Текст книги "Запад и Россия. История цивилизаций"

Автор книги: Анатолий Уткин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 51 страниц)

Перенапряжение в гонке вооружений

Завершение холодной войны вызвало много вопросов о том, как она возникла (спор предшествующих сорока лет), как ушел с мировой арены ее восточный полюс. Сейчас очевидна слабость и неадекватность теорий международных отношений. Нет сомнения в том, что мы находимся на ранней стадии осмысления случившегося. Грядущие объяснения будут и более сложными, и более софистичными.

Но постепенно сложилось несколько стереотипов подхода к проблеме, и мы их обозначим.

Первый!. Когда Р. Рейгана спросили о величайшем достижении его президентства, он ответил: «Я выиграл холодную войну» [226]. Президенты Р. Рейган и Дж. Буш (вольно или невольно) возглавили ту школу историографии, которая считала причиной распада СССР его неспособность быть на равных с США в гонке стратегических вооружений. СССР более не мог направлять на военные нужды 40 % своего научного потенциала и до 28 % внутреннего валового продукта.

Президент Буш именно так объяснял крушение Советского Союза: «Советский коммунизм не смог соревноваться на равных с системой свободного предпринимательства… Его правителям было губительно рассказывать своему народу правду о нас… Неверно говорить, что Советский Союз проиграл холодную войну, правильнее будет сказать, что западные демократии выиграли ее» [385]. Министр обороны К. Уайнбергер утверждал, что решающее значение в этой победе сыграла гонка вооружений: «Наша воля расходовать больше и укреплять арсенал вооружений произвела необходимое впечатление на умы советских лидеров… Борьба за мир достигла своего результата» [396]. Сенатор X. Ваффорд считал причиной победы США в холодной войне решимость «Конгресса и большинства американцев израсходовать триллионы долларов на системы ядерного сдерживания, огромные конвенциональные вооруженные силы, расквартированные по всему миру, и субсидирование глобальной сети союзных государств» [400].

Бывший министр обороны и глава ЦРУ Дж. Шлесинджер назвал окончание холодной войны «моментом триумфа Соединенных Штатов – триумфа предвидения, национальной решимости и твердости, проявленных на протяжении 40 лет» [333]. Эту интерпретацию победы США в холодной войне не поставили под сомнение ни специалисты, ни средства массовой информации Америки. Так появилась официальная версия: именно политика Рейгана – Буша привела к крушению коммунизма [269].

Член сенатского комитета по международным делам сенатор Р. Лугар отмечает:

«Рональд Рейган выступил за увеличение военных ассигнований и за расширение военных исследований, включая Стратегическую оборонную инициативу. Эти программы оказались основой достижения Рейганом поразительных внешнеполитических целей, таких, как откат коммунизма советского образца, переговоры об уничтожении ракет среднего радиуса действия в Европе и сокрушение берлинской стены… Достижение целей Рейгана продемонстрировало неопровержимую мудрость его политики» [282].

Прежний главный редактор «Форин Афферс» у. Хайленд утверждал, меняя акценты, что Горбачев поддался давлению западных военных инициатив на фоне делегитимации советской системы, дискредитированной гласностью [239]. Р. Рейган, как и президент Картер до него, интенсифицировал западную политику в отношении СССР и добился ожидаемых результатов.

Собственно говоря, американская политика на протяжении сорока с лишним лет является продолжением долговременного стратегического замысла Г. Трумэна: «России следует показать железный кулак» [377]. В 80-е гг., когда к власти на Западе пришли более склонные к самоутверждению лидеры – М. Тэтчер (1979), Р. Рейган (1981), Г. Коль (1982), надежды Москвы на мир с Западом развеялись окончательно, и напряженностъ жесткого соревнования стала более ощутимой. Речь шла о победе или поражении в самой большой идеологической войне XX в.

«Соединенные Штаты ясно показали Советскому Союзу свою приверженность делу соревнования – и победы – в гонке вооружений. Рейган обращался с Советским Союзом как с «империей зла», и его администрация была гораздо более убеждена в правильности своей антикоммунистической политики, чем администрации Никсона и Форда в 1970-х гг.» [234].

Рейган выдвинул такие дорогостоящие инициативы, как создание оборонных систем в космосе (1983) – СОИ (Стратегическая оборонная инициатива), стоимость которой была велика даже для экономики США. Часть советского руководства считала отставание в этой сфере чрезвычайно опасным. Возможно, СОИ стала той соломинкой, которая сокрушила спину верблюда (так считает, к примеру, Д. Эллман). Ирония истории заключается в том, что СССР имел в космосе более эффективные, чем американские, системы. В августе 1993 г. администрация У. Клинтона открыла, что первые результаты реализации стратегической оборонной инициативы были просто сфабрикованы американцами. Но машина военно-промышленного соревнования была запущена. Ее интенсификация наложилась на тот факт, что в целом в 80-е гг. западная экономика сделала большой шаг вперед после сложностей 70-х гг. Идеологам коммунизма стало многократно труднее говорить о превосходстве социализма. «Рональд Рейган выиграл холодную войну, показав свою твердость… Четыре года жесткой политики Рейгана произвели необходимое коренное изменение в сознании советского руководства» [245].

3. Бжезинский утверждает, что первые признаки поражения Советского Союза появились, когда США противопоставили программе размещения советских ракет среднего радиуса действия СС-20 свою программу размещения «першингов-2». В Кремле поняли, что в середине десятилетия СССР будет уже не способен выдержать гонку вооружений. «Массивное американское военное строительство в начале 1980-х плюс выдвижение Стратегической оборонной инициативы шокировали Советы и привели к напряжению на их ресурсы» [145]. Именно поэтому пришедший к власти в 1985 г. М.С. Горбачев «с величайшим желанием ухватился за оливковую ветвь, протянутую ему администрацией Рейгана, в надежде ослабить давление гонки вооружений» [145].

Этот «триумфалистский» подход и дал Ф. Фукуяме основания для преждевременного вывода о «конце истории». Но рейгановской политикой невозможно объяснить тот факт, что выбрали именно Горбачева Генеральным секретарем ЦК КПСС, который подорвал собственную политическую базу и привел к власти собственного противника.

У такого объяснения крушения СССР немедленно нашлись противники. Так, американцы отмечают, что советские войска были выведены из Афганистана и Восточной Европы значительно позже пика рейгановских усилий в области военного строительства (1981–1984 гг., т. е. значительно позже того, как стало ясно, что сверхвооружение не делает мягче советскую переговорную позицию [328]). Критики этой теории уверенно указывают на неубедительность тезиса о «переутомлении Советского Союза», напоминая, что в 80-е гг. СССР был гораздо сильнее, чем в 50-е или 60-е гг. За послевоенные десятилетия индустриальная база Советского Союза усилилась многократно, поэтому непонятно, как могла подорваться экономика СССР в конце 80-х гг., если она выстояла в 40-х [215]. Ведь никто не смог доказать, что «бремя оборонных расходов в Советском Союзе значительно возросло за 1980-е годы, более и важнее того, никто еще не смог доказать связь между рейгановским военным строительством и коллапсом советской внешней политики» [159].

По мнению американского исследователя Э. Картера, нельзя доказать, что именно действия американской администрации подтолкнули Советский Союз к радикальным переменам. М. Мандельбаум прямо говорит, что главная заслуга Рейгана и Буша в грандиозных переменах 1989 г. заключалась в том, что «они спокойно оставались в стороне» [288]. Р. Пайпс, один из главных идеологов рейгановской администрации, утверждал, что «ни один ответственный политик не может питать иллюзий относительно того, что Запад обладает возможностями изменить советскую систему или поставить советскую экономику на колени» [132].

О том, что коллапс коммунизма и распад Советского Союза имели очевидно меньшее отношение к американской политике сдерживания, чем внутренние процессы в СССР, говорит тот факт, что сторонники жесткой линии на Западе были просто ошеломлены окончанием холодной войны. Как писали политологи Д. Дедни и Дж. Икенбери, «направление, полагающее, что «победу одержал Рейган», представляет собой замечательный пример упрощенчества». Повышение советских расходов на оборону «никак не объясняет окончания холодной войны и изменения общего направления советской политики» [189].

В общем и целом, по мысли многих западных интерпретаторов, логика требует признать, что реакцией Москвы на ужесточение американского курса должно было быть не отступление, а определенное ответное ужесточение (что мы и видим, в частности, в 1984 г.). Даже на основе использования американской статистики невозможно доказать, что советский военный бюджет рос как ответ на увеличившиеся американские военные ассигнования. В этом смысле дипломатия Горбачева формировалась не под давлением американского наступления, а вопреки ему.

Улучшение двусторонних отношений началось тогда, когда рейгановское военное строительство достигло максимума, а к встрече на высшем уровне в Рейкьявике (1986), когда Вашингтон смягчил и риторику, и практику: «Чудесное окончание холодной войны, – пишет многолетний корреспондент «Вашингтон Пост» в Москве Д. Ремник, – было результатом скорее сумасшедшего везения, а не итогом осуществления некоего плана» [323]. Очевидно, что у Рейгана не было четко продуманной и последовательной стратегии – он несколько лет вообще саботировал встречи на высшем уровне. Под давлением самых различных групп республиканцы в 1981–1993 гг. сделали множество поворотов в политике – от определения России как «империи зла» до отрицания правильности этого определения во время визита в Москву и предложения поделиться с Россией военной технологией. Поэтому только очень убежденный рейга-нист мог оставаться сторонником рассматриваемой теории.

Пробел в доказательствах влияния американского военного строительства на Советский Союз, сугубая декларативность этого тезиса поставили его под сомнение. Другие факторы стали попадать в фокус внимания интерпретаторов краха сверхдержавы.

Изначальная порочность системы

Второй подход сводится к следующему: коммунизм погиб из-за внутренних, органически присущих ему противоречий.

Как утверждает американский политолог Ч. Фейрбенкс, «сама природа зверя» содержала в себе внутреннюю слабость, проявившуюся в момент напряжения [188]. Той же точки зрения придерживается 3. Бжезинский, немало писавший об искажающем действительность характере коммунистической идеологии, ее неспособности дать верное направление общественного и экономического развития в рамках современной технологии [147]. Выдающийся историк А. Шлесинджер стоит примерно на той же позиции: «Учитывая внутреннюю непрактичность… Советская империя была в конечном счете обречена при любом развитии событий» [334]. А известный социолог Э. Геллнер, рассуждая в таком же ключе, приходит к выводу, что СССР погиб потому, что коммунизм лишил экономику страны стимулов роста производительности, лишил ее побудительного мотива – «жалкое состояние окружающего, а не террор подорвали веру в коммунизм» [211]. Сторонники данной точки зрения исключают тезис о военно-экономическом «перегреве» СССР как наивный и не подкрепленный фактами и твердо убеждены, что «Советский Союз проиграл холодную войну в гораздо большей степени потому, что его политическая система оказалась порочной, чем вследствие американского сдерживания его мощи». Последователи указанного объяснения пытаются ответить на вопрос: кто же, кроме тех, кто составлял номенклатуру, был готов поддерживать коррумпированную систему, исчезнувшую вследствие того, что «как вид производства социализм не является чем-то, что может быть создано лишь на волевой основе, базируясь на низкой основе прежнего развития, перед тем как капитализм проделал грязную работу» [358].

Часть интерпретаторов отстаивает тот тезис, что первопричиной краха СССР явился российский термидор середины 20-х гг.: революционеры 1917 г. были в конечном счете отодвинуты (и уничтожены) сталинистами, ведшими страну к централизации и тоталитаризму. Эти интерпретаторы с большой охотой цитируют тезис М.С. Горбачева: «Страна задыхалась в тисках бюрократической командной системы, она подошла к пределу возможностей» [55].

Сторонников этого типа интерпретации (при всех их внутренних различиях) объединяет следующий постулат: система либеральной рыночной экономики проявила свое превосходство над плановой системой коммунистического хозяйствования. Не только вожди в Кремле, но и широкие массы пришли к выводу, что коммунизм не может быть успешным соперником капитализма, поставившего на службу современную науку [210]. Ф. Фукуяма определил триумф либерализма так: «Решающий кризис коммунизма начался тогда, когда китайское руководство признало свое отставание от остальной Азии и увидело, что централизованное социалистическое планирование обрекает Китай на отсталость и нищету» [202]. На ранней стадии своего становления социалистическая экономика добилась многого, но в закатные десятилетия не сумела удовлетворить все более настойчиво излагаемые нужды массового потребителя – это особенно хорошо видела советская интеллигенция и население стран Восточной Европы. В своих мемуарах Е. Лигачев указал на кризис советской экономики в 80-е гг. как на решающий фактор. Лигачев цитирует решение Политбюро, принятое в конце 1987 г., о необходимости переключения с центральнопланируемой экономики на контрактные соглашения между производителями и субподрядчиками – именно с этого момента ощутилось колебание колосса.

Смысл подобных интерпретаций в утверждении, что коммунизм был социально болен изначально и требовались лишь время и выдержка Запада, чтобы свалить великана. Неэффективность идеологии была заложена в учении и в порожденную этим учением реальности. С первых же лет господства коммунизма в России лишь энтузиазм, помноженный на насилие, позволял коммунистическому строю держаться на плаву. Такое явление не могло существовать исторически долго. Неадекватность коммунизма нуждам конца XX в. явилась причиной крушения Советского Союза.

Но такое объяснение краха СССР немедленно вызывает вопрос: если коммунизм – это болезненное извращение человеческой природы, то почему (и как) Советский Союз в течение 50 лет превосходил по темпам развития наиболее развитые страны мира? Даже самые суровые критики признали, что «советская экономика сама по себе не погрузилась в крах. Население работало, питалось, было одето, осваивало жилье – и постоянно увеличивалось» [265]. Более того, эта экономика позволила создать первый ядерный реактор, производящий электричество, первое судно на воздушной подушке, первый искусственный спутник Земли, реактивную авиацию и многое другое, вовсе не свидетельствующее о научно-технической немощи. Неизбежен вопрос: если коммунизм был смертельно болен, почему он болел так долго и при этом не имел видимых летальных черт?

Удивительно, с какой легкостью сейчас диагностируют неизлечимую болезнь коммунизма те, кто всего несколько лет назад ужасался его могуществу и призывал сдерживать его неодолимую мощь. Такие всегда убежденные в своей правоте идеологи, как 3. Бжезинский, говорят о Советском Союзе как об аберрации истории, о смертельной внутренней болезни коммунизма, которая обрекла его на гибель [147]. Но многие десятилетия они уверяли мир в феноменальной крепости коммунизма, еще вчера призывали бороться с «явно выраженной угрозой», которую могли остановить только самые масштабные контрусилия. Внезапно об этой «явно выраженной угрозе» стали говорить как о смертельно больном обществе. Но можно ли одновременно быть и всесильным, и бессильным?

Итак, анализ второй интерпретации свидетельствует о том, что мощь коммунизма была преувеличена, а степень западного воздействия на него завышена чрезвычайно.

Кризис внутренней эволюции

Третья мощная интерпретационная волна исходит из примата внутренних процессов в СССР. Сторонники этой теории характеризуют все прежние объяснения как «не учитывающие транснациональных процессов, не объясняющие внутрисистемных перемен» [221] и придают первостепенное значение распространению (посредством радио, телевидения, всех форм массовой коммуникации) либеральных идей, привлекательных идеологических конструктов, подчеркивая воздействие либерального мировидения на замкнувшееся в самоизоляции общество. Одновременно, считают они, «более агрессивная внешняя политика Рейгана подорвала нервы кремлевского руководства и дискредитировала доминирующую парадигму советско-американских отношений среди советской политической элиты» [314]. Для этой школы характерно сосредоточение на мировоззрении новой когорты коммунистических лидеров, на психологии фигур, определивших исход соревнования Восток – Запад, на их персональных чертах, их амбициях, предлагаемом ими идейном выборе, на логике внутрифракционной борьбы.

В фокус анализа должны попасть произошедшие в СССР и восточноевропейских обществах перемены, такие, как возникновение своего рода среднего класса (со своими новыми претензиями), формирование либерального подхода к экономике, культуре, идеологии. Критически важны те либеральные идеи, которые получили массовую поддержку.

«Решающим оказалось моральное переосмысление семидесяти с лишним лет социалистического эксперимента, потрясшее нацию, а вовсе не «Звездные войны» Рональда Рейгана. Сказался поток публикаций о правах человека в Советском Союзе, об искажениях моральных и этических принципов, которые дискредитировали систему, особенно когда эти публикации вошли в повседневную жизнь граждан посредством органов массовой информации. Именно это сфокусировало движение за перемены и побудило население голосовать против морально коррумпированной прежней элиты» [253].

О роли диссидентов написано множество книг. Особенно эффективными исследователям кажутся критики марксизма внутри самого марксизма. Американец Р. Тарас писал: «Сокрушило марксизм существование «двух марксизмов» – «научного» марксизма, признанного социалистическими государствами, и «критического» марксизма, воспринятого всеми противниками идеологии московитов» [234]. Теоретики указывают, что впервые на востоке Европы к 80-м гг. стало складываться гражданское общество и именно оно бросило в конце 80-х гг. вызов коммунистической системе (А. Кунатас, Р. Миллер). Особую роль в этом процессе сыграли просвещенные слои общества. Изменения, начатые сверху, «получили критически важную поддержку снизу. Советская интеллигенция встретила гласность с величайшим энтузиазмом и начала увеличивать пределы допустимого» [289].

Движение за мир как на Востоке, так и на Западе, растущее чувство бессмысленности холодной войны подорвало ее сильнее, чем любые ракеты. Противодействуя холодной войне, поднялись сторонники более взвешенной политики [172]. Возмущенные Рейганом американцы выступили за переговоры с Советским Союзом, за нулевое решение, отмену производства ракет MX, изменение военного планирования, отмену противоспутникового орржия, ограничения на СОИ, за предотвращение интервенции в Центральной Америке. Экологическое движение стало важным фактором отношений Востока и Запада [406].

Развитие многосторонних контактов создало базу для формирования в СССР слоя, заинтересованного в улучшении отношений с Западом.

Отсюда следует вывод, что именно «внутреннее неудовлетворение играло главную роль в том, что советский лидер пришел к убеждению предпринять меры, которые уменьшили бы военную мощь его страны больше, чем мощь США». Американский историк П. Реддавей полагает, что «открытые выражения массового недовольства» пошатнули гиганта.

Но если бы это было так, то и советский правящий класс стремился бы реформировать страну. Однако высший эшелон власти так и не выделил жрецов разрядки, кроме М.С. Горбачева и (позднее, под его воздействием) Э.А. Шеварднадзе и А.Н. Яковлева. Только в 1988 г., удалив основных политических соперников, Горбачев мог смело проводить свой курс.

Личность в истории

Четвертая интерпретационная парадигма покоится на привычной теории героев в истории, на решающей роли лидеров в историческом процессе. «На протяжении менее семи лет Михаил Горбачев трансформировал мир. Он все перевернул в собственной стране… Он поверг советскую империю в Восточной Европе одной лишь силой своей воли. Он окончил холодную войну, которая доминировала в международной политике и поглощала богатства наций в течение полустолетия» [250]. Сторонником этой позиции является бывший госсекретарь Дж. Бейкер: «Окончание холодной войны стало возможным благодаря одному человеку – Михаилу Горбачеву. Происходящие ныне перемены не начались бы, если бы не он» [395]. Постулат данной школы – один человек изменил мир. Окончание холодной войны – это история вовсе не о том, как Америка изменила соотношение сил в свою пользу, а о том, как Кремль разрушил базовые устои прежнего мира.

«Все дело, – утверждает Ч. Табер, – в предшествующих радикальным по значимости событиям убеждениях главных действующих лиц» [360]. Холодная война окончилась потому, что того хотели Горбачев и его окружение [235]. Э. Картер считает, что Горбачев сыграл определяющую роль, по меньшей мере, в четырех сферах: 1) изменение военной политики: когда Горбачев выступил в ООН в декабре 1988 г., всем стало ясно, что его намерения в этой сфере серьезны; 2) отказ от классовой борьбы как от смысла мировой истории, выдвижение на первый план общечеловеческих ценностей, признание значимости ООН;

3) отказ от поддержки марксистских режимов в третьем мире;

4) изменение отношения к восточноевропейским странам, отказ от «доктрины Брежнева» [156].

Возникла своего рода «доктрина Синатры», утверждающая, что советский лидер всегда «шел своим путем». Короче всех, пожалуй, выразился американец Дж. Хаф уже в ноябре 1991 г.: «Все это сделал Горбачев». По словам политолога Дж. Турпина, холодная война не завершилась бы без Горбачева. «Он ввел перестройку, которая включала в себя свободу словесного выражения, политическую реформу и экономические изменения. Он отказался от «доктрины Брежнева», позволив странам Варшавского пакта обрести независимость. Он отверг марксизм-ленинизм. Самое главное, он остановил гонку вооружений и ядерное противостояние» [379].

Представители этой группы аналитиков полагают, что Горбачев был «подлинным реформатором, но не революционером-лидером, который знал, что СССР нуждается в серьезных переменах, но который продолжал верить, что все можно сделать в пределах социализма» [251]. Многие отмечают сложность и противоречивость личности Горбачева: по своей психической природе он не был автократом, для него была характерна готовность к компромиссам и отступлениям.

Отмечая критическую роль Горбачева, исследователи делают вывод, что причиной падения коммунизма и распада СССР был колоссальный пресс обстоятельств. Горбачев был вовлечен в столь многие проблемы, что «ему стало трудно обдумывать фундаментальные проблемы с достаточной глубиной». Итак, в макрообъяснении на первый план выходит фактор психики, умственной ориентации и сверхзагруженности ключевой личности. (На самом деле подвели Горбачева и его советников ошибочная оценка обстановки и ошибочное планирование. Не зря 3. Бжезинский называет Горбачева «великим путаником и исторически трагической личностью» [146]). На финальной стадии холодной войны президент Дж. Буш и канцлер Г. Коль сумели переиграть советского президента. Главную причину этого американский политолог А. Саква видит во внутреннем противоречии М.С. Горбачева, в критическом столкновении двух диаметрально противоположных желаний: быть, с одной стороны, реформатором, а с другой – всеобщим примирителем.

По убеждению политолога Дк. Райт, холодная война окончилась благодаря ясно продемонстрированному советским руководством нежеланию навязывать свою волю Восточной Европе, хотя «почему Советский Союз пришел к этому заключению – сказать трудно». Новое мировоззрение Москвы Горбачев выразил во время визита в Югославию в марте 1988 г. Неуклонное следование этому курсу подтвердил вывод части советских войск из Восточной Европы в конце 1988 г.