Текст книги "Запад и Россия. История цивилизаций"

Автор книги: Анатолий Уткин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 51 страниц)

Агония правительства Керенского

Россия теряла единую волю, организацию и способность действовать. По сути, началась самая трагическая для России в XX в. эпоха: распад, гражданская война, внутреннее ослабление, потеря внешнего влияния.

Глава британской военной миссии генерал А.У. Нокс 24 августа 1917 г. сообщил своему кабинету, что главнокомандующий русскими войсками генерал А.Г. Корнилов пытается выяснить, какую позицию займет Запад в надвигающемся внутреннем русском конфликте. Корнилов считал Керенского недостаточно сильной личностью и стремился ввести военное управление для сохранения русской армии и государственности.

Согласно оценке генерала Нокса, основная масса русских войск уже не хотела сражаться; промышленность была расстроена, рабочий класс требовал уступок со стороны работодателей и правительства. Британское правительство пришло к выводу, что русский экономический организм перестал быть привлекательным для Запада. Начиная с августа 1914 г. Британия пыталась заменить в России Германию в качестве экономического партнера, поставщика технических специалистов и кредитов. В августе 1917 г. Лондон как бы расписался в своей неудаче – британские промышленники стали закрывать свои предприятия в России и покидать страну, оказавшуюся неуправляемой.

Американское правительство дольше других западных правительств надеялось на выход России из кризиса. Оно помогало Временному правительству в любых его составах. В Вашингтоне так и не поняли того, что время «борьбы до победного конца» в России иссякает. За годы войны американский экспорт в Россию значительно вырос: в 1917 г. американцы только в европейскую часть России ввезли товаров на 400 млн долл. (25 млн в 1913 г.); ввозились не только военные материалы, но и промышленное и сельскохозяйственное оборудование, автомобили, локомотивы, хлопок [352].

Керенский 11 октября 1917 г. выступил с последним призывом к Западу поддержать его правительство до начала работы Учредительного собрания: «Волны анархии сотрясают страну, давление внешнего врага нарастает, контрреволюционные элементы поднимают голову, надеясь на то, что продолжительный правительственный кризис, совмещенный с усталостью, охватившей всю нацию, позволит убить свободу русского народа» [263]. Керенский все более ожесточался по отношению к Западу. Он уже не мог убедить людей в том, что союзники повернулись к России спиной и готовы заключить мир за счет России.

Пытаясь рассеять опасения премьера, семь месяцев работавшего в состоянии стресса, Дж. Бьюкенен заявил, что союзники «никогда не покинут Россию, если она не отречется от себя сама» [150].

Осенью 1917 г. наступил окончательный крах великой русской армии. Накануне Февральской революции число мобилизованных достигло 17 млн. Из них 2 млн человек были взяты в плен, более 2 млн погибли на поле брани или от болезней, и к концу 1917 г. численность русской армии составила 12 млн человек. И все же это была самая крупная армия мира, но ее распад уже нельзя было остановить. Произошла национальная катастрофа. На протяжении 1917 г. все основные выдвинувшиеся на авансцену русской истории партии – от буржуазных до социалистических – своими действиями углубляли эту катастрофу. Упорядоченность и дисциплина покинули государственные учреждения. Огромная страна вступила в фазу внутреннего горения. Для Запада этот процесс был опасен в двух отношениях: Россия могла, с одной стороны, высвободить дивизии немцев для Западного фронта, а с другой – привлечь к себе класс угнетенных во всем мире и дестабилизировать западную политическую систему.

Поражение правительства Керенского, последнего русского правительства, верившего в союз России с Западом, означало наступление новой эпохи как для России, так и для Запада. Двойное давление – германского пресса и социального недовольства – сокрушило государство Петра, основной идеей которого было введение России в Европу. Та Россия, которая видела себя частью европейского мира, частью цивилизации Запада, погрузилась в историческое небытие. Главная трагедия русской истории заключается в том, что двухсотлетняя вестернизация, не завершившаяся столь радикальным результатом, как изменение национальной психологической парадигмы, внесла смятение в русские души, расколола народ, подвергла сомнению старые ценности, но не утвердила новые. Вожди и верхний слой действовали со всей решимостью (хотя и не всегда талантливо), однако, реализуя свою волю к модернизации национальной жизни, они действовали как автократы и этим парализовали волю огромного большинства народа, и без того неотчетливо проявляемую. Возникло решающее противоречие: стремление догнать требовало дисциплины и мобилизации, а дисциплина и мобилизация гасили творческую энергию, раскрепощение которой и было главной родовой чертой догоняемого Запада. Заколдованный круг российской истории возник уже при главном вестернизаторе – Петре I и с тех пор неизменно воспроизводился при всех царях и режимах.

В русской истории периодически прослеживается одна явственная черта – готовность предоставить себя воле событий в час рокового выбора. Так было в 1606 г., так было в 1917, в 1991 гг. Министры обсуждали и принимали законы, не понимая главного, – нет уже государственной машины, способной осуществить эти законы (подобное имело место и в 1917, и в 1991 г.).

«Ни к одной из наций, – писал У. Черчилль, – судьба не была так неблагосклонна, как к России. Ее корабль пошел ко дну, уже видя перед собой порт. Она вынесла шторм, когда на чашу весов было брошено все. Все жертвы были принесены, все усилия предприняты. Отчаяние и измена предательски захватили командный мостик в тот самый момент, когда дело уже было сделано. Долгие отступления окончились: недостаток воорркения прекратился; оружие двинулось на фронт… С победой в руках она (Россия) рухнула на землю, съеденная заживо, как Герод давних времен, червями» [165].

Окончился петровский период русской истории.

«Хотя прозападная политика проводилась более двух веков, – пишет А. Тойнби, – она привела Россию Петра Великого к полному краху. Одно из объяснений подобного развития событий видится в том, что процесс вестернизации не затронул всех сторон жизни России и был жестко ограничен определенными рамками. Собственно, Запад так и не оказал влияния на жизнь и культуру России… Мощные традиционные культурные пласты оказывали сопротивление процессам вестернизации. Катастрофа 1914–1918 гг., сделавшая очевидной и общепризнанной промышленную и социальную отсталость России, способствовала приходу к власти большевиков, определив в некоторой степени и их программу… Радикальные формы политической оппозиции, выработанные на Западе, проникли в русскую жизнь столь глубоко, что борьба за политические свободы в России вполне может считаться движением западного происхождения. Революция была антизападной в том смысле, что Запад в определенной мере отождествлялся с капитализмом» [100].

Лучшие сыны России отдавали все свои силы, чтобы Отечество вошло в авангард мирового развития, чтобы из объекта исторического процесса Россия стала его субъектом.

Но «Россия была первой, наиболее драматической и наиболее крупной жертвой революции вестернизации, она осуществила самый протяженный по времени эксперимент строительства государства в условиях отсталости и одновременной близости к Западу. Ее судьба определялась не динамикой внутренних улучшений… а плохо налаженным взаимодействием внешнего влияния и реальностей внутренней жизни, при котором первое всегда владело инициативой. И никогда не желавшей признавать своей культурной зависимости элите не хватило честного понимания трагических условий своей [387].

Потерпев серию военных поражений в 1917 г., Россия вышла из союза с Западом. Военные поражения, падение престижа правящего слоя, крушение веры в прогресс при наличной политико-экономической структуре явились результатом деморализации, безразличия большинства, резкого ожесточения воинствующего меньшинства. Планам сближения России с Западом не суждено было сбыться. Прежние союзники, опасаясь победы Германии, предприняли против России интервенцию, усугубившую братоубийственную борьбу русских. В результате тяга к сближению с Западом, существовавшая на протяжении двух предшествующих столетий, иссякла. Вперед в России вышли носители иных представлений о характере прогресса российского общества и об отношении России к западной цивилизации. В результате XX в. прошел под знаком внутриевропейского противостояния, фактически европейской гражданской войны, шедшей с 1914 г. с ее долговременным эпилогом в виде холодной войны, завершившейся на наших глазах лишь после 1991 г.

Большевики и Запад

Часть русской интеллигенции, тесно контактировавшей с Западом и при этом сохранившей свои социальные идеалы, была гиперкритичной по отношению к общественному строю, культивируемому Западом. Эти противники капитализма, антизападные западники сыграли колоссальную роль в истории России после 1917 г. Российские теоретики коммунизма изучали Запад и спешили приложить его «передовой» опыт к России. Именно в западном идейном наследии они нашли теоретический компас – социальные теоретики от Дж. Локка и Т. Гоббса, социалисты-утописты от Р. Бэкона и Т. Кампанеллы. Отвергая позитивные западные теории, уникальность западного опыта, они обратились к критикам западного общественного опыта, нисколько не сомневаясь в приложимости их сугубо западных идей.

Русские автохтоны (народники) передали знамя революции этим антизападникам, которые откровенно заявляли, что стремятся овладеть государственной властью именно для реализации западных идей на незападной почве.

Большевики – антизападные западники – никогда не говорили, что стремятся ввести свою страну в лоно Запада. Это убило бы благородный пафос их идей. Чтобы избежать обвинений в западничестве, русские революционеры выступали яростными критиками Запада, заимствуя аргументы у западных обличителей собственных порядков (в них на Западе никогда не было недостатка) и обыгрывая тему противоборства ума и сердца, черствого умного Запада и наивной, но доброй России. Вариациям на эту тему в русской политологии и литературе несть числа. Русской интеллигенции и русским революционерам был объективно нужен мотив моральной чистоты и морального превосходства. Без этого мотива русские просвещенные люди выглядели бы примитивными имитаторами. Русским было просто необходимо претендовать на вселенский синтез ума и сердца и универсальность своих взглядов. Это придавало силы, позволяло сохранять самоуважение и, более того, вело к интеллектуальной гордыне, примеров которой в русской политике и культуре XX в. великое множество.

Претензии на истину, на глобальный синтез, на вселенскость и, конечно, на будущее были характерны для почти всех без исключения русских мыслителей, хотя они жили в стране, половина населения которой не умела читать, не имела гарантий от прихотей природы. Этот революционный русский подход к проблеме сближения с Западом принципиально не отличался от порыва гандистов, кемалистов, сторонников Сунь Ятсена (им тоже, по их словам, принадлежало будущее) и прочих пророков незападного мира. Различие заключалось в следующем: 1) Россия уже имела квазизападную систему как наследие романовского западничества; 2) российские интеллектуалы не сомневались в судьбе России, уповая на ее размеры и жертвенность населения, что имело и позитивную, и негативную стороны.

Когда стало ясно, что муки эпохальных трансформаций, произведенных со времен Петра Великого, все же не обеспечили России места в западном мире рациональной эффективности, к власти пришла относительно небольшая партия, словесно обличавшая как ад капиталистический мир Запада. Большевиков обвиняли в обрыве петровской традиции, в том, что они повернули Россию к пригожей Европе «азиатской рожей», а на деле к власти пришла партия ультразападного приобщения (большевики и не скрывали, что ждут экспертизы и управления от социал-демократии феноменально эффективной Германии).

Ночью 7 ноября 1917 г. большевики совместно с левыми эсерами образовали правительство, которое возглавил В.И. Ленин и в котором комиссаром иностранных дел был Л.Д. Троцкий. Для привлечения на свою сторону политически активных масс большевикам оказалось достаточно двух лозунгов: «Мир – народам» и «Землю – крестьянам».

Запад с самого начала не питал иллюзий относительно большевизма. Мнение М. Палеолога о Ленине было определенным:

«Утопист и фанатик, пророк и метафизик, чуждый представлению о невозможном и абсурдном, недоступный чувству справедливости и жалости, коварный, безумно гордый, Ленин отдает на службу своим мессианским мечтам смелую и холодную волю, неумолимую логику, необыкновенную силу убеждения и умение повелевать» [76]. Бьюкенен писал своему лондонскому начальству, характеризуя основные политические силы России, что «для большевика не существует ни родины, ни патриотизма, и Россия является лишь пешкой в той игре, которую играет Ленин. Для осуществления его мечты о мировой революции война, которую Россия ведет против Германии, должна превратиться в гражданскую войну внутри страны; такова конечная цель его политики» [149].

Однако многие политики в Париже, Лондоне и Вашингтоне считали, что дипломаты после многолетнего пребывания в тени русского престола потеряли объективность и не могут адекватно оценивать новые события и явления. Первым своего посла отозвал Париж.

Большевики удержали власть в России только потому, что нашли нужную патетическую ноту: они объявили Красную Россию прибежищем всех униженных и оскорбленных в мире, всех жертв капиталистической эксплуатации. Это обращение к антизападному фактору, опора на социальную солидарность позволили быстро и достаточно эффективно воссоздать российскую армию, восстановить российские границы (кроме Польши, Финляндии, Прибалтики и Северной Буковины) и саму Россию – на этот раз как центр противодействия насильственной западной модернизации. Это не означало, что Россия вообще отказывалась от модернизации, но она демонстративно отвергала вестернизацию, т. е. модернизацию на западных условиях. Советская Россия решила модернизироваться на основе собственной централизации, собственного государственного контроля с привлечением ограниченного числа западных (и подконтрольных) специалистов. Перекрывая границы с Западом, Советская Россия на виду у всего мира приступила к невиданному – ускоренному индустриальному росту на основе мобилизации собственных сил.

Первым делом большевики дали народу абсолютно новую идеологию модернизации. Теперь уже не Запад пробуждал к жизни сопредельные континенты, а некие всемирные производительные силы. Теоретически это давало незападным режимам возможность встать в один ряд с лидерами мирового прогресса, если они смогут подчинить себе мировые законы социально-экономического развития.

Действительно новыми были следующие особенности. Во-первых, большевики отошли от оборонительной тактики царской России, заняв наступательную (по всем внешним признакам) позицию в отношении Запада. Во-вторых, великая держава призвала к союзу всех жертв Запада и пролетариев собственно Запада.

Лишь разбитые идеалы, жесткая встряска страны в ходе Первой мировой войны позволили подойти к коммунистической рекультуризации как к чему-то, не противоречащему здравому смыслу. Анархизм населения можно было повернуть к созидательному коллективизму только на фоне трагедии 1914–1917 гг. В марте 1918 г., на низшей точке существования России за 500 лет, Ленин говорил только об одном – о дисциплине и самодисциплине. У него не было иллюзий: «То, что происходит автоматически в политически свободной стране, в России должно быть реализовано сознательно и систематически посредством организации» [52].

Известный философ В.В. Налимов так охарактеризовал сущность большевизма:

«К революции русская интеллигенция готовилась давно. Долго и много спорили о путях ее развития. Спорили, но были едины в одном – верили в успех, в святость задуманного. Верили в народ – в его творческую силу, его безгрешность. Готовы были преклоняться перед ним. Но романтические чаяния не оправдались. В конечном счете только большевики смогли обуздать обезумевшую жестокость. Все остальные партии оказались беспомощными – их позиция была слишком интеллигентной. Не выдержал испытания и традиционный анархизм. Беспомощной оказалась Церковь – а ведь как много говорили о Святой Руси. Центральной проблемой оказался дефицит доброты, терпимости, порядочности» [67].

С этой оценкой большевиков можно согласиться, но не забывая при этом, что именно большевики способствовали возникновению хаоса, стимулировав приказ № 1 по армии (о выборности командного состава), обещая большинству – крестьянам – немедленный раздел земли и т. п.

Эта новая постановка вопроса, в частности, давала российским реформаторам средство мобилизации огромных российских масс для индустриализации, для броска вдогонку индустриальному миру. По сути, это было продолжение дела Петра I, но по форме большевики действовали противоположным образом. Даже столицу перенесли из западнического Петрограда в гораздо «менее западную» Москву и многие одели косоворотки.

Ленин и Запад

Пролетарский интернационализм стал новой верой страны, и он странным образом содержал и антиинтеллектуализм, и ксенофобию. Ленин достаточно ясно понимал необходимость теоретического обоснования взаимоотношений России и Запада, осмысления сталкивающихся культурных тенденций. Лишь в тотальной организации Ленин видел путь для России к успеху в социально-культурном соперничестве. Но еще никогда в истории не было случая успешного противодействия Западу, даже в условиях тотальной централизации и планомерной рекультуризации общества. Революционный антимодернизм следовало повернуть в русло планомерного освоения действительности; из многоликого разноплеменного населения России, с ее недавним феодальным прошлым, – сформировать общество организованных и дисциплинированных производителей.

Надо признать, что Ленин, яростный борец за модернизацию своей страны, непримиримый враг капиталистического Запада, был прежде всего русским патриотом, поглощенным крайними идеями, увидевшим для своей страны выход (и перспективу развития) в социальном восстании на антизападной основе. В русское государственное искусство и русскую социальную мысль Ленин внес идею объединения всех антизападных сил с целью «модернизации без колонизации». Ленин восхищался западной эффективностью и достижениями, но стремился их повторить на основе независимости от Запада. Примитивные эпигоны и слабые последователи Ленина во второй половине XX в. довели идею до абсурда, но в горниле мировой войны, мирового кризиса, ужасов внутризападного конфликта идеи Ленина разделяли далеко не маргиналы, а мощные идейные силы как вне Запада, так и на самом Западе.

Вождь глобального противостояния жертв Запада самому Западу не добился желаемого, но социальный антизападный взрыв стал величайшим за 1000 лет социальным восстанием против Запада. В сущности, большевики пообещали создать такой строй и такое государство, которое превосходило бы западные. Множество чиновников, военных и интеллигентов так или иначе поверили этим обещаниям, питавшим национальную гордость, смягчавшим боль поражения, нейтрализовавшим комплекс неполноценности. Большевики утверждали, что возможно обойти Запад, и это привлекало достаточно многих – такова природа человека.

Ленин создал наиболее авторитетный проект обгона Запада, он был самым убедительным антизападным западником. Не смущаясь наличными обстоятельствами, он талантливо убеждал в возможности исторически обойти лидеров мирового развития. Его теории о союзе страдающего от Запада пролетариата и населения колониальных стран способствовали созданию первой антизападной коалиции на основе Коммунистического Интернационала. Впервые не Запад, а социалистическая Россия была представлена миру как будущее этого мира. Нет сомнения, что в России Ленин победил во многом благодаря этому подходу к будущему – и лестному, и завораживающему.

Ленинизм – первая в мире попытка создать цельную систему взглядов, направленных на то, чтобы материально достичь Запад, а морально превзойти его (совершая исторический рывок с очень низкой стартовой отметки). Эту идеологию должны были понять миллионы, ее упростительство предполагалось изначально.

Великой трагедией для народа России было то, что русские марксисты навязывали ему жесточайшую дисциплину, а не стимулировали естественное для Запада стремление к дисциплине. Очевиден вывод, что проблема рекультуризации – самая сложная в мировом параллельном марше народов. Изменение привычек, обычаев, традиций, веры, обрядов, системы жизненных предпочтений вызывает боль и естественное сопротивление. Но энтузиазм и страх не могут заменить внутреннюю психологическую предрасположенность к культурному освоению окружающего мира. При этом фактор времени действует только частично, а параллельно действует сопротивление (в России это сопротивление через семь десятилетий привело к изгнанию идеологии иста рического прыжка.)

Ленин, вокруг имени и роли которого сегодня ведется столько споров, был патриотом, возмущенным российской отсталостью и осуществлявшим российскую национальную рекультуризацию посредством насилия. Ленинская насильственная модернизация – это и надежда, и трагедия России. Не желать ее мог только непатриот, не видеть ее цены – только догматик (у Ленина вызывало презрение любование мещанским бытом отсталого народа). Ленин был восприимчивым к «правильным» переменам, но его практическая недооценка культурного аспекта (в пользу социального) стоила русскому марксизму живительной укорененности в народе.

Безусловно, Ленин был западником, все его «нормы этики» – сугубо западные. Он вызвал массовую веру в возможности обойти западный мир и сблизиться с ним, достигнув хотя бы примерного равенства. Для вождя большевиков Запад всегда был моделью, германская социал-демократическая мысль – последним словом социальной науки. (Это его качество было особенно заметно в последние месяцы жизни, когда он словно терял веру в бросок России и видел всеобщего «исправителя» мирового неравенства лишь в Западном пролетариате).

Первое ленинское поколение большевиков обладало рядом западных свойств – огромной волей, способностью к организации, безусловной реалистичностью; они понимали творимое, реально оценивали качества населения, втягиваемого в гигантскую стройку нового мира. Внутренняя деградация, якобинское насилие (убиение своих) будут позже, а пока, неожиданно для Запада, на его восточных границах Россия бросила самый серьезный вызов западному всевластию. Русифицированная форма марксизма стала идеологией класса, соревнующегося с Западом, сознательно воспринимающего все западные достижения, сознательно ломающего свой психоэмоциональный стереотип, чтобы не быть закабаленным, как весь прочий мир.

Идеология оказалась сильным инструментом, но она конструировала нереальный мир, искажала реальность, создавала фальшивую картину. Это и была плата за первоначальную эффективность. Стремиться к конкретному, добиваться успехов и при этом насаждать в сознании миллионов искаженный мир было опасно для самого учения, что с полной очевидностью показал крах коммунистического учения в России в 1991 г., когда практически ни один из 20 млн членов КПСС не подал голос в защиту «единственно верного учения». Такова была плата за искажение реальности, за неправедное насилие.