Текст книги "Запад и Россия. История цивилизаций"

Автор книги: Анатолий Уткин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 49 (всего у книги 51 страниц)

Цивилизации современного мира

Западная цивилизация. Запад недолго испытывал эйфорию победы в холодной войне, в войне в Персидском заливе, Сомали, Югославии. Последующие события активизировали внутренние интеграционные тенденции. Так, после краха коммунизма ответом на враждебность внешнего мира стало по одну сторону Атлантики создание Североамериканской ассоциация свободной торговли, по другую – программа интенсивной и экстенсивной эволюции Европейского союза. В состав ЕС вошли еще четыре европейские страны (Швеция, Финляндия, Швейцария и Австрия), началось активное укрепление рубежей группировки – Шенгенские соглашения довольно резко ограничили доступ в ЕС; береговая охрана США не допускает в страну гаитян, кубинцев, китайцев и прочих. В ряде стран были приняты законы, ограничивающие въезд представителей Африки, Азии, Восточной Европы и Латинской Америки. Официальная мотивировка принятия таких законов наиболее прозрачно звучит в британском законодательстве: «С целью избежать ситуации культурного противостояния». Такая формулировка кардинально отличается от принимавшихся раньше: тогда речь шла, с одной стороны, об идеологии, враждебных режимах, экономических соображениях, а с другой – об экуменических ценностях, глобальном альтруизме А. Швейцера и матери Терезы.

Сегодня на Западе открыто обсуждается вопрос, когда начался упадок региона. Если в 1920 г. Запад осуществлял контроль над половиной земной поверхности – 25,5 млн кв. миль из 52,5 млн общей площади суши, то к 1993 г. зона контроля сократилась до 12,7 млн кв. миль (собственно западноевропейский регион плюс Северная Америка, Австралия и Новая Зеландия). Сейчас население Запада составляет примерно 13 % мирового и по прогнозам уменьшится до 10 % в 2025 г. (уступая по численности китайской, индуистской и исламской цивилизациям).

Примерно 100 лет доля Запада составляла около двух третей мирового промышленного производства. Пик пришелся на 1928 г. – 84,2 %. В дальнейшем доля Запада в мировом промышленном производстве упала до 64,1 % в 1950 г. и до 48,8 % в 1992 г. К 2015 г. доля Запада в мировом ВВП понизится примерно до 30 %. Если в 1900 г. армии Запада насчитывали 44 % военнослужащих мира, в 1991 г. – 21 %, то к 2025 г. предположительно – лишь 10 % [21]. Но самое главное – качественные изменения – более медленный темп роста, значительное уменьшение уровня сбережений, истощение потока инвестиций, низкий показатель роста населения, постоянный рост расходов на индивидуальное потребление, гедонистические тенденции в ущерб трудовой этике.

В качестве причин начавшегося упадка Запада указывают на следующие моральные соображения: ослабление семейных связей, рост количества разводов и количества семей с единственным родителем, ранний сексуальный опыт; отказ граждан от участия в добровольных объединениях и связанных с этим участием обязательств; ослабление природного трудолюбия, той трудовой этики, на которой строилась мощь нации; распространение антисоциального, криминального поведения, наркомании, разгул насилия; падение авторитета образования, престижа ученых и преподавателей.

Перестает работать прежняя схема, когда трудолюбивые иммигранты стремятся к максимально быстрой ассимиляции. Общество начинает терять единство. Проповедь многокультурности попросту маскирует общественный раскол. Сторонники многокультурности, по мнению А. Шлесинджера, «являются очень часто этноцентрическими сепаратистами, которые в западном наследии не видят ничего, кроме преступлений» [335].

Подмена прав индивидуума правами групп будет означать ослабление западной цивилизации, нанесет ей первый удар. Вторым по значимости ударом мог бы быть раскол Запада на североамериканскую и западноевропейскую части. Третья опасность для Запада – упорно верить в свою всемирную универсальность и навязывать эту веру по всем направлениям. Западная цивилизация, повторим еще раз, ценна и сильна не тем, что она универсальна, а тем, что она уникальна.

Латиноамериканская цивилизация – явно отошедшая от Запада и ныне самостоятельная ветвь с хрупкими демократическими традициями, с корпоративной мистической культурой (отсутствующей на Западе), с католицизмом без признаков идей Реформации, влиянием местной культуры (истребленной в Северной Америке), чрезвычайно своеобразной литературой и культурой в целом. Лидер – Бразилия – активно осуществляет охрану своей индустрии от импорта. Складывается впечатление, что эта цивилизация смирилась с ролью своеобразного «подвала» Запада, со своей отсталостью, так наглядно продемонстрированной в войне на Фолклендских островах и, разумеется, на мировых рынках. Эта цивилизация питает слабые надежды на расширение НАФТА на юг, активно маневрирует, привлекая японские и западные капиталы, ищет монокультуры, по существу, обреченно соглашаясь на роль фактически младшего (о чем свидетельствует такой показатель, как доля ВНП на душу населения) партнера Запада. В начале XX в. к латиноамериканской цивилизации относились 3,2 % населения, в 1995 г. – 9,3 %. По прогнозу, в 2025 г. в ареале латиноамериканской цивилизации будет жить 9,2 % населения мира. Производство этих стран в 1950 г. составляло 5,6 % мирового, а в 1992 г. – 8,3 %. Воинский состав армий латиноамериканских стран в 1991 г. достиг 6,3 % общемирового.

Восточноевропейская цивилизация, происходящая от византийской (где Россия мечется в поисках своего места), после крушения коммунизма достаточно быстро обнаружила, что коммунизм не был единственной преградой на ее пути в направлении Запада. Православие, коллективизм, иная трудовая этика, отсутствие организации, иной исторический опыт, отличный от западного менталитет, различие взглядов элиты и народных масс – это и многое другое препятствует построению рационального капитализма в нерациональном обществе, формированию свободного рынка в атмосфере вакуума власти и созданию очага трудолюбия в условиях отторжения конкурентной этики. Сейчас государства восточноевропейского цивилизационного кода ищут пути выживания, ощущая цивилизационную общность судеб. В 1900 г. к православной цивилизации относилось 8,5 % населения Земли, в 1995 г. – 6,1 %, в 2025 г. (прогноз) – 4,9 %. В 1980 г. страны православного ареала производили 16,4 % мирового валового продукта; эта доля в 1992 г. упала до 6,2 %. Вооруженные силы данного региона составили в начале 90-х гг. около 15 % военнослужащих в мире.

Исламская цивилизация, родившаяся в VII в. на аравийских торговых путях, охватила огромный регион мира – от Атлантики до Юго-Восточной Азии. Здесь достаточно легко выявляются турецкая, арабская, малайская культуры, но присутствует и объединяющий стержень. Исламская цивилизация продемонстрировала внутреннюю солидарность (исключения хорошо известны), превращая одновременно внешние границы своего мира на Ближнем Востоке (Палестина, Голаны), в Европе (Босния, Чечня), Азии (Пенджаб и Халтистан), в Африке (юг Судана и Нигерии) в подлинные фронты 90-х гг. В 1900 г. численность мусульман в мире составляла 4,2 % всего населения, в 1995 г. – 15,9 %, в 2025 г. (прогноз) – 19,2 %. Их доля в промышленном производстве мира тоже растет – с 2,9 % в 1950 г. до 11 % в 1992 г. Армии мусульманских стран насчитывают 20 % военнослужащих мира.

Индуистская цивилизация, возникшая не менее 4 тыс. лет назад, обратилась к собственному фундаментализму в ходе кровавых столкновений с мусульманами. Буквально на наших глазах Дели – столица едва ли не космополитического Индийского национального конгресса – превращается в воинственный лагерь индуизма, готовый противостоять буддизму на юге и востоке, исламу – на севере и западе. При этом ни отсутствие единого языка, ни разница в экономическом развитии регионов Индии не раздробили страну, поскольку сохранению единства способствовали цивилизационные факторы – религия, народные традиции, общая история. Индуизм оказался «более чем религия или социальная система, он стал подлинной основой индийской цивилизации» [144]. Фундаментализм индусов проявился в довольно неожиданной интенсификации их воинственности, разработке и модернизации религиозного учения, мобилизации населения страны, которая через 15–20 лет будет самой населенной в мире, – 17 %. Валовой продукт Индии в 1992 г. составил 3,5 % мирового, и впереди у Индии открываются весьма радужные перспективы.

Конфуцианская цивилизация континентального Китая, китайских общин в соседних странах, а также родственные культуры Кореи и Вьетнама именно в наши дни вопреки коммунизму и капитализму обнаружили потенциал сближения, группирования в зоне Восточной Азии на основе конфуцианской этики – трудолюбия, почитания властей и старших, стоического восприятия жизни, т. е. так же, как и в остальном мире, – на основе фундаменталистской тяги. Поразительно, что здесь отсутствуют внутренние конфликты (при очевидном социальном неравенстве). У региона есть богатые интеграционные возможности, которые он реализует, объединяя новейшие технологии и трациционный стоический характер населения, исключительный рост самосознания, отвергающего комплекс неполноценности. В 1950 г. на Китай приходилось 3,3 % мирового ВВП, а в 1992 г. – уже 10 %, и этот рост, видимо, будет продолжаться. По прогнозам, в 2025 г. в пределах китайской цивилизации будет жить не менее 21 % мирового населения. В 1993 г. совокупная армия этой цивилизации уже была первой в мире по численности: 25,7 %.

Японская цивилизация, хотя и отпочковалась от китайской в первые столетия новой эры, обрела неимитируемые своеобразные черты, о которых сказано и написано более чем достаточно. Ныне на Японию приходится 2,2 % населения мира, а к 2025 г. – примерно 1,5 %, тогда как в 1992 г. доля Японии в мировом промышленном производстве составляла 8 %.

Итак, мир, еще пять лет назад делившийся на первый, второй и третий, принял новую внутреннюю конфигурацию – не Север – Юг, как ожидалось, а семь цивилизационных комплексов, сложившихся за многие столетия до возникновения социальных идеологий и переживших их.

Цивилизационное противостояние

Именно эти цивилизации стали объединяющими центрами народов, а не ООН, не западный высокотехнологичный мир. То, что казалось Западу универсализмом, другими воспринималось как империализм. С. Хантингтон пишет, что лицемерие, двойной стандарт и подходы «да, но» явились ценой универсалистских претензий. Демократия поощряется, но не в том случае, когда она приводит к власти исламских фундаменталистов; выполнение Конвенции о нераспространении ядерного оружия обязательно для Ирана и Ирака, но не для Израиля; свободная торговля представляется как эликсир экономического роста, но не в случае торговли продукцией сельского хозяйства; гражданские права создают проблему в отношениях с Китаем, но не с Саудовской Аравией; агрессия против богатого нефтью Кувейта встречает массированный отпор – но не агрессия против не имеющих нефти боснийцев. Двойной стандарт на практике является неизбежной ценой претензии на универсальность западных принципов [237].

Довольно быстро выяснилось, что мир не готов к подобному усилению роли религии, традиций, ментального кода, психологических парадигм, и основные субъекты мировой политики продолжают действовать, основываясь на привычных представлениях, на собственном опыте XX в.: Запад вышел победителем во всех грандиозных испытаниях – в Первой мировой войне, которая была попыткой Германии произвести геополитическую революцию в мире; во Второй мировой войне, явившейся отражением национал-социалистической революции правых сил в Европе и Азии, в холодной войне – многолетнем противостоянии коммунизма и либерального капитализма. Все структуры Запада готовы к испытаниям типа уже пережитых, но они не знают, что и как ответить на новые вызовы эпохи – региональное самоутверждение основных мировых цивилизаций. Западные политологи рже давно похоронили эти цивилизации, представляя современный мир как постиндустриальную эпоху, «технотронный бум», «информационную цивилизацию», «научно-техническую революцию», а восточные посткоммунисты полагали, что мир объединит «новое политическое мышление».

Новые конфликты, потрясения новой эпохи – споры на межцивилизационной почве – имеют ряд особенностей. Главная из них заключается в огромной базе поддержки и у инициатора конфликта, и у его жертвы, поскольку с обеих сторон так или иначе задействована гигантская цивилизационная зона. В предвосхитившем новый тип конфликта споре относительно Фолклендских островов (уже в 1982 г. выходившем за привычные рамки противостояния Восток – Запад и Север – Юг) вне зависимости от теоретических обоснований на стороне Аргентины выступил весь латиноамериканский мир, а на стороне Британии – весь Запад. Именно соотношение сил Латинской Америки и Запада решило исход этого локального конфликта. Важно отметить эту особенность – противостояние друг другу не просто вооруженных сил двух сторон – двух стилей жизни, двух систем ценностей. Именно поэтому конфликты подобного рода с величайшим трудом поддаются урегулированию.

Переход конфликта в тотальный вследствие обращения традиционной и религиозной сути этносов – вот знамение конца XX в. Когда происходят такие цивилизационные катаклизмы, как распад Югославии, в котором в той или иной мере затронуты три цивилизации – восточноевропейская, западная и исламская, – выводы о причинах кризиса, причинно-следственной связи (и, конечно же, о виновниках) не в меньшей степени зависят от принадлежности наблюдателя к той или иной системе цивилизационных ценностей, чем от простого здравого смысла и трезвого суждения. Даже не проводя детального анализа, можно достаточно точно представить себе позиции Ватикана, Анкары и Москвы на всех стадиях боснийского и косовского конфликтов. Общецивилизационная принадлежность участников нынешних столкновений гарантирует им симпатию и помощь сил глобального масштаба, что стимулирует решимость, фанатическую жертвенность и массовый порыв вступивших в борьбу сил.

Если раньше, в условиях противостояния с коммунистическим Востоком Запад мог рассчитывать на идейную солидарность (или нейтральность) большинства членов ООН, то теперь, когда отмечается подъем цивилизационного фундаментализма, все изменилось. Новым, предположительно более эффективным орудием Запада на международной арене становится Североатлантический блок, военная организация которого отменила географические ограничения на радиус своих «внезападных» действий. Организация Объединенных Наций, видимо, сохранит свое значение как носитель гуманитарной помощи, как форум межцивилизационного диалога, но едва ли ООН будет играть роль «гасителя конфликтов». Об этом свидетельствует предлагаемый ныне список новых членов Совета Безопасности ООН – во главе Совета в будущем встанут лидеры различных цивилизаций. Они быстро освоят роль защитников родственных цивилизационных основ, что неизбежно изменит характер ООН, ныне жестко прозападной организации.

В историческом развитии таких стран, как Россия (у которых сложилась ярко выраженная особенность: меньшая часть их населения эмоционально и часто культурно отождествляет себя с Западом, в то время как основная масса населения принадлежит иному цивилизационному полю), возможен один из двух вариантов: либо западные ценности войдут в «генетический код» большинства населения, либо правящая элита сменит свой иноцивилизационный комплекс. Стиль Петра I, Кемаля Ататюрка, Салинаса де Гортари сейчас невозможен. В Эпоху развития средств массовых коммуникаций рано или поздно гарантирована цивилизационная самозащита.

Все это ставит под удар такие грандиозные схемы недавнего прошлого, как, в частности, строительство «единого европейского дома» – Большой Европы от Атлантики до Урала (или шире – от Калифорнии до Дальнего Востока), не говоря уже о «планетарной деревне», единой мировой цивилизации и т. п.

Новая ось мирового противостояния

В новом посткоммунистическом мире такие цивилизации, как восточноевропейская, латиноамериканская, индуистская, хотя и переживают сейчас фазу самоутверждения, но не проявляют очевидной враждебности по отношению к западной цивилизации и не пытаются демонстрировать своего превосходства над западной культурой. В то же время азиатские цивилизации – китайская, японская, буддийская и движущийся в этом смысле параллельно с Азией мир ислама – занимают все более жесткую позицию в отношении Запада, открыто утверждая свое превосходство над западной цивилизацией. На микроуровне основная линия спора пролегает между исламом и его православными, индуистскими, африканскими и западнохристианскими соседями, а на макроуровне – между мусульманским и азиатским обществами, с одной стороны, и Западом – с другой. Скорее всего, в битвах будущего столкнутся западное высокомерие, исламская нетерпимость и китайское самоутверждение [237].

Западу еще придется оценить, была ли разумной широкая помощь Запада населенным китайцами Тайваню, Гонконгу и Сингапуру. За фасадом самой впечатляющей сверхиндустриализации 80—90-х гг. китайцы сумели сохранить самоуважение, верность конфуцианской культуре, не изменить своему прошлому, национальным традициям. Возможно, что Запад перестарался, напрягая свои силы, в противостоянии коммунизму. Считая, что достаточно примитивная идеология модернизации (насильственная модернизация в условиях изоляции), какой был коммунизм, является смертельно опасной формой агрессивной религии, Запад содействовал модернизации своего подлинного геополитического противника, причем настолько активно, что вскоре ему придется убедиться, что конфуцианство, помноженное на современную технологию и менеджмент, – более страшное оружие противодействия, чем коммунизм. Сейчас уже очевидно, что Китай начал успешно совмещать передовую технологию со стоическим упорством, традиционным трудолюбием, законопослушанием и жертвенностью обиженного историей населения. Об этом свидетельствуют приводимые ниже показатели. Если в последний раз Соединенным Штатам понадобилось 47 лет, чтобы удвоить свой валовой продукт на душу населения, то Япония это сделала за 33 года, Индонезия – за 17 лет, Южная Корея – за 10, а ежегодный рост китайской экономики в последние 20 лет составлял 8 %. По оценке Всемирного банка, Китай рже стал четвертым мировым центром экономического развития после США, Японии и Германии. В начале XXI в. Китай по объему валового продукта превзойдет США. Но к китайской цивилизации относится не только собственно Китай. Китайское правительство полагает, что китайцы – это все те, кто принадлежит к одной расе, имеет одну кровь и выросли в одной культуре, и поэтому они в той или иной степени подопечны китайскому правительству. В эту зону входят китайцы Гонконга, Тайваня и Сингапура, китайские анклавы в Таиланде, Малайзии, Индонезии и на Филиппинах; некитайские по крови меньшинства Синьцзяня и Тибета, и даже «дальние конфуцианские родственники» – корейцы и вьетнамцы. Китайская диаспора весьма влиятельна в регионе. Так, в 90-х гг. китайцы составляли 10 % населения Таиланда и контролировали половину его валового продукта; составляя треть населения Малайзии, китайцы-хуацяо владели всей экономикой страны; в Индонезии китайская община, не превышая 3 % населения, контролирует 70 % экономики; на Филиппинах китайцев не больше 1 %, и на них же падает не менее 35 % промышленного производства страны.

Китай явно становится осью «бамбукового» сплетения солидарной, энергичной, творческой общины, снова увидевшей себя «срединной империей». По прогнозам, в 2020 г. Азия будет производить более 40 % мирового валового продукта [402]. Это будет эпохальное событие после истории возвышения Запада. И если у Запада есть Немезида, то ее зовут Восточная Азия, ибо это единственный регион, получающий шанс в начале XXI в.

Подъем азиатского и исламского мира

Проявляющаяся ныне самоуверенность Азии покоится на нескольких основаниях.

Первое основание – феноменальный экономический рост.

Второе основание – впервые столь открыто проявившее себя представление о том, что азиатская культура если не выше западной, то не уступает ей. Работа, семья, дисциплина, авторитет власти, подчинение личных устремлений коллективному началу, вера в иерархию и важность консенсуса, стремление избежать конфронтации, вечная забота о «спасении лица», господство государства над обществом (а общества над индивидуумом), равно как предпочтение «благожелательного» авторитаризма западной демократии – все эти основы конфуцианства противопоставляются западному индивидуализму, более низкому уровню образования, неуважению старших и властей и являются, по мнению восточноазиатов, слагаемыми успеха сейчас и в будущем. Бывший (в 1989–1990 гг.) премьер-министр Сингапура Ли Куан Ю утверждает, что, – общинные ценности и практика восточноазиатов – японцев, корейцев, тайваньцев, гонконгцев и сингапурцев – оказалась их большим преимуществом в процессе гонки за Западом. Ряд идеологов азиатского превосходства уговаривают даже Японию отвергнуть порочную практику западничества, выдвинув программу «азиатизации Азии».

Третье основание – призыв к незападным обществам отказаться от старых догм: англосаксонская модель развития, столь почитавшаяся в предшествующие четыре десятилетия как наилучший способ модернизации и построения эффективной политической системы, попросту не работает. Вера в свободу, равенство и демократию наряду с недоверием к правительству, противостоянием властям, неуловимыми сдержками и противовесами, поощрение конкурентной борьбы, священность гражданских прав, явственное стремление «забыть прошлое и игнорировать будущее» ради эффективности непосредственных результатов – все это противоположно мировосприятию незападных народов. Огромный развивающийся мир от Средней Азии до Мексики должен воспринять опыт Азии. «Азиатские ценности универсальны. Европейские ценности годятся только для европейцев» [187].

В изданном в КНР в 1992 г. документе говорилось: «Со времени превращения в единственную сверхдержаву Соединенные Штаты жестоко борются за достижение нового гегемонизма и преобладание силовой политики – и все это в условиях их вхождения в стадию относительного упадка и обозначения предела их возможностей» [304]. Президент КНР Чжао Цзыян заявил в 1995 г.: «Враждебные силы Запада ни на минуту не оставили свои планы вестернизировать и разделить нашу страну». По мнению китайских лидеров, США пытаются «разделить Китай территориально, подчинить его политически, сдержать стратегически и сокрушить экономически» [195]. Чтобы противостоять этому, Китай наращивает свою военную мощь. Так, если Североатлантический блок за период 1985–1993 гг. уменьшил свои военные расходы на 10 % (с 540 млрд долл, до 485 млрд), то Восточноазиатский регион за это же время увеличил их на 50 % (с 90 млрд долл, до 135 млрд), причем Китай в 1988–1993 гг. удвоил военные расходы, доведя их до 40 млрд долл, при оценке по официальному обменному курсу и до 90 млрд долл, при оценке по реальной покупательной способности. Китай изменил свою военную стратегию, пересосредоточил свои вооруженные силы с северного направления на южное, о чем свидетельствует развитие военно-морских сил, совершенствование систем дозаправки самолетов в полете, планы оснащения их ВМС авианосцем, приобретение истребителей современного класса. По оценке Ли Куан Ю, «…размеры изменения Китаем расстановки сил в мире таковы, что миру понадобится от 30 до 40 лет, чтобы восстановить потерянный баланс. На международную сцену выходит не просто еще один игрок. Выходит величайший игрок в истории человечества» [237]. Западные аналитики начинают сравнивать подъем Китая с дестабилизировавшим мировую систему подъемом кайзеровской Германии на рубеже XIX–XX вв.

Для Запада уже сейчас актуален вопрос, как предотвратить китайскую гегемонию в Азии. Одно из научных течений – школа «политического реализма» в США утверждает следующее:

«Если Соединенные Штаты желают предотвратить китайское доминирование в Восточной Азии, они должны будут пересмотреть соответственно свой союз с Японией, развить военные связи с другими азиатскими нациями, увеличить свое военное присутствие в Азии и увеличить возможности перемещения своих вооруженных сил на азиатском направлении. Если Соединенные Штаты не хотят противодействовать китайской гегемонии, они должны отказаться от своего универсализма, научиться сосуществовать с этой гегемонией, смириться со значительным сокращением своей возможности определять ход событий на противоположной стороне Тихого океана… Величайшей опасностью для Соединенных Штатов было бы отсутствие ясного выбора и втягивание в войну с Китаем без тщательного анализа того, соответствует ли это американским национальным интересам и без тщательной подготовки к эффективному ведению этой войны» [278].

Главным союзником нового азиатского мира во главе с Китаем является мир ислама. Основой его современного самоутверждения стало реализованное во второй половине XX в. практически полное приятие идей материального развития при одновременном отрицании западных ценностей и западных рекомендаций. Представитель саудовской правящей верхушки выразил это так: «Зарубежные товары просто ослепляют. Но менее осязаемые социальные и политические институты, импортированные из-за границы, могут быть смертоносными… Ислам для нас не просто религия, а образ жизни. Мы в Саудовской Аравии желаем модернизации, но не вестернизации» [303].

Подъем ислама, на зеленом знамени которого написаны новые «требования религии» – работа, порядок, дисциплина, осуществил новый средний класс, появившийся совсем недавно – в 70-е гг. Во второй половине 90-х гг. любая из стран миллиардного исламского мира – от Марокко до Казахстана, от Индонезии до Чечни – была уже другой в политическом и культурном отношениях – значительно более исламской. Особым феноменом стала радикализация молодежи и интеллектуалов, который западная социология объясняет следующим образом: «Ислам предоставил достойную идентичность лишенным корней массам» [211]. Ударной силой ислама стали миллионы вчерашних крестьян, утроивших население гигантских городов исламского мира. «Ислам стал функциональной заменой демократической оппозиции авторитаризму христианских обществ и явился продуктом социальной мобилизации, потери авторитарными режимами легитимности, изменения международного окружения», – полагает С. Хантингтон [237]. Ведущий западный специалист по исламу Б. Льюис определяет происходящее как «столкновение цивилизаций – возможно иррациональная, но безусловная историческая реакция на древнего соперника – наше иудейско-христианское наследие, наше секулярное настоящее и мировую экспансию обоих этих явлений» [128].

Как уже отмечалось, численность мусульман в 2020 г., по прогнозам, достигнет 30 % населения Земли. Причем на Западе как бы оказывается авангард незападного мира. Речь идет о 20 млн иммигрантов первого поколения в США, 16 млн – в Западной Европе, 8 млн – в Канаде и Австралии. Большинство из них прибыли из незападных обществ: в Германии живут 1,7 млн турок, в Италии преобладают выходцы из Марокко, Туниса и Филиппин, во Франции – 5 млн мусульман, в США половина иммигрантов – из Латинской Америки и почти более трети – из Азии и, согласно прогнозу Бюро цензов, к 2050 г. (по сравнению с 1995 г.) доля неиспаноязычных белых в общем Населении страны уменьшится с 74 до 53 %, доля испаноязычных увеличится с 10 до 25 %; доля чернокожих американцев повысится с 12 до 14 %, а азиатов – с 3 до 8 % [383]. Главное то, что эти эмигранты практически не поддаются ассимиляции – они сохраняют свой язык, религию и культуру. В определенном смысле – это плацдармы будущего межцивилизационного выяснения отношений.

Правительства Запада уже воспринимают эту эмиграцию как десант. Генеральный секретарь НАТО в 1995 г. писал об исламском фундаментализме, что он столь же опасен, как и коммунизм. Президент Франции Ж. Ширак обозначил свою позицию недвусмысленно: «Иммиграция должна быть остановлена полностью». Вся Западная Европа фактически закрыла двери перед неевропейскими эмигрантами: в Германии правительство добилось пересмотра статьи XVI Конституции (о праве на убежище), в результате чего численность приехавших в страну иммигрантов за один год уменьшилась в 4 раза; в Англии М. Тэтчер в 1980 г. ограничила численность новоприбывших в 50 тыс., и в 1994 г. в страну было допущено лишь 10 тыс. человек; в США власти пытаются бороться с 4 млн незаконных иммигрантов, а Конгресс ограничил число въездных виз с 800 тыс. до 550 тыс., отдавая предпочтение малым семьям (у латиноамериканцев и азиатов большие семьи).

Новые геополитические союзники – исламисты и китайцы – проявили вполне ожидаемую склонность к сотрудничеству во всех без исключения сферах. При этом Китай выступил главным поставщиком вооружений стран, противостоящих другим цивилизациям. Так, в 1980–1991 гг. Китай продал Ираку 1300 танков, Пакистану – 1100, Ирану – 540. За это же время Ирак получил от Пекина 650 бронетранспортеров, а Иран – 300. Количество переданных Ирану, Пакистану и Ираку ракетных установок и артиллерийских систем составило соответственно 1200, 50, 720. Пакистан получил 212 самолетов-истребителей и 222 ракеты «земля – воздух» [187], Иран – 140 истребителей и 788 ракет [300]. Китай помог Пакистану создать основу своей ядерной программы и начал оказывать такую же помощь Ирану. Между Китаем, Пакистаном и Ираном, собственно, уже сложился негласный союз, основа которого – антивестернизм. Конфуцианско-исламский союз, приходит к выводу американский исследователь Г. Фуллер, «может материализоваться не потому, что Мухаммед и Конфуций против Запада, но потому, что эти культуры предлагают способы выражения обид, вина за которые частично падает на Запад, – на тот Запад, чье политическое, военное, экономическое и культурное доминирование все более ослабевает в мире» [237].

Итак, в предстоящие десятилетия подъем Азии и ислама приведет к смещению на геополитической карте мира. Вместо ожидаемой либерально-капиталистической гомогенности мир в 90-е гг. снова обратился к тем основам, которые Запад, не переставая, крушил со времен Магеллана. Вера Запада в то, что демократически избранные правительства будут непреодолимо стремиться к сотрудничеству с Западом, пришла в столкновение с реальностью (современный Алжир, Турция, Пакистан). «Надежды на тесное межцивилизационное партнерство, – считает С. Хантингтон, – такие, как ожидавшиеся в отношениях России и Америки, не реализовались» [237]. В незападных обществах, особенно во время предвыборных кампаний, заглавными политическими козырями становятся автохтонные фучдгтента-листские основы, а демократические процессы только стимулируют обращения к национальным глубинам.