Текст книги "Запад и Россия. История цивилизаций"

Автор книги: Анатолий Уткин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 51 страниц)

Стремление к самостоятельности

Прозападное крыло русского общества стремилось создать такую Россию, которая могла бы стать центром мирового развития, как Германия и Англия, участвовать в западной идейной и технологической революции, превратиться в будущем в экономический гигант Евразии, доминирующий в Китае и на Дальнем Востоке. Но эта политика западников обнажила болевые точки огромного русского организма, подвергая испытанию индустриализацией русские традиции, национальное самосознание, особенности русской жизни. Неконтролируемость перемен формировала очаги пауперизации, «язвы пролетариатства». Западники не сумели создать надежный (на случай кризиса, каким явилась война) инструмент урегулирования взаимоотношений класса собственников с той частью русского народа, которая в ходе индустриализации стала жертвой капиталистической эксплуатации.

В русском обществе победила линия противостояния «сверхзависимости» от Германии, хотя Россия нуждалась в немецких технологиях, капиталах, специалистах. Союз России с Францией в противовес Германии сделал Россию заложницей неподконтрольных ей политических процессов.

Внешняя и внутренняя политика России потеряли взаимосвязь. Внутренняя поли-тика требовала мира и открытых каналов во внешний мир. Внешняя политика гонялась за химерами типа Общеславянского союза, контроля над проливами, Великой Армении и т. п. В то же время основная масса русского общества была занята либо собой (и своими революционными претензиями), либо просто выживала в отсталой стране с постоянными голодными годами.

Сейчас, в конце XX в., ясно, что «пришествие» Западной и Центральной Европы в Россию в 1892–1914 гг. было массовым, но неорганизованным; оно создавало колоссальные диспропорции в отношениях между различными слоями русского общества со своими западными соседями. Наплыв западных идей и технических стандартов в российские города соседствовал с полной отстраненностью большей части населения страны от социального опыта Запада.

Русское правительство расценивало беспрецедентный наплыв западных идей и ценностей как дестабилизирующий, что отчетливо видно в поли-тике Синода и министерства народного образования. В определенном смысле внутренняя политика сводилась именно к ограждению молодежи от западных идей, горожан от ослабления нравов, крестьян от индивидуалистического подхода к земле и воле. Но лучшие представители общества лишь усиливали свой порыв, свою волю и организованность, встречая правительственную «антизападную реакцию» абстентизмом, нигилизмом или революционным насилием. Трагедия русской жизни не в том, что были неверно поняты идеалы, а в том, что они некритически воспринимались.

К примеру, в работах Н.Я. Данилевского нетрудно обнаружить две идеи: России предназначена великая роль, Россия враждебна Западу по своей внутренней природе. При этом, во-первых, союз западной науки и русского патриотизма дал бы превосходные результаты, если бы основная масса населения не воспринималась правительством как косная, но в конечном счете податливая стихия. Во-вторых, оптимистические пророки – певцы необъятных ресурсов России – обещали ей даже не равенство с Западом, а превосходство над ним, внушая временами едва ли не сатанинскую гордыню, веру в возможность найти чудодейственный способ невероятно ускорить прогресс, произведя насилие над несведущим и податливым людским материалом.

Но это простая психологическая уловка, на которую «попались» нетерпеливые революционеры: национальное унижение (отставание от Запада) можно было преодолеть путем скоростного обгона Запада, применяя внутри страны революционное насилие. В качестве главного мотива русской политики утвердились не планомерные усилия по удовлетворению внутренних потребностей огромной страны, а поиски стратегии чудодейственного броска вперед.

Однако никто не мог отрицать, что Россия была очень отсталой страной в политическом, экономическом и даже этническофизическом отношении. Так, при призыве на действительную службу в России освобождались по причине физической непригодности 48 % призывников, в то время как в Германии – только 3 %, а во Франции – всего 1 %. В России лишь 20 % населения были грамотными и лишь 1 % населения имел высшее образование. В стране не было современных шоссейных дорог, и все напряжение коммуникаций падало на железные дороги.

И все же Россия – от высших до низших сословий – верила в свое будущее. Никогда еще в России не было столько образованных людей (причем примерно 8000 русских студентов учились на Западе), никогда еще книги, журналы и газеты не имели столь широкой аудитории. Академия наук впервые стала общенациональным учреждением мирового уровня, парижские сезоны, признание на Западе русской литературы и музыки говорили о широком культурном явлении, понятном Западу. В России создавалось рациональное сельское хозяйство, рос класс умелых промышленных рабочих, оформлялась прослойка промышленных организаторов, в стране существовал парламент.

В беседе с французским послом М. Палеологом в начале 1914 г. Николай II сказал, что Россия безусловно разовьет свой громадный потенциал. «Наша торговля будет развиваться вместе с эксплуатацией – благодаря железным дорогам – ресурсов в России и с увеличением нашего населения, которое через 30 лет превысит триста миллионов человек» [76]. Царь не мог представить себе, что в XX в. Россия потеряет 70 млн человек, и, почти достигнув отметки 300 млн, к концу века распадется на части. Можно присоединиться к мнению, что «старая Россия погибла из-за того, что была слишком европейской» [399] – на своей государственной вершине.

Канун войны

В июне 1914 г. в Кронштадт прибыла английская эскадра во главе с адмиралом Д. Битти. Обсуждая с англичанами мировую ситуацию, Николай II предсказал, что распад Австро-Венгерской империи – вопрос лишь времени и недалек день, когда мир увидит отдельные венгерское и богемское королевства; южные славяне, вероятно, отойдут к Сербии, трансильванские румыны – к Румынии, германские области Австрии присоединятся к Германии; тогда некому будет вовлекать Германию в войну из-за Балкан, что, по мнению царя, послужит общему миру. Николай II был уверен, что союз России и Запада остановит экспансионизм Берлина: «Германия никогда не осмелится напасть на объединенную Россию, Францию и Британию, иначе как совершенно потеряв рассудок» [35].

Дух, который владел Германией накануне Первой мировой войны, может быть, лучше всего выразил адмирал А. Тирпиц, который в своих мемуарах дал картину постепенного раскола Европы. По мнению Тирпица, мощь всегда предшествует праву. И великие народы создаются на пути реализации стремления к властвованию. В начале XX в. Германия устремилась по этому пути. Германия была бы непобедимой на суше и догнала бы Британию на морях [367], если бы осуществляла более внимательную и уважительную политику по отношению к России.

Анализируя истоки поражения в войне, дипломаты и историки Германии видели их прежде всего в необратимом антагонизме с Западом, в первую очередь с Британией. Так, по словам посла Германии в США графа Г. Бернсторфа, «…мы росли слишком быстро. Мы должны были быть «младшими партнерами». Если бы мы шли по их пути, у нас бы не перегрелись моторы нашего индустриального развития. Мы не превзошли бы Англию так быстро, и мы избежали бы смертельной опасности, вызвав всеобщую враждебность» [173]. Если бы Германия не бросила вызов Англии на морях, она получила бы ее помощь в борьбе с Россией; Германии нужно было мирно пройти «опасную зону», а через несколько лет индустриального роста с германским могуществом в Европе никто бы не рискнул состязаться. Но и в будущем, полагал Бернсторф, Германии все же пришлось бы выбирать между континентальным колоссом Россией и морским титаном Англией. Германия выбрала худший вариант – оттолкнула обеих, и вдобавок стимулировала их союз.

Военные приготовления Германии

В марте 1914 г. начальник германского генерального штаба Х.И. Мольтке-мл. послал министру иностранных дел доклад о военных приготовлениях России, основанный на данных германского военного атташе в Петербурге А. Эгелинга, резюме, суть которого состояла в следующем: после поражения в Русскояпонской войне Россия укрепила военную мощь и будет готова к войне в 1916 г. [249]. В то же время министерство финансов представило правительству свои выводы о том, что Россия укрепляется в финансовом отношении. Кайзер и канцлер могли сделать вывод из этих материалов: Россия становится мощнее, время работает на нее, поэтому Берлин должен предпринять соответствующие меры.

Проправительственная газета «Кельнише Цайтунп> 2 марта 1914 г. писала: «Политическая оценка Россией своей военной мощи будет иной через три или четыре года. Восстановление ее финансов, увеличение кредита со стороны Франции, которая всегда готова предоставить деньги на антинемецкие военные цели, поставили Россию на путь, конца которого она достигнет осенью 1917 года». Писавший в газету из Петербурга доктор Ульрих так определил цели России: захват Швеции, в результате чего Россия станет царить на Балтийском море, захват Дарданелл, овладение Персией и Турцией.

Газета «Берлинер Тагеблат» 1 марта 1914 г. на вопрос, на чьей стороне время, на стороне «цивилизованной Европы, представленной в данном случае Германией и Австро-Венгрией, или на стороне России?» дала устрашающий для Германии ответ: «Быстро растущее население Российской империи, экономическая консолидация русских, строительство железных дорог и фортификаций, неистощимый поток денег из Франции, продолжающаяся дезинтеграция габсбургской монархии – все это серьезные факторы». Советник канцлера Т. Бетман-Гольвега профессор К. Лампрехт так оценил ситуацию: «В Европе усиливаются разногласия между германскими, славянскими и латинскими народами, Германия и Россия превращаются в лидеров своих рас» [193].

Английский историк X. Сетон-Томсон считает, что даже если бы некий великий политик в Берлине удержал Германию от рокового союза с австрийским империализмом, это не сохранило бы надолго русско-германский союз. Внутренние конфликты все равно взорвали бы Австро-Венгерскую империю, и неизбежно встал бы вопрос о «дунайском наследстве». Был невозможен повтор раздела Австро-Венгрии, как когда-то Польши, столь скрепивший тогда дружбу России и Германии. Россия, возможно, отдала бы Германии не только Австрию, но и Чехию, а Германия, видимо, достаточно легко согласилась бы отдать России Галицию, а также, возможно, Румынию и Трансильванию. «Но германское правительство, чьи границы простирались бы до Швейцарских Альп, едва ли позволило бы России доминировать на восточном побережье Адриатики. И венгры не позволили бы никакой державе решать за себя свою судьбу. Раздел Австрии вызвал бы жестокие конфликты, которые вскоре же привели бы Германию и Россию к противоречиям. Партнерство Германии с Россией за счет Австрии было столь же невозможно, как и партнерство России с Австрией за счет Германии, на чем настаивали неославянофилы. Оставалась лишь третья комбинация – Германия и Австрия в роли защитников Германии от России» [339].

Консолидация российской элиты

Весной 1914 г. прежде прогерманские октябристы окончательно присоединились к антигерманскому фронту; это была реакция на появление немецких военных советников в Турции. Теперь сторонники союза с европейским Западом против европейского Центра имели решительный перевес в российской внешней политике; предполагалось, что союз России с Западом удержит Германию от безумия. Связи с Францией казались нерасторжимыми, и Россия хотела знать позицию английской стороны. «Мир может быть обеспечен только в тот день, когда тройственная Антанта будет трансформирована в оборонительный союз без секретных соглашений и когда этот факт будет публично оглашен во всех газетах мира. В этот день опасность германской гегемонии окончательно исчезнет и каждый из нас сможет спокойно следовать своим собственным курсом: англичане возьмутся за решение социальных проблем, волнующих их, французы смогут заняться самообогащением, защищенные от всякой угрозы извне, а мы сможем консолидироваться и осуществить нашу экономическую организацию» [35].

Во время аудиенции 3 апреля 1914 г. Николай II сказал послу Дж. Бьюкенену: «У меня более чем достаточно населения; такого рода помощь не нужна. Гораздо более эффективной была бы кооперация между британским и русским флотами» [59].

В Форин-оффис инициативы С.Д. Сазонова, направленные на союз с Англией, поддерживал заместитель министра сэр Артур Николсон. Он писал 21 марта 1914 г.: «Я убежден, что если тройственная Антанта будет трансформирована во второй Тройственный союз, мир в Европе будет обеспечен на одно или два поколения» [306]. На заседании русского Адмиралтейства 26 мая 1914 г., где обсуждались основы союза России с лидером Запада, высказывалась мысль о совместном воздействии Англии и России на Оттоманскую империю и открытии проливов для русского флота. Тогда силы Антанты решительно возобладали бы в Средиземном море над итало-австрийским флотом. Адмиралтейство планировало осуществить на Балтике с помощью британского флота высадку русских сухопутных сил в Померании.

Обеспокоенное возможностью союза России и Запада, германское министерство иностранных дел обратилось к главному редактору «Берлинер Тагеблат» Т. Вольфу, и тот в двух статьях (конец мая – начало июня 1914 г.) показал осведомленность Берлина о процессе сближения Лондона и Петербурга. Может быть, Петербург и замедлил бы этот процесс, но стратегическое планирование немцев оставляло России слишком мало времени для военно-дипломатического маневра. Кроме того, в Петербурге были знакомы с рассуждениями аккредитованного в Бухаресте австрийского посла К. Ридля. Тот делил Европу на три части: в первую входили «пиратские» государства – Англия и Франция, «жившие за счет эксплуатации колоний». Блоку центральных государств следовало изолировать их и изгнать с европейского рынка. Во вторую группу входила Россия, которая «не имела права оставаться в Европе. Она должна быть загнана в Азию или по меньшей мере отодвинута за пределы Москвы. Россия должна быть отрезана от Балтийского и Черного морей и, уменьшенная в размерах, должна быть предоставлена собственной экономической судьбе» [240]. Остальную Европу нужно организовать в Великий таможенный союз, в котором к германскому блоку неизбежно примкнут Италия, Швейцария, Бельгия и Голландия, а также Балканы.

* * *

Возможно, Европа стояла в 1914 г. накануне невиданного периода процветания. Наука и индустрия сделали феноменальные шаги вперед. Но ложные расчеты не только политиков, но и наиболее влиятельных общественных деятелей европейских стран подорвали надежды на мир и процветание.

Глава седьмая
ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА В ЕВРОПЕ

За исключением Турции, Европа является однородной провинцией мира. Когда мы начинаем войны – это гражданские войны.

Наполеон (1802)

Балканский кризис

Убийство эрцгерцога Фердинанда, австрийский ультиматум Сербии, обращение сербов за помощью к России и последующее приближение к войне стали хрестоматийным материалом. В решающий момент министр иностранных дел С.Д. Сазонов прямо сказал Николаю II в Петергофе: «Или мы должны вынуть меч из ножен, чтобы защитить наши жизненные интересы… или мы покроем себя вечным позором, отвернувшись от битвы, предоставив себя на милость Германии и Австрии» [86]. Император согласился с этими доводами. Сазонов немедленно сообщил в Генеральный штаб генералу П.Н. Янушкевичу, что он может отдавать приказ о мобилизации. В шесть часов вечера 18 июля (по старому стилю) аппараты Центрального телеграфа Петербурга разнесли во все концы империи этот роковой приказ.

Вечером 25 июля английский посол Дж. Бьюкенен обсуждал с Сазоновым вопрос: будет ли Британия с Россией в случае кризиса или нет. «Нам, – докладывал после беседы Бьюкенен своему министру Грею, – придется выбирать между активной поддержкой России или отказом от ее дружбы. Если мы ее теперь покинем, то мы не сможем рассчитывать на дружественные отношения с ней в Азии, которые для нас столь важны» [86].

Предвидя опасное развитие событий, в Германии мобилизовалась партия союза с Россией. Создатель германского флота адмирал А. Тирпиц упрекал канцлера Т. Бетман-Гольвега: «Канцлер стоит на совершенно ложном пути, увлеченный своей идеей завоевать симпатии коварного Альбиона… Нам нужно, чего бы это ни стоило, договориться с Россией». Но если в Лондоне сторонники союза с Россией доминировали, то в Берлине они теряли влияние.

Анализируя этот критический эпизод, британский посол Бьюкенен пришел к такому выводу: «Германия прекрасно знала, что военная программа, принятая Россией после нового закона о германской армии в 1913 г., будет выполнена только в 1918 г., а также то, что русская армия недостаточно обучена современным научным методам ведения войны. В этом был психологический момент для вмешательства, и Германия ухватилась за него» [149].

Приказ о мобилизации французской армии поступил 2 августа, и в тот же день в Георгиевском зале Зимнего дворца перед двором и офицерами гарнизона, в присутствии лишь одного иностранца – посла Франции – император Николай перед чудотворной иконой Казанской Божьей Матери (перед которой молился фельдмаршал М.И. Кутузов накануне отбытия к армии в Смоленск) повторил слова Александра I, сказанные в 1812 г.: «Офицеры моей гвардии, присутствующие здесь, я приветствую в вашем лице всю мою армию и благословляю ее. Я торжественно клянусь, что не заключу мира, пока останется хоть один враг на родной земле» [310].

Петербуржцы собрались перед британским посольством, ожидая известий из Лондона. Волнение толпы продолжалось до 5 часов утра 3 августа, когда из лондонского Форин-оффис поступила лаконичная телеграмма: «Война с Германией, действуйте». Посольство было засыпано цветами. В присутствии царя Бьюкенен предложил тост за «две наиболее мощные империи в мире» которые после войны будут определять ход мировой истории, с чем Николай II «сердечно согласился».

Никогда еще Россия не имела столь мощных союзников на мировой арене – весь Запад. Союз с Францией и Британией казался Николаю II (и почти всей думающей России) необоримым.

С началом войны российская элита раскололась на две части: безоговорочные сторонники европейского Запада и те, кто считался подверженным германскому влиянию. Главная идея первых была выражена в выступлении Сазонова в Думе 3 августа 1914 г.: «Мы не хотим установления ига Германии и ее союзницы в Европе» [86]. Н.А. Бердяев отражал общее умонастроение, когда писал: «Германия – мировая носительница идеи милитаризма, а Россия – носительница идеи мира… немцам свойственна тяга к экспансии… а славянская раса – не завоевательная, ей чужд пафос наступательного империализма, ее духу свойственны скорее защита и бескорыстная жертва» [5]. Победа в войне, вторил С.Н. Булгаков, «явит Европе «святую Русь», а обанкротившийся «общеевропейский идеал и культура в целом» подлежат замене» [17]. Один из ведущих либералов – П.Н. Милюков говорил, что «строение великого государственного организма» завершится лишь с превращением Стамбула в Константинополь. Если этого не произойдет, «организм этот будет постоянно потрясаться судорогами и не выйдет из чуждой зависимости» [62]. И в конце концов война «установит внутреннее отношение европейского Востока и европейского Запада» [6].

Войдя в блок сторонников Запада, руководители почти всех политических партий выразили готовность к любым жертвам, чтобы избавить Россию и все славянские народы от германского доминирования. За военные кредиты проголосовали все члены Государственной Думы, кроме социалистов, но и те призвали рабочих защищать Отечество от неприятеля. Демократы надеялись, что после войны наступит эпоха конституционных реформ, которая окончательно свяжет Россию с Западом.

У французского посла М. Палеолога, присутствовавшего на этом заседании Думы, сложилось впечатление, что русский народ не хотел войны, но, будучи застигнутым врасплох, твердо решил нести ее бремя. Осведомитель докладывал ему о том, что даже руководители социалистических партий проповедуют верность воинскому долгу и убеждены, что война приведет к торжеству пролетариата. По их мнению, война сблизит все социальные классы, познакомив крестьянина с рабочим и студентом, она выявит недостатки бюрократии, заставит правительство считаться с общественным мнением; в дворянскую касту вольется демократический элемент офицеров запаса (как во время Русско-японской войны, без чего военные мятежи 1905 г. были бы невозможны). Правительство и правящие классы пришли к выводу, что судьба России отныне связана с судьбами Франции и Британии. Во всех слоях общества говорили о дуэли славянства и германизма, о великом союзе России с Британией и Францией, которому суждено повелевать миром.

Парадоксально, но физически союз с Западом удалил его от России как ничто иное. Мировая война закрыла для России ворота в западный мир, она оборвала связи, которые всегда были живительными для России. Единственный путь между Россией и Западом через Норвегию и Швецию пересекал Ботнический залив. Но германский флот на Балтике сделал этот путь опасным. Николай II еще в начале царствования запланировал строительство порта в районе Мурманска. Через несколько месяцев после начала войны (15 января 1915 г.) через Мурманск был проложен кабель, связавший Кольский полуостров с Шотландией, – канал информационного обмена между Западом и Россией. Кроме того, была проложена железнодорожная магистраль Петроград – Мурманск – единственный путь между Россией и Западом.

М. Палеолог так оценил изоляцию России:

«До войны… тысячи русских отправлялись за границу и возвращались с новым запасом платья и галстуков, драгоценностей и духов, мебели и автомобилей, книг и произведений искусства. В то же время они сами, возможно, того не замечая, привозили с собой новые идеи, некоторую практичность, более трезвое и более рациональное отношение к жизни. Давалось им это очень легко благодаря способности к заимствованию, которая очень присуща славянам и которую великий западник Герцен называл «нравственной восприимчивостью». Но за время войны между Россией и Европой выросла непреодолимая преграда, какая-то китайская стена… Русские оказались запертыми в своей стране, им приходилось теперь вариться в собственном соку. Они оказались лишенными ободряющего и успокаивающего средства, за которым они отправлялись раньше на Запад, и это в такую пору, когда оно им оказалось всего нужнее» [310].

Изоляция имела самые разрушительные для развития России последствия. Балтийское и Черное моря потеряли свое значение как каналы обмена. В ответ на британскую блокаду Швеция сократила поток товаров и людей между Западом и Россией. В результате рухнула внешняя торговля страны. Прекратился импорт сельскохозяйственной техники с Запада – это ударило по значительной массе русского населения.