения западного уровня как бы передается чиновникам, журналистам, новым дельцам и революционерам.

Александр II, лучший ученик Жуковского, человек долга, неустанно занятый делом, приложил большие усилия для реформирования отсталого населения Империи ради того, чтобы устоять перед Западом. Сумевший приблизить к себе талантливых людей, он понимал, что вес России в Европе будет ничтожен, если она не приведет в порядок свой дом, не осуществит здравых улучшений, не модернизирует основы национальной жизни.

Не без оснований можно считать, что Александр II был наиболее образованным среди всей романовской династии, но и его оптимистически-ясное мировидение с трудом осознавало разницу в западном и российском развитии, ускорившемся во второй половине XIX в. По меньшей мере он ясно видел направление развития своей страны. Реформы – историческое свидетельство этого.

Следует отметить, что такие видные реформаторы, как Д. Милютин, были категорически против формирования народного представительства в виде парламента, считая, что народ еще не созрел для парламентской формы правления и современная задача правителей – отложить на будущее приход парламентаризма, а сначала обеспечить всеобщее образование населения.

Но и некоторые революционеры 1860-х гг. (Н. Шелгунов, М. Михайловский) вообще считали парламентаризм порождением «нездорового» Запада; в этом нашло себя, пожалуй, высшее воплощение народнического отрицания Запада и его парламентских атрибутов. Более того, их идеалом была гораздо более авторитарная форма правления, когда царя, исходящего из права наследования, следовало сменить царем, избираемым узким кругом выборщиков. Он должен был быть «простым смертным, человеком от земли, который понимает жизнь народа» [340]. В отношении парламентской формы правления сложился своеобразный союз умеренных либералов и крайних революционеров; и те, и другие полагали, что западные политические модели не подходят для огромной страны. А с идеями конституции выступил выходец из далеких мест М.Т. Лорис-Меликов.