Текст книги "Запад и Россия. История цивилизаций"

Автор книги: Анатолий Уткин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 45 (всего у книги 51 страниц)

Баланс сил вместо мирового доминирования

Никакая сила не может сделать мировое сдерживание вечным, более того – долговременным. Все прежние гегемонии встречали противодействие, в этом отношении исторический опыт достаточно убедителен. Если мировая история дает основания для проведения аналогий, то все тот же спор неизбежен в американском будущем: что лучше – платить постоянно растущую цену за глобальное преобладание или сформировать менее дорогостоящий и более надежный баланс сил в мире?

Внутри США все громче слышны голоса, утверждающие, что в послевоенном мире «можно представить себе очень немного конфликтов, которые подвергают опасности подлинно жизненно важные интересы США» [243]. Односторонность подкосит ресурсы любой страны, даже такой богатой, как США. Ч. Мейнс убеждает, что «без признания ограничений в своих обещаниях и в реализации своей гегемонии Вашингтон доведет страну до банкротства и вызовет народное восстание против бремени Америки в мире» [292]. Такие осторожные стратеги, как С. Хантингтон, опасаются «одиночного плавания», их предпочтительная схема – устойчивый баланс сил в мире [236].

Вперед выходят сторонники построения баланса сил, Без формирования такого баланса Америка будет вынуждена решать задачи, которые ее обескровят. Американские цели должны быть ограниченными; Америка должна «выработать новую концепцию своего места на Западе, своего отношения к прежнему ленинистскому и третьему миру» [248]. Во время последней президентской кампании 1996 г. против одностороннего активизма выступали республиканские претенденты – сенатор Фил Трем, Пэт Бьюкенен, Стив Форбс. Американская внешняя помощь опустилась до уровня 17 млрд долл. – примерно 1 % федерального бюджета.

Р. Стил рекомендует Америке уйти в свое полушарие, укрепить свои позиции на океанских рубежах и действовать по примеру британской «блестящей изоляции» прошлого века. Страна должна залечить внутренние раны, примирить классы, расы, полы.

«Если Америка не желает истощить себя в ходе реализации грандиозных амбиций, она должна восстановить чувство достижимого. Именно в чувстве реализма Соединенные Штаты нуждаются более всего. Нужно отставить политику военного контроля в глобальных масштабах, возвратить региональные проблемы лидерам регионов, отказаться от дорогостоящей зависимости от нефти Персидского залива и приложить все силы для повышения глобальной конкурентоспособности» [353].

Итак, односторонние действия или коалиционная стратегия, единоличное доминирование или поиски баланса сил? Первый подход пока господствует в американском истеблишменте; здесь усиливается страх в отношении возможных последствий ухода, лишения контроля над ключевыми регионами. Логика здесь одна: следует контролировать те страны, которые потенциально способны стать в оппозицию. Претендент республиканцев на пост президента сенатор Доул, выступая с заглавной внешнеполитической речью в Никсоновском центре мира и свободы, обязался поддерживать курс «великой стратегии, последовавшей за 1941 годом», контролировать Европу, тихоокеанское побережье, Персидский залив, обеспечить «свободу морей и торговли». При этом США будут еще более свободны от международных организаций: «С Бобом Доулом в Белом доме ни один американец не будет получать приказы от фельдмаршала Бутроса Бутроса-Гали».

Американский односторонний подход к миру виден и в расширении деятельности миссионеров – епископальной, унитарной, методистской церквей. Одна лишь относительно небольшая Церковь нового ковенанта из беднейшего штата Луизиана открыла в России более пятидесяти церквей [388]. Мощь американского интернационализма покоится на согласии американцев проводить активную внешнюю политику – это главная константа Америки второй половины века. В 1947 г. 68 % американцев поддержали активную роль США в мире; никогда на протяжении последовавших лет доля «активно настроенных» американцев не опускалась ниже 65 %.

Сторонники второго подхода убедительно указывают, что «риск конфликта и возможная уязвимость собственно американской территории по отношению к нападению извне проистекает непосредственно из заокеанских обязательств, диктуемых расширительным определением американских интересов» [274]. Пусть «протовеликие» державы балансируют между собой, Соединенные Штаты смогут закрепить этот баланс – более надежный, чем гегемония, путь защиты американских интересов.

Пусть другие страны расходуют свои ресурсы. США снимут с себя колоссальное бремя, и их внутренняя сила – а не всеобъемлющие полицейские функции – обеспечат место страны в будущем. Политолог Р. Хаас полагает, что Соединенные Штаты могут играть роль «мирового шерифа, но у них всегда за спиной должна стоять группа помощников» [220].

Почему США должны расходовать собственные небесконечные ресурсы для обеспечения безопасности богатых Западной Европы и Японии? Ведь «имперское перенапряжение», пишет, скажем, известный историк П. Кеннеди, «ведет лишь к трате ресурсов, превращению силы в бессилие» [269]. И наиболее весомое приращение силы Америка осуществила не в ходе участия в противостоянии (холодная война обошлась миру в бесполезно потраченные 10 трлн долл.), а в периоды отстояния от заокеанских дел – в начале Первой и Второй мировых войн, в 20-е гг. Контроль над миром – дорогостоящее предприятие. В конечном счете он может дать шанс другим, менее обремененным странам.

* * *

В пике Второй мировой войны гениальный Уолтер Липпман поставил перед американским правительством такую задачу: «Сохраняя значительный запас своей мощи, необходимо привести обязательства нации в соответствие с ее ресурсами». Под воздействием эйфории всемогущества президент Трумэн официально объявил своей целью глобальный контроль — решительный отход от правила Липпмана и, по словам американского теоретика Т. Дрепера, «оригинальную кодификацию Пакс Американа». Сам Липпман видел в глобальной по охвату доктрине Трумэна «токсины идеологического крестового похода, не имеющего границ. Этот поход нельзя контролировать. Предсказать его результаты невозможно» [403].

Дело не только в том, что мировая гегемония дорогостояща, а скорее в том, что такая гегемония неизбежно будет входить в противоречие с будущим; она неизбежно встретит на своем пути противодействие не только самоутверждающегося внешнего мира, но и самих американцев, не готовых платить цену, приемлемую 60 лет назад, но уже менее приемлемую в Корее, неприемлемую во Вьетнаме, Ливане, Сомали. Воинственное самодовольство может привести к отчуждению важнейших союзников, ожесточить противников, довести мощь до перенапряжения.

Геополитическое ослабление России

Дело не только в том, что новая Россия – это лишь половина прежнего Советского Союза. Не менее значимо то, что эта Россия вступила в полосу кризиса – экономического, морального, общественного.

Содружество государств – республик бывшего СССР не создало надежного механизма их взаимодействия, не смогло сохранить хотя бы самых необходимых экономических и этнических связей. Россия могла добиться некоторого экономического прогресса только в дружественном окружении, не разрывая связей с бывшими республиками, находившимися с нею в многовековом родстве. Однако реальной становилась угроза, что пограничные государства могут оказаться враждебными по всему огромному периметру России в результате создания неких союзов, не включающих в себя Россию, формирования особых взаимоотношений некоторых из новых государств с центрами из дальнего зарубежья. При этом Запад не учитывал геополитических интересов России, вследствие чего возникала опасность возрождения тенденции полагаться только на себя.

Кроме того, такие ключевые вопросы, как установление окончательных границ СНГ и степень его интеграции, омрачают перспективы отношений России и Запада. Так, для населения России характерно настолько глубинное неприятие окончательности ее внешних границ, что это уже стало устойчивой чертой национальной психики. Это подтверждает тот факт, что ни одна российская политическая партия национального масштаба не посчитала для себя возможным зафиксировать в своей программе данный момент. Напротив, на выборах 1993 и 1995 г. победили силы, открыто отрицавшие, что нынешние границы России окончательны, и обещавшие предпринять усилия по реинтеграции. Не ясно, можно ли переломить эту тенденцию, которая заметна даже сейчас, когда открытые проявления русского национализма еще маргинальны.

Однако для Запада именно самоограничение России становится сейчас критерием в проверке ее готовности жить «неимперским образом», цивилизованно отпуская прежние республики и не драматизируя факт наличия 25-миллионной русской диаспоры. Нет сомнения, что именно здесь корень грядущего зла. Активизация общего с ближним зарубежьем развития немедленно вызовет реакцию Запада, который увидит в этом откровенный имперский реваншизм. Здесь, а не в экономике, не в идейном споре или прямом военном противостоянии таится опасность восприятия Западом новой идеологии как сигнала необходимости сдерживания экспансии российской державы.

Одной из черт современной ситуации в России является постепенное исчезновение прозападной интеллигенции, чьи симпатия, любовь, почти беспредельная вера в солидарность Запада были основой изменения антиамериканского курса при позднем М.С. Горбачеве и раннем Б.Н. Ельцине. Именно интеллигенция создавала в России гуманистический имидж Запада, она рисковала, вступая в конфликт с властью ради сохранения с ним связей. Сейчас эта интеллигенция отходит от рычагов общенационального влияния. В то же время следование за Западом в развитии рыночных отношений стало ассоциироваться у населения, и в том числе у интеллигенции, с потерей основных социальных завоеваний – в здравоохранении, образовании и т. п. Ныне, в жестких условиях «дикого капитализма», интеллигенция не только нищает в буквальном смысле, но и лишается идеалов, которые делали ее авангардом нации, фактором национального обновления. Вдобавок мечты о едином культурном пространстве, о возможности запросто бывать в Берлине, Париже, Лондоне разбились о «золотой занавес». Реальность оказалась значительно более суровой. Мост между Россией и Западом теряет самое прочное свое основание.

Россия и НАТО

Основополагающий акт об отношениях России с НАТО, подписанный 27 мая 1997 г. в Париже, согласно первоначальному мнению российской стороны, должен быть юридически ограничивающим возможности проведения военных акций НАТО в Восточной Европе. Однако Парижский акт на деле явился политическим документом. И если юридический документ был бы обязателен (требовал бы ратификации парламентами 16 стран Североатлантического блока и России), то политический был просто подписан высшими руководителями стран, и не имеет обязательной силы. В Париже в 1997 г. российская сторона, по существу, удовлетворилась обещанием Запада подписать политический документ, который был повторением предшествующих деклараций НАТО, согласно которым у блока нет «намерений» или «плана» размещать ядерное вооружение на территории новых восточноевропейских членов. На практике это означает следующее: НАТО будет содействовать им без каких-либо юридических ограничений, что означает свободу модернизировать воорркенные силы ее новых членов, строить новые аэродромы, закупать новые боевые самолеты.

Запад отказался обозначить хотя бы умозрительный предел расширению НАТО в восточном направлении, и в соответствии с решением Совета НАТО в Мадриде (1997) сейчас ряды НАТО пополняет лишь первая волна; а на подходе – вторая, а третья уже формируется. По словам госсекретаря США М. Олбрайт, «первые, кто вступит в НАТО, не станут последними» [305].

Невозможно оценить Парижский акт Россия – НАТО 1997 г. рационально и реалистично, если видеть в нем лишь отдельный эпизод, а не часть общей картины. Чтобы ее проанализировать, обратимся к Г. Киссинджеру, признанному мастеру и практики, и теории современной дипломатии. Согласно Киссинджеру, возможны такие состояния системы международных отношений: главенство одной державы, регулирующей общие правила; состояние баланса сил, стабилизирующего систему (двухполюсный мир); хаос.

До перемен 1989–1991 гг. в мире пять десятилетий существовал баланс сил. Крах Востока изменил систему – произошло возвышение Запада во главе с его признанным лидером – США. Российская дипломатия первой половины 90-х гг. в принципе приветствовала эти изменения, желая лишь одного – привилегированного положения страны на европейском Востоке. И Запад, строго говоря, обещал это. Однако слабый курс российской дипломатии А. Козырева, неартикулированность российских национальных интересов, юридическая неоформленность западных обещаний, а также неуспешный курс российских реформ привели к тому, что Запад вскоре «забыл» о своих обещаниях.

Противники ожесточения России

Лидеры западных (прежде всего, американских) русологов бьют тревогу. Патриарх американской политологии Дж. Кеннан, бывший посол США в Москве Дж. Метлок, бывший директор Института Гарримана Р. Аегволд, профессор М. Мандельбаум (в книге которого «Рассвет мира в Европе» дана, возможно, самая обстоятельная оценка текущей ситуации), профессор Ч. Хаус выражают одну мысль: Россия – гордая страна, и не следует пользоваться ее сегодняшней слабостью. Кеннан (чьи телеграммы из Москвы в 1945 г. создали теоретическую базу холодной войны) указал, что расширение НАТО – «величайшая ошибка конца двадцатого века», это ошибочный ответ Запада на представившуюся России (впервые за тысячу лет) возможность проводить политику, основанную на принципах демократии. Бывший председатель объединенного комитета начальников штабов Б. Пауэлл считает, что «самолюбивая страна запомнит обращение с собой, и однажды Россия снова станет ядерной державой с подобающей экономикой».

Советник по науке и технологии Всемирного банка Ч. Уайс пишет в журнале «Форин Полней»:

«Катастрофическое положение в России слишком очевидно, чтобы его можно было игнорировать. Необузданный свободный рынок, не поддерживаемый институционной инфраструктурой, оставил эти новые «страны переходного периода» один на один с широко распространившимися бедностью и отчаянием, громадным числом рабочих, не получающих зарплату, и военных без денежного довольствия, с мафией, контролирующей ключевые секторы экономики, с небольшим, пользующимся дурной славой классом новых богачей, богатство которых базируется главным образом на воровстве и присвоении чужого имущества, и с обедневшими и недовольными военными, неспособными выполнять элементарные функции безопасности. Первая волна энтузиазма в отношении Запада сменилась глубоким недоверием… Ни одна крупная держава, даже находящаяся в стесненных условиях, не будет долго терпеть такое положение. Соединенным Штатам надо ожидать, что Россия вновь соберется с силами и вернет себе по крайней мере часть своей былой мощи, и для нас было бы предпочтительным, чтобы она это сделала при правительстве, достаточно дружественном к Западу. Не в интересах Америки и то, чтобы Россия оставалась внутренне слабой» [195].

Только безответственных оптимистов может не волновать то обстоятельство, что занимающая девятую часть земной суши страна, имеющая тысячи единиц ядерного оружия, складирующая тонны плутония, впала в политическую слабость и экономический беспорядок. Уайс утверждает, что «у Америки меньше оснований опасаться ракет сильного российского правительства, крепко привязанного к мировой экономической и политической системе, чем возможности самоубийственного поведения мрачной, отчаявшейся России… Мир должен меньше бояться «второго Китая», чем «веймарской России» с ядерными ракетами». Почему Америку не пугает вторая по мощности армия мира, живущая сейчас на голодном пайке? Ведь ядерный фактор не потерял свою силу в замерших российских просторах и поиски Москвой нового мирового баланса – не эфемерные воздушные фантазии.

Зададимся вопросом: что произойдет, если звучащие ныне на Западе голоса здравого смысла и трезвого анализа не будут услышаны в эйфории натовской абсорбции малых и средних стран, составлявших в последние годы своего рода «прокладку» между военной организацией Запада и переживающей «смутное время» Россией? Разумеется, многое будет зависеть от внутренней консолидации в России, реальности реформ, укрепления механизмов гражданского общества, возрождения национальной воли. Но, по нашему мнению, произойдет переход России из киссинджеровской системы международных отношений первого типа, где в качестве компенсации за переход к однополюсному миру – под крышу Запада ожидалась ускоренная модернизация, ко второй, предполагающей некое глобальное восстановление баланса за счет превращения России в новый полюс силы.

Если история дипломатии чему-то учит, то прежде всего тому, что опасно загонять великую державу в угол, сообщать ей ощущение несправедливости содеянного, субъективное чувство унижения. Об этом свидетельствуют, к примеру, итоги Первой и Второй мировых войн. Победители в Первой мировой войне оставили побежденных униженными и оскорбленными – и пожали бурю. Во втором случае США реализовали план Маршала и получили в лице побежденных (и всей Западной Европы) надежных союзников.

Готов ли Запад повторить план Маршалла 50 лет спустя, если он предлагал помощь (по плану Маршалла) Сталину? Итогом помощи Запада новой, демократической России, обеспечивающей кооперацию со странами – членами СНГ и прежними многочисленными экономическими партнерами по СЭВ, могла быть растущая, благодарная страна, а не озлобленный гигант, напичканный ядерным оружием.

Жесткая позиция Запада

Весьма серьезное разочарование России в трансокеанском союзе, может быть, обусловлено тем, что Россия «слишком много требует» – помощи ее демократии, незрелому рыночному хозяйству, новым структурам, приближающимся к западным. Стоит напомнить, что США, Запад в целом никогда не обещали такой помощи. Поэтому Запад вправе просто наблюдать за неудачами российских реформ. Но при этом Запад во главе с США должен быть готов платить за последствия.

У бедных есть только одно оружие против безразличия богатых – они объединяются. В XX в., возможно, самый убедительный пример такого объединения дала Россия, когда после военного поражения и практического распада в 1917 г. большевики провозгласили Россию, по существу, родиной всех бедняков. Это создало угрозу Западу, которая по масштабам переросла все прежние угрозы.

Повторение социал-дарвинистского подхода, предоставляющего Россию собственной судьбе, сегодня возможно только при исторической амнезии США. Тяжесть собственных проблем, основная масса которых появилась вследствие незрелой модернизации, может сделать Россию страной третьего мира, имеющей один известный багаж – сверхвооруженность. Если Запад в данном случае не будет следовать принципу солидарности в отношениях с Россией, стремящейся освоить общие ценности и единые цивилизационные принципы, то плата за пренебрежение бедами России может оказаться для Запада более чем высокой. Основы поддержки и симпатии к западной цивилизации в очередной раз будут искоренены в России, ксенофобия и социальное мщение победят в стране с тысячами ядерных боеголовок. В результате третий мир получит озлобленного, решительного и готового на жертвы партнера. Нетрудно предсказать, что при этом ожидает мир: новое средневековье, теперь рке ядерное. Оставить Россию конца 90-х гг. один на один со своими проблемами недальновидно по любым меркам.

Но если Россия будет только сетовать на допущенную в отношении к ней несправедливость, на несовершенство мира, на жесткость решений, принятых без ее участия (например, относительно расширения НАТО, Боснии или Косово), то она останется один на один со своей эмоциональной травмой. Следует понять, что эволюция американской политики произошла не из-за антирусских настроений Вашингтона, а в очень большой степени из-за того, что Россия не сумела ясно выразить собственные интересы, не сумела показать себя стабильным партнером, и активность российской дипломатии неожиданно сменялась штилем, необъяснимыми угрозами прибалтам, туркам и др. Для корабля российского государства сейчас особенно важны верный колшас и карта, определенный курс и четко намеченные цели. Только тогда Россия может предъявить претензии к тем, кто блокирует ее движение, отказывает в содействии.

Холодный практицизм Запада вызвал подлинно общенациональное ощущение, что политический смерч рубежа 80—90-х гг. был по-разному воспринят в России и на Западе. Перед Россией встал вопрос о мотивах Запада, и попытка ответить на этот вопрос показала, что существуют две противоположные позиции – «новое мышление» и «новое старое мышление».