Текст книги "Запад и Россия. История цивилизаций"

Автор книги: Анатолий Уткин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 51 страниц)

Символы и жесткий реализм

Наверное, первой встречей на высшем уровне, в которой участвовал правитель России, был визит царя Петра Великого в Париж. Устав от придворных суесловий, известный своей непосредственностью царь неожиданно нарушил всякий этикет и, встав на четвереньки, предложил семилетнему Людовику XV покататься, сидя на царской спине. Жест Петра имел успех, это было ново и пикантно.

Оригинальность постепенно утрачивалась романовской династией. Визит австрийского императора Иосифа к императрице Екатерине II запомнился разве что поведением фаворита Потемкина, по ночам перегонявшего тучные стада скота вдоль берега Днепра, по которому на корабле перемещался российско-австрийский саммит. Придворные ежедневно узнавали вчерашних коров, что привело к неологизму «потемкинские деревни». Но Екатерина, урожденная германская княгиня, чувствовала себя с австрийцем на равной ноге. Это продолжалось до последнего императора Николая, чьи венценосные родственники правили миром из Лондона и Берлина. Встречи Николая II с лидерами Запада не таили в себе никакого культурного шока, это были беседы людей одной культуры, одинакового менталитета, совместного психического склада.

Совсем другими стали саммиты (встречи) Восток – Запад, когда первую сторону возглавили восточноевропейские автохтоны – от Сталина до Ельцина. Теперь уже обе стороны представляли носители безусловно различных культурно-цивилизационных парадигм.

Уникальная личность – многолетний премьер Сингапура Ли Куан Ю, получивший образование на Западе и знавший как западную, так и восточную манеру ведения переговоров, однажды постарался помочь растущему числу восточных и западных бизнесменов, испытывающих фрустрацию от взаимных контактов. В журнальной статье глава единственного на Востоке социал-демократического правительства обрисовал две манеры ведения переговоров. Западный бизнесмен, направляясь для заключения сделки с восточными партнерами, берет с собой лучшего адвоката, досье с информацией, свод законов и портативный компьютер. Его интересует детальная проработка вопроса, аргументы за и против, соответствия положений соглашения действующему законодательству, устранение неожиданности, четкий и ясный характер соглашения – компромисс, в котором обе стороны от чего-то отказываются и что-то приобретают.

Когда в Европу или Америку отправляется восточный бизнесмен, он берет с собой лучшую секретаршу и чековую книжку. Несколько дней он проводит вместе с потенциальным партнером, стремясь сделать встречу максимально непринужденной. Получив впечатление, что он установил личный (эмоциональный) контакт, представитель восточного мира стремится «заглянуть в глаза» будущему партнеру, и, буквально не глядя в текст (ему важен персональный контакт, а не сухое законопослушное крючкотворттю), подписывает текст соглашения.

Встречи на высшем уровне лидеров России и Запада отражали (и отражают) межцивилизационные различия. То, что так важно представителю Запада: анализ, четкая фиксация договоренностей, компромисс – кажется неважным представителю не-Запада. Последний ценит эмоциональные узы, общий тон, взгляд, честное слово, тост, характер приема, цвета флагов, форму одежды – словом, все символические атрибуты. Анализ и скрупулезность лежат в одной плоскости, эмоции и лояльность – в другой. Не противодействуя друг другу, они помогают добиться договоренности на начальном этапе, но впоследствии то, что важно одной стороне, оказывается абсолютно неважным для другой, следствием чего является непонимание, эскалирую-щее к растерянности, озлобленности, взаимным обвинениям.

Это подтверждает новейшая история.

Первая встреча Востока и Запада на высшем уровне в Новейшее время произошла в Тегеране в ноябре 1943 г. Сталин использовал все доступные ему средства дипломатии, чтобы установить дружественные узы. По его приглашению президент США Ф. Рузвельт поселился в резиденции на территории советского посольства в Тегеране; жестом доброй воли было обещание Сталина вступить в войну с Японией через два-три месяца после окончания войны в Европе. Но и в Тегеране, и позднее в Ялте и Потсдаме задача изучать стратегические карты поручалась помощникам. Это Черчилль, а не Сталин скрупулезно (в процентах!) обозначил будущие зоны влияния СССР и Запада в странах Восточной Европы. Сталин лишь мельком взглянул на листок с цифрами и кивнул в знак согласия. Однако его слово было надежно: Греция действительно не получила помощи из Москвы, советские войска были выведены из Ирана. Но его обидела несогласованная остановка поставок по ленд-лизу. Для Г. Трумэна здесь не было проблемы: в статуте о порядке ленд-лиза говорилось, что помощь оказывается лишь в военное время, которое для СССР прекратилось 9 мая.

Импульсивный автохтон Н.С. Хрущев шел тем же путем символов и жестов, так как иного, разумеется, и не знал. Для Запада были полной неожиданностью вывод советских войск из Финляндии и Китая, объединение Австрии, сокращение численности вооруженных сил на 120 000 человек. Все попытки рационализации поведения советского руководства ничего не дали, пришлось западному истеблишменту воспринимать поведение Москвы как данность. Но когда Хрущев попытался нарушить статус-кво, ввезя ядерное оружие в западное полушарие без предварительных согласований с Западом, с его стороны понадобилась угроза ядерной войны, что и разрешило Карибский кризис. Еще раз отметим: два мира – два подхода. Хрущеву были важны полет шпиона Пауэрса накануне встречи на высшем уровне в Париже, молчание Дж. Кеннеди в Вене (1961), личные письма к нему Кеннеди в декабре 1962 г. – именно они привели Хрущева к обещанию вывезти с Кубы советские ракеты. Но он не приравнял советские ракеты на Кубе и американские в Турции, хотя такое рассуждение сразу же могло перевести спор в рациональное русло. В то же время Кеннеди не нужно было даже убеждать: следуя своей западной логике, он вывел ракеты с турецкой территории.

Борьба символизма и анализа была продолжена в годы автохтона Л.И. Брежнева. Например, в Сан-Клементе, вручив со слезами на глазах (по свидетельству самих Р. Никсона и Г. Киссинджера) подарки, он предложил президенту Никсону радикально решить китайский вопрос с юга и с севера. Визиты западных руководителей в Россию вспоминаются им по выездам в Завидово, посещению грота в Крыму, обмене катера на автомобиль… Но мало кто вспоминает о проведенном во время встречи анализе мирового соотношения сил, аргументах за или против той или иной стратегической системы. Переговоры экспертов в Министерстве иностранных дел в Москве велись своеобразно (если оценивать их с позиций Запада): выслушав (и передав «наверх») аргументы западных коллег, эксперты советской стороны напряженно ждали телефонного звонка. Именно он доносил согласие (или несогласие – если символы не обнадеживали) советской стороны.

Историографический анализ переговоров по ядерным или обычным вооружениям между Востоком и Западом дает совершенно другую картину, чем в книгах С. Тэлбота о переговорах по СНГ, где все логично, драматично и рационально. Западный ум не терпит хаоса, он видит во всем классическую битву аргументов и компромиссную развязку. В российской жизни продолжалась битва между сердцем и умом, между чувством и разумом, между символом и анализом, когда ключевое слово – «обещание». Для российской стороны самое важное – обещание, данное в конфиденциальной обстановке. Оно создает столь ценимую «тайную дружбу», невидимое другим взаимное понимание, человеческое общение, которое может нарушить логику всех уже сложившихся взаимосвязей, когда путают личное с государственным, вносят элемент эмоциональной неопределенности в строгий часовой механизм защиты государственных интересов.

Показателен пример, о котором пишет в своих мемуарах посол А.ф. Добрынин. Он касается позиции министра обороны СССР Д.Ф. Устинова, в чьем здравом смысле, осведомленности, энергии, уме и деловых качествах, пожалуй, никто не сомневался. Во время советско-американской встречи на высшем уровне в Вене министрам обороны – Устинову и Брауну – было предложено встретиться отдельно для профессионального обсуждения проблем разоружения. Маршал Устинов возвратился в советскую резиденцию довольно быстро и обратился к Брежневу со словами: «Я не могу себе представить, как Громыко и Добрынин выносят переговоры с американцами. Я пытался подойти к Брауну со всех сторон, говорил ему о перспективах, перечислял наши уступки. Но он был очень скованным и ничего не обещал в ответ. С меня достаточно». [184].

Сложности понимания

Отказ обещать что-либо воспринимался советской стороной как нежелание обсудить проблему серьезно. Но для западной стороны призыв обещать что-то не отвечал рациональной манере ведения переговоров. (Речь не идет о том, чтобы определить, чей подход лучше. Важно отметить сам факт: «что мило сердцу твоему, то может быть уму постыло». И наоборот.) Горбачев, такой универсалист и западник в заоблачном мире идей («новое мышление для нашей страны и для всего мира»), на бренной земле был партийным функционером из провинции, которому символы были нужны не менее, чем его предшественникам в Кремле. На своей первой встрече с вице-президентом Дж. Бушем и государственным секретарем Дж. Шульцем Горбачев говорил не о национальных интересах своей страны. Оказывается, он видел свою задачу в том, чтобы «помочь всем странам». Широким жестом он пообещал американским руководителям не требовать обратно Аляску и Сан-Франциско [346].

Показательно и то, какими информационными источниками об администрации Рейгана пользовался Горбачев. Он и не пытался скрыть эти источники. С торжествующим видом он заявил пораженному Шульцу, что знает все его идеи и показал стандартный политологический сборник «Соединенные Штаты в 1980-е гг.», созданный группой консервативных специалистов Гуверовского института, которые никогда не мечтали, что их труд будет назван ключом к идейному кредо республиканской администрации Рейгана. При первой же встрече с Шульцем Горбачев заявил: «Вы думаете, что находитесь впереди нас в технологии и сможете воспользоваться своим превосходством против Советского Союза? Это иллюзии…». «Я обеспокоен, – пишет Шульц, – насколько невежественны или дезинформированы Горбачев и Шеварднадзе» [346]. Э.А. Шеварднадзе, приехав первый раз в Вашингтон, не нашел ничего лучшего, чем обвинить правительство США в травле черных и дискриминации женщин, хотя именно в этот момент за столом переговоров сидели заместитель госсекретаря Роз Риджуэй и председатель Комитета начальников штабов темнокожий генерал Колин Пауэл.

Интересно мнение Шульца и других американских функционеров о российских лидерах. «Он (Горбачев) складывал подарки у наших ног – уступка за уступкой», – пишет тот же Шульц [346]. Но Шульц не благодарит за эти уступки, а отмечает, что они – «результат нашего (т. е. американского. – А.У.) пятилетнего давления на них» [346]. На слова Горбачева, что «американская политика заключается в выколачивании-максимума уступок», Шульц с улыбкой отвечал: «Я утру вам слезы» [130]. Конгрессмен Э. Марки оценил согласие СССР уничтожить свои ракеты средней дальности как «лучшее, что русские предложили нам со времен продажи Аляски». (Стоит напомнить, что и Аляска была продана так же: госсекретарь Сьюард от волнения не спал всю ночь, а посол России, нисколько не волнуясь, зашел за деньгами в госдепартамент.)

Встретившись в первый раз с новым госсекретарем Дж. Бейкером (март 1989 г.), Шеварднадзе высказал ему, довольно чопорному новому главе американской дипломатии, свое кредо о «важности личных контактов. Они очень важны для создания атмосферы доверия, если не подлинной дружбы, которая облегчает обсуждение даже самых сложных вопросов» [130]. Познакомившись ближе с Шеварднадзе и его семьей, государственный секретарь Бейкер был поражен тем, что министр великой страны более всего думает о своей закавказской родине, не скрывая этого от своих важнейших контрпартнеров. Шульц тоже многократно обыгрывал эту тему и однажды лично исполнил популярную американскую мелодию «Джорджия в моих думах» советскому министру, тронутому сопоставлением «двух Джорджий».

Нащупав чувствительную струну советского министра, американский госсекретарь лично выбрал для него подарки – сначала часы, затем кресло с символом госдепартамента США. Нужно ли удивляться тому, что «благодарный» Шеварднадзе в тот момент, когда советская делегация отстаивала свой вариант решения афганской проблемы, по секрету сообщил госсекретарю об уже принятом на Политбюро решении о выводе советских войск из Афганистана 20 марта 1988 г.? «В самых сильных, эмоциональных выражениях он (Шеварднадзе. – А.У.) напомнил нам, что Советы сделали все, что мы просили» [346]. Но, по мнению госсекретаря Шульца, «Соединенные Штаты укрепили свою военную мощь и экономическое могущество, они вернули уверенность в себя; наш президент получил народный мандат на активное лидерство. Советы, по контрасту, стоят перед лицом глубоких структурных трудностей и окружены беспокойными союзниками; их дипломатия перешла в оборону» [345].

Готовность удружить своим американским коллегам сказывалась даже в мелочах. Например, во время часового ленча советской и американской делегаций на берегу Байкала 1 августа 1990 г. подавалась смена из восьми (!) блюд. Для полета в Москву Шеварднадзе предоставил американским дипломатам свой самолет. Аналога этому не было на американской территории.

Американская сторона не предлагала вечной дружбы. Позиция администрации президента Буша формировалась в течение четырех месяцев (февраль – май 1989 г.). Известные советологи из различных идейных лагерей излагали Бушу свои взгляды относительно того, что такое «перестройка» – временная «передышка» или «переход» – фундаментальное изменение. Сделав выбор, команда Буш – Бейкер начала подготавливать новые возможности.

Начиная осуществление своего курса, американские руководители постарались составить собственное впечатление о своих советских партнерах. В контактах с Бушем и Бейкером Горбачева очень беспокоило выражение «западные ценности», которое свидетельствовало о том, что бывают ценности, к которым он не приобщен. Горбачев был счастлив, когда президент Буш предложил впредь употреблять выражение «демократические ценности» [130]. Бейкер был поражен неистребимой любовью Горбачева к метафорам – он то рисовал ледокол, то яблоко, которое скоро упадет (СССР глазами американцев), то «заглядывал за горизонт». «Бременами такая манера, – пишет Бейкер, – выводила меня из себя» [130]. Но самое большое удивление госсекретаря вызвало сделанное как бы между прочим заявление о том, что СССР выводит из Восточной Европы 500 единиц ядерного оружия. Заявление было сделано внезапно, чтобы поразить, чтобы видели русскую щедрость – без мелочного обсуждения и жалкого торга. Однако американец немедленно зафиксировал уступку и здесь же, в Кремле, начал самый что ни есть торг с целью максимально сократить советский арсенал. Никаких благодарностей, никаких «ты мне – я тебе».

Совершенно неправдоподобными кажутся теперь идеи, которые излагал советский министр иностранных дел Бейкеру: «Представим себе, что механизм сотрудничества между Восточной Европой и Советским Союзом рухнул. Это будет означать анархию. Однако двусторонние экономические отношения не могут исчезнуть в одночасье; чтобы их заменить, потребуется 10–15 лет» [130]. В Белом доме Шеварднадзе приятно удивляет президента Буша: «Мы больше не будем слать оружие в Никарагуа» [130]. В Вайоминге Шеварднадзе внезапно (и, как всегда, без «малейшего торга») согласился с Бейкером и перешел на американскую позицию, состоящую в том, что запускаемые с морских кораблей крылатые ракеты не должны подпадать под действие Договора СНВ-1. Заканчивая рыбалку в Вайоминге, Бейкер подарил Шеварднадзе ковбойские сапоги, а член Политбюро ЦК КПСС достал свой подарок – икону с изображением Христа, просвещающего народы. Весьма значимые символы.

Президент Буш 20 февраля 1990 г. писал канцлеру ФРГ Г. Колю относительно воссоединения Германии: «У нас появились шансы выиграть эту игру, но нужно вести дело умно». Запад действительно выиграл эту игру.

В мае 1990 г. президент Горбачев во время государственного визита в ответ на предложение президента Буша: «Соединенные Штаты выступают за членство Германии в НАТО. Однако, если Германия предпочтет другой выбор, мы будем его уважать», ответил: «Я согласен» [130]. Некоторые его помощники были буквально шокированы согласием Горбачева на вступление объединенной Германии в НАТО. Типичным для автохтона было поведение Горбачева накануне воссоединения Германии, возможно, важнейшего решения его как лидера своей страны. Он повез канцлера Г. Коля в родной Ставрополь, провел его по самым дорогим его сердцу улицам, вылетел вертолетом в маленькую горную резиденцию, говорил о своем детстве и сокровенном, но не затронул ни будущего Европы, ни будущего Варшавского договора. Ему, как и его предшественникам, было важно «заглянуть в глаза», получить моральный кредит, удостовериться.

На съезде КПСС Горбачев и его команда подверглись весьма жесткой критике по германскому вопросу. Буш, чтобы помочь своему «другу» Шеварднадзе, послал ему проект резолюции НАТО по изменению обстановки в Европе – набор мягких слов. Шеварднадзе поблагодарил: «Без этой декларации для нас было бы очень трудно принять решения по Германии… Если вы сравните то, что мы говорили прежде и теперь, то это как день и ночь» [130].

Сразу же после августовских событий 1991 г. глава американской дипломатической службы сказал Президенту СССР: «Время разговоров ушло. Мы (курсив мой. – А.У.) нуждаемся в действиях. У вас сейчас большие возможности для действий… Важно действовать решительно» [130].

Итоги «дружбы»

В ноябре 1991 г. Горбачев решил снова назначить Шеварднадзе министром иностранных дел. Согласно выводам американских аналитиков, цель этого назначения состояла в том, чтобы заставить США «играть более активную роль в сохранении Союза». Но по мысли Бейкера: «…наша цель – защищать собственные интересы» [130]. «У нас не было никакого интереса продлевать жизнь Советского Союза, – пишет он. – Но мои встречи убедили меня, что никто и не собирается оживлять тело коммунизма… У нас был явственный интерес в определении вида и поведения стран-наследников. Дипломатическое признание было самой большой «морковкой», которую мы могли использовать, и я хотел максимально укрепить этот рычаг» [130].

Особенно нелепой казалась задача «помочь в сохранении Союза» министру обороны США Р. Чейни. «Дик хотел развала Советского Союза, он видел в Украине ключ к этому и полагал, что, если Америка поспешит с признанием, украинское руководство будет более настроено в пользу положительных отношений с нами» [130]. Но всего за пять дней до украинского референдума о независимости Шеварднадзе убеждал Бейкера, что «у центра есть мощные рычаги воздействия на республики» [130]. Это говорило уже о полной политической слепоте, которой был подвержен и Горбачев – за день до референдума в своей обычной манере магического оптимизма он убеждал Буша, что при любом исходе голосования Союз будет сохранен. Разумеется, донесения американского посла Страуса были бесконечно далеки от этого вывода.

Даже накануне Беловежских соглашений (о которых Ельцин сообщил президенту Бушу раньше, чем Горбачеву) Горбачев утверждал, что госсекретарь Бейкер «слишком поспешил сказать: «Советского Союза больше не существует». Ситуация быстро меняется. Мы пытаемся навести порядок, а Соединенным Штатам кажется, что они уже все знают! Я не думаю, что это лояльно» [130]. Позже Шеварднадзе признался: «Когда мы с Горбачевым начинали, мы полагали, что государство, в котором мы жили, не могло выстоять. Но у нас не было ни расписания действий, ни повестки дня… Нашей ошибкой было то, что мы не действовали постепенно и не установили ясно очерченных сроков. Во-вторых, мы не понимали наших людей – этнической и национальной лояльности. Мы недооценили национализм» [130].

Устроители Содружества Независимых Государств с их непониманием будущего этого образования вызывали у американцев шок. «Вы говорите, что предусматриваете создание центрального военного командования, – А спросил Бейкер российского министра иностранных дел А. Козырева, – но кто будет контролировать отдельные части на отдельных территориях?» По словам Бейкера, этот вопрос привел Козырева в замешательство. Это разозлило госсекретаря: «Мы что, должны проводить десять раундов дискуссий?» Затем, будучи в гостях у Шеварднадзе, глава американской дипломатии жаловался: «Я обеспокоен тем, что члены нового Содружества не знают, что делают» [130].

Президент Б.Н. Ельцин смотрел в будущее с надеждой, что военная система Содружества «сольется» с НАТО: «Важной частью безопасности России является вступление в ассоциацию с единственным военным союзом в Европе». Российский президент объяснил Бейкеру, как работают системы запуска стратегических сил: «Руководители Украины, Казахстана и Белоруссии не понимают, как все это работает» [130].

Через 30 минут в том же кабинете Горбачев к вящему изумлению Бейкера объявил, что «процесс еще не закончен». Это прозвучало так неубедительно, что госсекретарь стал доставать веламинт и, видя взгляды Горбачева и Шеварднадзе, дал и им по таблетке. Пожалуй, это было единственное, что они могли получить от американской дипломатии.

Бейкер не верил в долгожительство СНГ, но полагал, что Содружество будет способствовать разрешению локальных конфликтов. На встречах государственного секретаря Бейкера с лидерами России, Украины, Белоруссии, Казахстана «одна тема была постоянной: интенсивное желание удовлетворить Соединенные Штаты». По утверждению Бейкера, «…они жаждут нашей помощи. Наша помощь может быть использована для определения направления того, что они делают».

Эмоциональный натиск Востока не производил ни малейшего впечатления на западных собеседников. Об этом свидетельствует сравнение мемуаров, с одной стороны, государственных секретарей США Шульца и Бейкера, а с другой – Горбачева и Ельцина. Читая их, можно усомниться, что их авторы вспоминают об одном и том же событии. Если Шульц и Бейкер удивляются спешке Шеварднадзе и Горбачева и проводят собственный анализ советских намерений, то Шеварднадзе и Горбачев придают огромное значение рыбалке в Вайоминге, горячим речам заполночь, обмену авторучками при подписании договоров. Как сказал Р. Киплинг, Запад есть Запад, а Восток есть Восток, и им не сойтись никогда.

Рассмотрим отношение России и Запада к самой острой проблеме второй половины 90-х гг. – расширению НАТО на восток. На месте русских любой западный юрист вспомнил бы о Парижской хартии 1990 г., о твердом обещании Североатлантического союза «не воспользоваться ситуацией ослабления Востока» (копенгагенская сессия Совета НАТО 1991 г.). Современные российские руководители словно не придавали никакого значения этой хартии, забыли о ней, но хорошо помнили, что в ответ на самый щедрый жест Горбачева, давшего в ноябре 1990 г. обещание уничтожить десятки тысяч российских танков, Запад всего через четыре года решил разместить свои танки на польской границе. В 1995 г. (пятидесятилетие Победы) руководство России беспокоилось совсем о другом – посетит ли Президент США Красную площадь и Поклонную гору, будет ли возможность у российского руководства приехать на очередную встречу глав «большой семерки» и превратить «семерку» в «восьмерку». В апреле 1996 г. лидерам из «большой семерки», приехавшим в Москву на конференцию по ядерным проблемам, с огромной гордостью показывались обновленные залы Кремля, но в то же время протокол конференции российский Президент подписал истинно по-русски, не глядя, и, кроме того, пообещал заручиться подписью китайского руководства, так как он отправлялся в Пекин. Ни в одном действии не просматривается понимание национальных интересов, за которые надо сражаться без неистребимого символизма, очень твердо, не прибегая к приемам проникновения в западную душу.

Важно определить грань между угаром символизма и хмурой реальностью дня, следующего за праздником дружбы. Мы – заложники своего прошлого, своей истории, своей памяти, своей литературы, своей цивилизации. Мы никогда (в обозримое время) не будем западными людьми. И, осознав это, постараемся не забыть лучшее в нас – искренность, простоту, широту взгляда, откровенность, желание подняться над прозой жизни – все, что часто уводит нас от плоской рациональности. Но ничто, кроме упорной головной работы, не позволит нам войти в технологический мир, конструируемый ныне Западом.