Текст книги "Запад и Россия. История цивилизаций"

Автор книги: Анатолий Уткин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 51 страниц)

По-иски модус вивенди

В докладе о перспективах мировой торговли восходящая звезда консерваторов Стэнли Болдуин указывал, что для Британии – сверхиндустриализованной страны – торговля представляет собой жизненную необходимость, а русский рынок может дать толчок экономическому подъему. Текущая политика пассивности относительно жертв Версальского договора подтолкнет Германию к России.

Возможно, на этом этапе (в первую очередь на Генуэзской конференции) был шанс сближения России и Запада. Этого не произошло по двум причинам. В Советской России к власти пришла изоляционистски настроенная фракция большевиков. На Западе победило опасение, что Москва использует сближение с Западом для распространения своей социальной доктрины.

Французский министр Л. Барту 10 апреля 1922 г. открыл Генуэзскую конференцию, на которой впервые за послевоенный период была представлена Россия. Вопреки ожиданиям советскую делегацию возглавил не В.И. Ленин, а нарком иностранных дел Г. В. Чичерин. Болезнь Ленина, который в определенной степени знал Запад, ослабила интернационалистскую фракцию большевистской партии. Сталин и его соратники не знали Запада и испытывали по отношению к нему отнюдь не симпатии, а скорее ожесточение. Чичерин пытался сделать все, что в его силах, но у него уже были жесткие инструкции, которые обусловили его бескомпромиссное поведение на конференции. После его вступительного слова Барту сурово заявил, что дело русских не выдвигать предложения, а выслушивать условия Запада. В ответ на это Чичерин спросил, как поступили бы вожди Французской революции, если бы британский премьер Питт потребовал, чтобы в революционной Франции была восстановлена британская собственность; старый режим в России рухнул, а участие Запада в интервенции исключило его право требовать старые долги.

Ллойд Джордж не был так непримирим, как Барту, но и он указал советской делегации, что мир велик и, если Советы не пойдут на компромисс, торговля Запада сместится на другие направления, и это «сотрет Россию с карты мира». Как относились западные дипломаты к советской делегации, можно узнать из записок Дж. Грегори, британского эксперта: «Чичерин – дегенерат, а остальные, за исключением Красина, евреи». Взаимное озлобление дало соответствующие результаты. Уже 16 апреля 1922 г. Грегори телеграфировал в Лондон: «Вся ситуация изменилась» [208]. Уединившись в Рапалло, две страны – прямые жертвы Версальской системы – Россия и Германия объединились [230].

А что же Запад? Англия победила в войне и сохранила (даже приумножила) имперское пространство, но ненадолго. Франция в 1920-е гг. еще считала себя самоймощной военной державой Запада, но рке через полтора десятилетия она уступила первенство Германии. США, убедившись в солидарности европейцев, общим строем выступивших против них, когда дело касалось Европы [198], пребывали в изоляции вплоть до Пирл-Харбора. Запад потерял Россию почти до конца XX в.

От иллюзии к реальности

Наивная вера в то, что законы Маркса сами поведут обобществленную экономику вперед, может быть, и была присуща вождям русской революции в 1918–1920 гг., но впоследствии строительство коммунизма в России стало делом политической воли и сугубой рациональности. Большевики строили свою власть на реальном основании – на ущемленной национальной гордости, а не на мифической диалектике. Модернизация стала национальной религией, тем более что традиционная религия была упразднена.

На пути насильственного внедрения этой религии было огромное множество препятствий. Но в конечном счете традиция и стереотипы национального мышления овладели Кремлем, а не он ими. До 1988–1991 гг. коммунисты хотели осуществить модернизацию самостоятельно. Ради достижения этой цели большевики создали мощное, действительно всеобъемлющее государство. Построенное на жесткой коллективной дисциплине, оно стало инструментом насильственной модернизации. Большевики совершили невиданное – бросили вызов Западу. Они пошли приступом на все традиции и стереотипы – от календаря до религии, мобилизовав народ на битву с собственным характером, с национальными привычками, обычаями, традициями, верой, склонностями – со всем 1000-летним устоем жизни.

В такой борьбе можно было победить лишь в той степени, в какой раненая патриотическая гордость служила оправданием и стимулятором. Поколения, пережившие Первую и Вторую мировые войны, готовы были к подвигу и в мирное время, но поколения мирных лет отказались платить столь высокую цену.

Большевики полагали, что выходу на уровень Запада более всего препятствует религия, а более всего способствует наука, Множество храмов, десятки тысяч священников стали жертвами красного террора. В то же время открывались храмы новой религии; так, в страшном 1918 г. был основан Государственный оптический институт. В марте 1918 г. Ленин заявил, что «необходимо либо овладеть высочайшей технологией, либо нас сокрушат». Ленин воспринимал социальную революцию неразрывно с научным и технологическим прогрессом: «Необходимо взять всю созданную капитализмом культуру и именно на ней построить социализм… взять всю науку, технологию, все знания и искусства. Без них мы не сможем построить жизнь коммунистического общества» [46].

Красная власть привлекала на свою сторону ученых, и не безуспешно. Академик В.И. Вернадский писал будущему академику Л.Е. Ферсману, что он «морально не способен участвовать в гражданской войне», следует сделать все возможное, «чтобы вся научная (и культурная) работа в России не прерывалась, а укреплялась». Научную политику коммунистического правительства определяли такие знакомые с Западом фигуры, как Г.М. Кржижановский, Л.Б. Красин и, конечно же, В.И. Ленин. Они довольно верно оценили ситуацию в естественно-научной сфере: Россия занимала неплохие позиции в мировой химии, но отставала в физике. В связи с этим уже в феврале 1921 г. физик А.Ф. Иоффе был направлен в шестимесячную командировку на Запад для закупки литературы. В голодном 1922 г. принимается решение о создании под Петроградом Физико-технического института Академии наук во главе с Иоффе. Могли ли предполагать комиссары того лихого времени, что именно ядерная физика даст России самое мощное средство охраны своей государственной независимости? Во всяком случае, большевики уже достаточно хорошо понимали ценность урана, обладателю запасов которого академик В.И. Вернадский обещал могущество «большее, чем у владельца золота, земли или капитала» [16]. Поэтому, когда в мае 1918 г. появилась угроза захвата Петрограда немцами, запасы урана были направлены в глубь страны. В мае 1920 г. на химическом заводе в Вятской области (в современном Менделеевске) из урановой руды впервые выделили радий. В январе 1922 г. Вернадский создал Институт радия с целью «овладения атомной энергией» [65]. Весь радий в Советской России был объявлен государственной собственностью. Задача использования ядерной энергии стала государственной.

Германия, Запад, Россия

Версальский мир не сделал Германию частью Запада – только через 30 лет канцлер Аденауэр завершил это движение на Запад в 50-е гг. Германия стала подлинной частью Запада.

Есть определенные основания присоединиться к той точке зрения, что Германия, несмотря на поражение в 1918 г., занимала более сильные позиции, чем Германия в 1914 г. Главная причина этого – распад союза России с Западом, вследствие чего для Берлина исчезло некое подобие «окружения». Запад ослабляли взаимные противоречия, и малые страны – соседи Германии оказались под ее влиянием. Россия была занята решением внутренних проблем. Поэтому у Германии отпала необходимость строить флот лучше британского или создавать армию сильнее армий коалиции. Кроме того, появилась возможность противопоставить Россию Западу, и немецкие дипломаты постаралась не упустить своего шанса, заключая с ней секретные соглашения.

Со своей стороны, в своих долгосрочных стратегических планах французы видели ослабленную Россию частью профранцузской системы. Основанием для таких планов служили огромные французские инвестиции в русскую промышленность и транспорт. Президент Клемансо напоминал, что «Франция инвестировала в Россию около 20 млрд франков, две трети этой суммы были вложены в ценные бумаги русского правительства, а остальное – в промышленные предприятия» [167]. После окончания Первой мировой войны, когда финансовый центр мира переместился на Уолл-стрит, Франции нужно было платить по обязательствам военных лет, и возвращение русскими долгов было бы как нельзя кстати. Но еще более важным обстоятельством являлась стратегическая оценка будущего, которая выдвигала особую цель – предотвращение русско-германского сближения.

Хаос в России мог дать шанс Германии (при благоприятном стечении обстоятельств) компенсировать в России то, что она потеряла на Западе. Поэтому Франция была заинтересована в сохранении предпосылок воссоздания оси Россия – Запад. В Париже не могли не думать с тревогой о том, что Россия и Германия – жертвы мировой войны, но в то же время крупнейшие социал-демократии мира и величайшие военные силы континента, – смогут найти общий язык.

В середине 1919 г., когда в России решался вопрос о единстве страны, принцип территориальной целостности не подвергался сомнению ни красными, ни белыми. Но союзники, видимо, были настроены по-другому.

По словам немецкого генерала Гофмана, которого считают едва ли не самым большим военным талантом своего времени, «Антанте и в голову не пришло вернуть России, своему прежнему союзнику, Польшу, Литву, Латвию, Эстонию, Бесарабию. Напротив, наиболее существенное из сделанного Антантой – это изменение политических взаимоотношений с отторгнутыми от России областями» [230].

Бывший английский посол Дк. Бьюкенен также критически оценивал поощрение Западом сепаратизма в ходе русской гражданской войны: «Признание кавказских республик и балтийских государств, подозрения в том, что мы поощряли поляков к аннексии территории, которая этнически является русской, вызвало негодование у многих русских патриотов… опасение того, что союзники намерены расчленить Россию» [149].

В этот период социалисты Франции, Великобритании и Италии не проявили солидарности с радикальными социалистами в России, а государственные круги Запада смирились с тем, что Россия погрузилась, по выражению У. Черчилля, в «бесконечную зиму недочеловеческой доктрины и сверхчеловеческой тирании».

Для России, отторгнутой Западом, единственным доступным источникам индустриализации становилась Германия. Об этом писал бывший посол США в России Дж. Френсис в 1924 г.:

«Немцы по-прежнему демонстрируют свое понимание важности ресурсов России, поддерживая большевиков в их стремлении доминировать в России. Большевистская армия в настоящее время организована и обучена германскими офицерами и германскими торговыми агентами… Побежденная Германия пытается завоевать мир, бросая свою беспримерную энергию на хорошо продуманное экономическое овладение Россией и миром… Россия, чье богатство, помимо частных владений, составляет более 20 млрд рублей, чье население достигает почти 200 млн человек, представляет собой приз, за который Германия сражалась в течение нескольких поколений, во-первых, посредством торгового проникновения (которое могло быть завершено и стало бы постоянным в течение следующего десятилетия), во-вторых, посредством войны, а затем уже посредством большевизма» [198].

Британский премьер Ллойд Джордж придерживался иного мнения. Он утверждал, что, если Россия не сможет воссоединиться с Западом, ей придется замкнуться в изоляции; нужно, чтобы сотрудничество с Западом стало привлекательным для русских. В то же время Ллойд Джордж предупреждал французского президента, что упорство Франции в стремлении изолировать Россию может толкнуть Британию на создание в Европе «новой политической группировки. Откладывать признание России нельзя, иначе она не пойдет на уступки, а западная промышленность, лишенная рынков, будет простаивать. Получив же признание, новая Россия вынуждена будет действовать по международным правилам» [58].

Европейский конфликт

Ключевое противоборство двух тенденций русской истории пришлось на период 1914–1920 гг. Россия в случае победы в войне должна была войти в Центральную Европу, в Средиземноморье и принять непосредственное участие в создании в Европе такого политического порядка, при котором треугольник Россия – Великобритания – Франция определял бы развитие всего Евразийского континента – невиданный доселе эксперимент в истории русского государства.

По внешним признакам казалось, что Большая Европа едина и ее части все более сближаются. В 1914 г. торговля в мире достигла наибольших высот – на такой уровень международный товарообмен в валовом национальном продукте вновь поднимется только 70 лет спустя. Уровень заграничных инвестиций, приходящийся на 1914 г., так и остался мировым рекордом. Слово «цивилизация» явственно означало западную цивилизацию. Международное право было западным международным правом. Система международных отношений была порожденным Вестфальским миром порядком западных суверенных стран, отделивших геополитику от религии. Этот порядок казался прочным и незыблемым.

В 1914 г. начался безумный европейский раскол, стоивший Западу в целом и каждому великому национальному государству в отдельности места центра мировой мощи, авангарда мирового развития. Блестящая плеяда западных дипломатов слишком уверовала в незыблемость Европы и поплатилась за ожесточенное самомнение, за узость мыслительного горизонта. Оказалось непрочным мировое равновесие и тонка пленка цивилизации.

В определенном смысле современная история России началась в 1914 г. Война открыла новый пласт ее национальной истории, создала предпосылки революции, гражданской войны, построения социализма и многих десятилетий разобщения с Западом. Эта война служит водоразделом между преимущественно эволюционным, упорядоченным развитием и спазматической – со взлетами и падениями – революцией в России. Многое из того, что происходит сейчас в развитии нашего государства, это попытка сращивания с европейскими тканями, отторгнутыми в 1914–1920 гг.

Итоги мировой войны

В период 1914–1921 гг. население России уменьшилось со 171 млн до 132 млн человек, промышленное производство упало на 87 %: выплавка стали составила 4 % предвоенного уровня; производство хлопка 5 %; добыча железной руды 1,6 %. Внешняя торговля исчезла, доход на душу населения понизился до 40 % и без того невысокого предвоенного уровня. Война и революция стоили России не менее 13 лет экономического развития. И с такими ресурсами Россия противостояла Западу.

Обобщая основные тенденции периода, отметим, что интерес к России со стороны как стран Запада, так и Центральных держав усиливался с 1914 г. Первые хотели знать, насколько прочен союзник, от которого зависело само их выживание, а вторые надеялись определить слабые места своего противника. С августа 1914 г. миллионы немцев оказались на территории России; опыт их знакомства с Россией стал грандиозным после января 1918 г., когда Германия и Австро-Венгрия оккупировали треть европейской территории России. Еще ранее германский генеральный штаб создал разветвленную сеть органов, направленных на отдельные регионы России для их изучения, проводя работу по активизации сепаратистских сил – это особенно пригодилось немцам весной 1918 г. После 1918 г. интерес Запада к России обострился еще более по трем основным причинам.

Во-первых, мировая война ущемила высокомерие Европы, ее чувство мирового превосходства. Самоубийственный военный конфликт показал пределы европейской рациональности, вызвал подлинный кризис западной цивилизации. Европейские мыслители пришли к выводу, что корни проблемы – в родовых цивилизационных чертах. Возникшие сомнения способствовали усилению интереса к «иным мирам». Россия, являясь одним из них, вызвала новую волну интереса (о которой мы можем судить по «Закату Европы» О. Шпенглера и другой «пессимистической» литературе).

Во-вторых, Ленин начал в России грандиозный социальный эксперимент, который приобрел массовый характер вследствие обострения социальных отношений на Западе. Создание коммунистических партий в странах Запада образовало новую связку единомышленников России и Запада. Но у русского большевизма была значительно более широкая аудитория. Строительство нового мира, превращение гигантской страны в опытное поле обеспечивало всеобщий интерес вне зависимости от положительного или отрицательного знака этого интереса. Причем Россия реализовывала идеи западного социального учения, идеи Маркса.

В-третьих, в первые послевоенные годы произошло уникальное культурно-цивилизационное событие – встреча западной цивилизации с восточноевропейской на западной почве. Россия пришла на Запад – эмигрировали 3 млн русских, самых образованных и талантливых. Судя по реакции, за рубежом не знали степени зрелости своего восточного соседа, не знали уровня российской цивилизации, оригинальности ее культуры. Запад впервые встретил своеобразную, глубокую культуру; сказать, что она уступает западной культуре, было трудно. К России пришло запоздалое признание, и в 20-е гг. она стала популярной на Западе. Впервые «русское» стало означать «столь же сложное явление, как и западное» и в то же время оригинальное, своеобразное, несущее «глубокий смысл в особой форме».. Если прежде Запад признавал достижения восточнославянской цивилизации в литературе и музыке, то теперь состоялось его знакомство с русской философией, с русской религиозной мыслью.

Как ни странно, но именно в эти годы потерпевшая поражение в мировой войне Россия, лишившаяся своих творческих центров, изменившая творческую атмосферу недавнего «серебряного века;», находившаяся в пучине почти первородного хаоса, получила признание Запада в том, что ее цивилизация состоялась и не уступала западной в своих высших образцах.

Некоторые западные мыслители говорили о последовавшей «эволюции в глубине прометеевской души… Европа никогда не выказывала притязания на какую бы то ни было миссию по отношению к России. В лучшем случае она ощущала жажду концессий или экономических выгод. Россия же почти в течение столетий сознает по отношению к Европе свое призвание, выкристаллизовавшееся в конце концов в форму национальной миссии» [120]. Отдельные идеологи Запада пришли к выводу, что «русская душа наиболее всех склонна к жертвенному состоянию, отдающего себя самозабвению. Она стремится к всеобъемлющей целостности и к живому воплощению мысли о всечеловечестве. Она переливается на Запад, ибо она хочет все, а следовательно, и Европу. Она стремится не к законченности, а к расточению, она хочет не брать, а давать, ибо настроена она мессиански. Ее последняя цель и блаженство – в избытке самоотвержения добиться вселенскости» [90].

Так мыслил Соловьев, когда в 1883 г. написал фразу: «Будущее слово России – это, в согласии с Богом вечной правды и человеческой свободы, произнести слово замирения между Востоком и Западом» [120].

Важна уже сама постановка проблемы западного и восточного мироощущения – прежде был лишь гимн Западу и упование на присоединение к нему Востока. Если И.В. Гете видел в качестве «конкурирующего Востока» мир ислама, то после внутрирусской войны 1918–1922 гг. ко второй четверти XX в. стало ясно, что ближайший и важнейший вызов Западу – цивилизация его русского соседа и в примирении с ним стало видеться рождение новой, «восточно-западной» мировой культуры.

Без констатации этого нельзя понять основной стержень культурной, политической, цивилизационной эволюции XX в. Ранее западная академическая философия не считала нужным (или полезным) общение с иными цивилизациями для идейного мироосмысления Запада. Персидская и индийская цивилизации представляли экзотический интерес, являя маргинальный для Запада феномен. Увлечение культурой России в 20-е гг. изменило это удивительное самомнение.

Аналогичное изменение произошло и в русском самосознании. До войны и революции образованные русские не сомневались в своей приобщенности к Западу. Более того, находясь i рамках западных психологических и общественных понятий воспринимая ее как всеобщую, вселенскую, свою, они позволяли себе крайние критические суждения, были суровы по отношению к западной цивилизации. Но гражданский конфликт явственно определил, что русский народ с его мировоззрением и традициями в определенном смысле ближе к Азии, чем к соседней Западной Европе. После войны русская элита более критично осмыслила свою близость с Западом и в эмиграции обратилась к евразийству.

Опыт мировой и гражданской войн оттолкнул Россию от Запада. С 1922 г. поставщиком необходимого минимума товаров стала Германия, но в целом Россия, разочарованная в западном пути развития, осталась в изоляции. И, по существу, до сих пор не знает, как из нее выйти.

Для России Первая мировая война была испытанием, к которому страна не была готова. Война подорвала силы тонкого слоя европейски ориентированного правящего класса, она вывела на арену истории массы, у которых не выработалось позитивного отношения к Европе, а в непосредственном опыте Европа ассоциировалась с безжалостной эффективной германской военной машиной, с пулеметом, косившим русских и нивелировавшим храбрость, жертвенность, патриотизм. Произошла базовая трансформация мышления, и целью России стало не единение с Европой и миром, а поиски особого пути, особой судьбы, изоляции от жестокой эффективности Запада.

Коммунизм может быть оценен по-разному – как стремление сделать жизнь осмысленной, как результат исконной тяги человека к вере, как жертвенное стремление отдать свою жизнь во благо другим, как отклонение в историческом развитии или как темный апокалиптический культ. Но в мировой истории он останется как специфическое проявление веры интеллигентов (Ленин и вся всемирная плеяда) в возможность насильственной модернизации своей страны не традиционным путем, а за счет «овладения законами истории».

Поразительна не вера бедных и отчаявшихся лидеров полуподпольных организаций, а многих интеллигентов 20—50-х гг., считавших, что коммунизм – единственная возможность примирения Запада с остальным миром. В течение четырех-пяти десятилетий многие из самых проницательных умов Запада, такие, как Г. Уэллс, Р. Роллан, Л. Фейхтвангер, Л. Арагон, А. Барбюс, Б. Шоу, полагали, что единственное средство предотвратить противостояние эксплуататора Запада и эксплуатируемого развивающегося мира – установление нового социального порядка, впервые созданного в России. Лишь во второй половине 50-х гг. начинается отрезвление радикальной интеллигенции Запада.