Текст книги "Запад и Россия. История цивилизаций"

Автор книги: Анатолий Уткин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 51 страниц)

Подрывная деятельность Германии

В Берлине с очевидным сожалением признали этот факт. Когда стало ясно, что царь и его окружение не пойдут на сепаратный мир, немецкая сторона перенесла акцент в германской политике с фактора «дружбы императоров» на новый фактор российской реальности – на революционные элементы (министр иностранных дел Ягов написал Вильгельму II, что панславизм, выступивший как протест против Запада, подорвал «традиционную дружбу династий»). Как сказал канцлер Т. Бетман-Гольвег по другому поводу, «необходимость не знает законов». Немцы пришли к выводу, что условием выживания Германии является дезинтеграция России. В Берлине стали размышлять об этом способе сокрушения противостоящей коалиции. Коллапс России мог бы способствовать созданию в Восточной Европе ряда мелких государств, подвластных германскому влиянию.

Созданная при благожелательном отношении России германская империя в роковой для себя час забыла об идейном наследии Бисмарка и сделала ставку на уничтожение России любым способом. Один из руководителей германской политики, министр иностранных дел Г. Ягов писал Вильгельму II 2 сентября 1915 г.:

«Гигантская Российская империя с ее неиссякаемыми людскими ресурсами, способностью к экономическому возрождению и экспансионистскими тенденциями нависает над Западной Европой, как кошмар. Несмотря на влияние западной цивилизации, открытой для нее Петром Великим и германской династией, ее фундаментально византийско-восточная культура отделяет ее от латинской культуры Запада. Русская раса, частично славянская, частично монгольская, является враждебной по отношению к германо-латинским народам Запада» [192].

Германский посол в Дании Брокдорф-Ранцау в декабре 1915 г. писал: «Германии смертельно грозит русский колосс, кошмар полуазиатской империи московитов. У нас нет альтернативы попытке использовать революционеров, потому что на кону находится наше существование как великой державы» [192]. Хотя он понимал, что провоцирование революции – рискованное дело, но полагал, что социальную революцию в России можно будет контролировать, сдержать жестокие проявления социальной стихии. Идею революционного и националистического отрыва России от Запада поддержали кайзер Вильгельм II, канцлер Т. Бетман-Гольвег, статс-секретарь министерства иностранных дел Г. Ягов, его заместитель А. Циммерман и будущие канцлеры Г. Михаэлис и Г. Гертлинг. Среди военных эту идею после некоторых колебаний поддержали действительные вожди Германии – Г. Мольтке, Э. Фалькенхайн, П. Гинденбург и Э. Людендорф.

Ягов полагал, что Польшу – славянское государство без монгольского элемента – следует превратить в буферную зону. Теперь, «когда мы отбрасываем русский кошмар на восток, по меньшей мере линия Митау – Буг должна рассматриваться как желательная военная цель» [192]. Реализация подрывных действий в этом направлении была возложена на послов Германии: В. Брогкдорф-Ранцау в Дании, А. Ромберга в Швейцарии, У. Ван-генхайна в Турции, Т. Люциуса в Швеции.

По мнению бывшего германского канцлера князя Б. Бюлова, большой ошибкой Германии, разрушившей надежды на сепаратный мир с Россией, явилась прокламация германского правительства от 5 ноября 1916 г. о создании независимой Польши. Если до ее появления было еще возможно то или иное соглашение о мире с царской Россией, то прокламация перечеркнула эти возможности. За жалкие несколько дивизий польских добровольцев, говорил Б. Бюлов, Германия заплатила отчуждением России, которая потенциально могла быть ее союзником.

Поляки в России занимали далеко не последнее место. Польская община в Петрограде, Москве, Киеве мечтала о независимости своей родины, занимала все более враждебные позиции в отношении России, и это было трагедией для обоих народов. Можно понять мечту поляков, но не бескомпромиссную ненависть польских лидеров к стране, в которой они жили. Поляки, наверное, первыми начали строить планы, исходя из возможности поражения России. Как отмечал Палеолог, поляки, несмотря на русские победы в Галиции в 1916 г., были уверены, что России не суждено победить в войне и царский режим при катастрофическом обороте событий пойдет на соглашение с Германией и Австрией за счет Польши. «Под влиянием поражений России примешивается насмешливое презрение к русскому колоссу, слабость которого, его беспомощность и его нравственные и физические недостатки так ярко бросаются в глаза. Не доверяя России, они считают себя ничем не обязанными по отношению к ней» [310], – писал французский посол. Польская община, тесно связанная с Западом, начала действовать против его союза с Россией.

Еще одно орудие раскола Российской империи Берлин видел в активизации украинского национализма, о чем писал известный ренегат российской социал-демократии А.Л. Парвус (Гельфанд) в исследовании, подготовленном в марте 1915 г. Наиболее полезным немцам стало казаться отделение от России ее кровной сестры Украины, второй по величине и значимости части страны. Начиная с 1915 г. Бетман-Гольвег и Ягов стали использовать украинский национализм, направляя усилия из Бухареста, Константинополя и Берна. Они полагали, что выделение Украины лишит Россию статуса мировой державы.

С началом военных действий группа украинских националистов создала под руководством германского генерального консула во Львове Б. Хайнце Лигу освобождения Украины. Германия постоянно оказывала Лиге финансовую помощь. Отделения Лиги работали под прикрытием германских посольств в Константинополе и Бухаресте, откуда агенты засылались в Одессу и другие черноморские порты. Была создана целая библиотека литературы на немецком языке о значении Украины и ее экономических возможностях. Такие деятели кайзеровской Германии, как Пауль Рорбах и Альберт Баллин, возглавили «украинскую партию» среди немцев, утверждая, что в Киеве лежит ключ к общеевропейской победе Германии. Геополитики в Берлине обратили свое внимание и на другие регионы великой евразийской державы. С немецкой методичностью стал стимулироваться прежде не проявлявший себя сепаратизм Закавказья и Средней Азии. С этой целью мобилизовывались представители различных национальностей Российской империи, застигнутые войной в Центральной Европе. Именно в это время в Константинополе был создан фонд, целью которого было поднять Грузию против России.

Американский посол Дж. Френсис отмечал, что ко времени его прибытий в Петроград (1915) Россия жила исключительно войной (рекруты проходили военную подготовку прямо под окнами американского посольства). Все население огромной империи – от министра двора до последнего чиновника – находилось под прессом сложившихся обстоятельств – комбинации изоляции и мобилизации. Психологически ситуация была, так сказать, «здоровой» – повсюду царила ненависть к Германии. Горожане, особенно купцы, убеждали всех, что Германия на протяжении столетий обогащалась за счет России. Чтобы разжечь дух мщения, напоминали о торговом договоре, навязанном Германией России в трудное время войны с Японией, словно Россия не могла от него отказаться или пренебрегла более привлекательной альтернативой. Индоктринация общества, базирующаяся на убеждении, что в бедах страны виноваты иностранцы, достигла такого уровня, что, начиная с императора и кончая мелким купцом, все были полны решимости не позволить ни одной державе занять в России такие же доминирующие экономические позиции, какие занимала Германия накануне 1914 г.

Оценив экономическое состояние России, американский посол пришел к выводу, что разрыв связей с Германией дорого стоил России – эти связи были жизненно важными для нее. Кроме того, он увидел решимость Лондона укрепиться на российском рынке: «Англия желает, чтобы все внешние сношения России коммерческого или финансового характера проходили через Лондон» [198]. Скорость, с которой британский капитал занимал освободившуюся нишу, произвела большое впечатление на американского посла, и он уже сомневался, можно ли говорить об экономической независимости России, и сообщил в Вашингтон, что западные союзники стараются обеспечить себе привилегированное место в послевоенной экономике России.

Ослабление Восточного фронта

В первые месяцы 1916 г. западные эксперты по России пришли к выводу, что разруха и поражение в войне не пройдут бесследно для русского общества. России грозят великие потрясения, и одной из жертв этих потрясений будет Запад.

Палеолог записал в феврале 1916 г. в своем дневнике: «Русский исполин опасно болен. Социальный строй России проявляет ряд симптомов – это тот глубокий ров, та пропасть, которая отделяет высшие классы русского общества от масс. Никакой связи между этими двумя группами: их как бы разделяют столетия» [310]. Реформируя капитализм, Запад сумел создать достаточно обширный средний класс, что придало обществу необходимую стабильность. В России же поляризация, связанная с модернизацией, не помноженная на общенациональную солидарность, размывала все, что поддерживало статус-кво. Дворянская прозападная Россия не нашла моста к России крестьянской, автохтонной и этим обрекла себя.

Запад волновал этот раскол, который создавал угрозу Западному фронту. Одним из явных признаков раскола был арест в 1916 г. и судебный процесс в 1917 г. над бывшим военным министром В.А. Сухомлиновым за неподготовленность армии к войне. Суд над ним и обвинение в измене – прелюдия к квазиюстиции последующих русских и советских процессов XX в. Его вина – как и вина миллионов русских – заключалась не в предательстве, а в преступно беспечном расчете на «авось», в трагическом умолчании, в пассивности по отношению к проблемам, решать которые необходимо было немедленно по мере их возникновения. Постоянные насмешки над немецкой тяжеловесностью привели к подлинно преступной русской легковесности. А когда возникла нужда в молниеносной адаптации к поворотам войны, Сухомлинов бездействовал, надеясь, что «проскочит» опасный исторический поворот. Его личная косность и беспечность стали причиной огромных потерь и народных страданий. Все это, однако, не оправдывает поиск «козлов отпущения» как способа преодоления национального кризиса.

Сухомлинов на суде утверждал, что немцы готовились к войне в течение жизни целого поколения, а русские – лишь с 1909 г. (когда его назначили военным министром). Но на самом деле немцы тоже не рассчитывали на многолетнюю войну – они даже не создали первоначальных запасов на случай морской блокады. Но столкнувшись с массой проблем, они реагировали на уровне возникших нужд, чего нельзя сказать о России. Русский генералитет и командование по-своему отреагировали на собственный недостаток военного и исторического предвидения – изыскивали и собственных «козлов отпущения». Например, причину поражений видели в неоправданно большом потреблении запасов оружия и снарядов. Конечно, на некоторых участках фронта безответственные командиры и нередко неграмотные русские солдаты относились без должного внимания к использованию техники и боеприпасов (по свидетельству очевидцев, с полей битв русские в отличие от немцев оружие не забирали. Лишь через год-полтора после начала войны командиры за нахождение боеготовой винтовки стали выдавать премии). Вина Сухомлинова перед Россией в том, что он, зная о катастрофической нехватке оружия, не отреагировал на это должным образом. Он предпочел еще некоторое время быть милым двору и общественности. Судить нужно было не «немецкого шпиона», а российскую безалаберность и бесхозяйственность.

Запад (союзники России) довольно поздно осознал эту прискорбную особенность русского менталитета и не сумел вовремя предложить хладнокровный анализ в качестве альтернативы русской браваде и русскому «авось».

Союзник на Дальнем Востоке

Еще одним фактором, способствовавшим разрыву связей России с западными державами, стали отношения Петрограда и Токио. Текст русско-японского договора 1916 г. был опубликован советским правительством в 1917 г. В договоре обсуждались вопросы контроля над Китаем. «Обе высокие договаривающиеся стороны признают, что их жизненные интересы требуют предотвращения овладения контролем над Китаем любой третьей державы, питающей враждебные намерения в отношении России или Японии. Ради этого они обязываются в будущем, какими бы ни сложились обстоятельства, вступать в откровенный, основанный на полном доверии контакт друг с другом для принятия необходимых мер по исключению подобной ситуации (в Китае)… В случае, если третья держава объявит войну одной из договаривающихся сторон, другая сторона по первому же требованию своего союзника должна прийти на помощь» [350].

Воспользовавшись моментом, Япония принудила уйти из Китая не только немцев, но и англичан, французов и американцев. Россия согласилась на условия, которые были для нее оптимальными в сложившейся ситуации. Договор создавал для России страховочное, азиатское направление приложения русской энергии в том случае, если дела на Западе пойдут совсем плохо.

Зигзаги царской дипломатии объяснить несложно: расширяя свои связи, ослабевшая страна пыталась избежать «смертельно необратимой» зависимости от внешнеполитических партнеров.

Япония по значимости выходила на уровень связей Россия – Запад, что вызвало недовольство политиков и дипломатов западных стран. По мнению американского посла Френсиса, «Япония использовала неспособность России защитить свою восточную границу и продиктовала русско-японский договор, подписания которого я, к сожалению, не смог предотвратить» [198].

После подписания договора в Петрограде посол Мотоно был отозван в Токио и стал министром иностранных дел. По Японии прокатилась волна банкетов и празднеств. Россия же, подписав договор, молчала. Это молчание наводило западных дипломатов на мысль, что либо договор навязан России, либо Петроград в своей перспективной ориентации взял на вооружение евразийскую схему.

Британия – главный контрпартнер России в азиатских делах прежних лет испытывала волнение, опасаясь двойной измены: Россия выбрала в качестве привилегированного партнера державу, с которой она прежде воевала и у которой был договор с Британией. В связи с японской инициативой посол Дж. Бьюкенен посетил императорскую ставку в октябре 1916 г. в Могилеве (в первый и последний раз), чтобы выяснить характер нового соотношения сил в Азии [150]. Бьюкенен исходил из сложившейся ситуации: Япония уже снабдила русскую армию значительным объемом оружия и амуниции (выступая конкурентом западных поставщиков оружия в Россию). Позиции Японии могли усилиться, если бы на русский фронт прибыл японский контингент войск, что становилось весьма реальным.

Но японское правительство определенно «пережало» в своем давлении на ослабленную Россию: оно откровенно заявило, что готово предоставить значительно большую помощь, если Россия компенсирует усилия своего восточного союзника – отдаст Японии северную половину Сахалина. Но это было неприемлемо для царского правительства. Николай II отказался обсуждать этот вопрос:.

Брусиловский прорыв

Прежде чем Россия погрузилась в пучину неимоверных испытаний, судьба как бы дала ей еще один (оказавшийся последним) исторический шанс – военные победы первых девяти, месяцев 1916 г., победы русской армии в ходе Брусиловского прорыва и в Закавказье. Из исторического далека ясно, что эти победы, по существу, сделали неизбежными крах Австро-Венгрии и Турции через два года. Но такого времени не оказалось у России. Тяготы войны подтачивали союз Россия – Запад, в России усиливалась внутренняя оппозиция.

Правительства западных стран хотели знать, кто в России выступает за выход из Антанты, толкает на путь сепаратного соглашения с Германией. Вывод западных специалистов сводился к следующему: это дворянство балтийских провинций, группа высших лиц при дворе, реакционная часть Государственного совета и Думы, фракция Сената, часть крупных финансистов и промышленников. Их лидерами были председатель Совета министров Б.В. Штюрмер, Г.Е. Распутин, министр иностранных дел Н. Добровольский и назначенный в декабре 1916 г. министр внутренних дел А.А. Протопопов. Прогерманская партия оказывала влияние на императрицу, а та – на императора.

В западных кругах возникло опасение, что в случае победы прогерманской партии император Николай II отречется от престола в пользу своего сына под регентством императрицы. Впервые открыто обсуждалась возможность измены России своим союзникам. Западные послы пришли к выводу, что их первостепенной задачей является отстранение Штюрмера от власти. Они еще не понимали, что их подлинный противник – российская социал-демократия, хотя та именно в это время оживила свою работу (особенно крайние из них – большевики). Вождями нарастающего движения выступили три депутата Государственной Думы – Н.С. Чхеидзе, М.И. Скобелев и А.Ф. Керенский. Особенно активной стала деятельность двух заграничных лидеров социал-демократии – Г.В. Плеханова в Париже и В.И. Ленина в Швейцарии. Западные посольства в донесениях своим правительствам отмечают организованный характер деятельности русских социалистов, их веру в свои силы. Недаром М. Палеолог на вопрос посла Японии Мотоно (в октябре 1916 г.), что его тревожит в России, ответил, что смертельную угрозу для Запада представляет подъем социальных сил, считающих ситуацию подходящей для смены политической элиты, низвержения царя и установления нового политического строя. «События могут овладеть волей либеральных партий Думы. Военного поражения, голода, дворцового переворота – вот чего я особенно боюсь» [310].

Информация о политических партиях России (все более воспринимаемых как альтернатива самодержавию) не вызывала в западных державах радужных мыслей. Анализ ситуации выявил причины надвигающегося распада: достаточно стойкие тенденции изоляционизма, типичное для русской политической жизни крупномасштабное «колебание маятника», слепоту верхов, переход стоицизма низов на определенном этапе в безудержную ярость, отчуждение интеллигенции от общественной жизни, несовершенство партий, слепо следовавших за деятелями Временного правительства, проявлявшими хрупкость характера. Спасение России как союзника виделось, в частности, в создании в России более привлекательного образа западных партнеров, готовых оказать помощь тонущему товарищу (в ноябре 1916 г. под главенством председателя Государственной Думы было создано Англо-русское общество).

В западных столицах утверждается мнение о неспособности России к внутренним компромиссам. Лидеры партий, руководствуясь только интересами политической борьбы, легко нарушали меру разумной критики правительственных структур и, не задумываясь о последствиях, обращались к запретной на период войны теме – выражали сомнения в подлинности патриотизма своих политических противников. При этом ярость обличений скрывала, по существу, преступную беспечность.

Стабилизация положения в стране была возможна только при прекращении бессмысленной войны – продолжать дренаж крови нации уже было противоположно инстинкту самосохранения. Но именно это условие не могло быть принято Западом.

Кроме того, очень многие в русском обществе, осознавая отставание от Запада, ждали революционных перемен (речь не идет о профессиональных революционерах). Даже стопроцентные либералы, такие, как С.Н. Булгаков, полагали, что необходимо отторжение изживших себя форм организации политики и даже капиталистического хозяйства, замена их более эффективными формами, приближающими Россию к западному уровню производительности труда, развития науки и технологии.

Глава восьмая
БОЛЬШЕВИЗМ и ЗАПАД

О, народы Европы не знают, как дороги они для нас. И я полагаю, что мы (я имею в виду, конечно, не нас, а русских будущего) все в конечном счете поймем, каждый из нас, что стать настоящим русским будет означать именно следующее: стремиться принести примирение в противоречия Европы, показать выход печалям Европы в нашем собственном духе, универсально гуманном и все объединяющем; найти место в ней.

Ф.М. Достоевский (Речь при открытии памятника А. С. Пушкину. Дневник писателя за 1877 год)

Историческое крушение

Наступает черный час России. Еще три года назад блистательная держава, осуществляя модернизацию, думала о мировом лидерстве. Ныне, смертельно раненная, потерявшая веру в себя, она от видений неизбежного успеха отшатнулась к крутой перестройке на ходу, к замене строя.

Была ли ситуация безнадежна в военном смысле? Эксперты утверждали, что нет. Как полагал У. Черчилль, который вскоре станет военным министром в Лондоне, «перспективы были обнадеживающими. Союзники владели преимуществом 5 к 2, фабрики всего мира производили для них вооружение, боеприпасы направлялись к ним со всех сторон, из-за морей и океанов. Россия, обладающая бездонной людской мощью, впервые с начала боевых действий была экипирована должным образом. Двойной ширины железная дорога к незамерзающему порту Мурманск была наконец завершена… Россия впервые имела надежный контакт со своими союзниками. Почти 200 новых батальонов были добавлены к ее силам, и на складах лежало огромное количество всех видов снарядов. Не было никаких военных причин, по которым 1917 год не мог бы принести конечную победу союзникам, он должен был дать России награду, ради которой она находилась в бесконечной агонии» [165].

Далее последовало то, что Черчилль назвал «патриотическим восстанием против несчастий и дурного ведения войны. Поражения и провалы, нехватка продовольствия и запрещение употребления алкоголя, гибель миллионов людей на фоне неэффективности и коррупции создали отчаянное положение среди классов, которые не видели выхода ни в чем, кроме восстания, которые не могли найти козла отпущения, кроме как в своем суверене. Милый, исполненный привязанности муж и отец, абсолютный монарх очевидным образом был лишен черт национального правителя во времена кризиса, несущего все бремя страданий, принесенных германскими армиями русскому государству» [165].

В феврале 1917 г. царизм ушел в историческое небытие. Русские в фантастическом общенациональном ослеплении легко осуществили исторический перелом, как всегда уверенные, что «хуже быть не может».

Первым показал слабость не автохтонный фронт – мужики в шинелях, а прозападный Петроград, не вынесший тягот очередей. Такой всегда была (и есть) судьба анклава одной культуры в другой. Она незавидна. Ни один город мира не пострадал в XX в. так жестоко, как Петроград. В 1918–1953 гг. участь северной столицы была самой печальной. Петроград-Ленинград, превращенный в эпицентр социальной и фракционной борьбы, жертва террора и блокады, явил собой пример внутреннего столкновения цивилизаций и классовой борьбы.

Итак, в России произошла революция. О ней мечтали по меньшей мере два поколения русских людей. Либералы, народники и марксисты были готовы, проявляя типичную для русских экзальтацию, отдать за нее жизнь, пойти на любые жертвы, чтобы ускорить ход истории. Однако то, что они увидели в 1917 г., было мало похоже на их мечты. Горе и страдания обрушились на землю. Либералы поняли это довольно быстро.

Министру иностранных дел П.Н. Милюкову стало это ясно на третий день революции (так он пишет в мемуарах).

Оказалось, что царская власть была своеобразной опорой проникновения Запада в Россию. Ее крах в феврале 1917 г. дал толчок силам, проявившимся в колоссальной враждебности к Западу и его ценностям.

На этапе рекультуризации, вхождения в ареал западных ценностей страна нуждалась в труженике и стратеге, а не в помазаннике Божием, приемлющем распутинское увещевание, она нуждалась в направляющем слове, смягчающем боль рекультуризации, обрыва традиций, изменения канонов, перехода к более рациональному и менее сердечному мирообщению. Но Николай II не понимал смысла русской истории, он не лечил раны России – был к ним равнодушен. В его страшный час и народ показал свою худшую черту – черствое равнодушие к своему династическому вождю. Огромные массы населения страны в отсутствие репрессивного аппарата устремились к утверждению того единственного образа жизни, который был им близок и понятен. У Временного правительства не было шансов, виной тому не только большевики: оно допустило насильственные формы общенационального кризиса, фрагментацию государства, крушение цивилизованных основ, на первый план вышли примитивные силы и инстинкты, почти все из которых были враждебны Западу.

На Западе полагали, что основная ошибка Николая II была связана с его представлением о том, что Россией его дней можно управлять таким же способом, что и Россией времен Петра Великого. Но расширение империи за прошедшее время сделало невозможной старую политику – централизация исключила самоуправление. В отличие от Александра II у Николая II не было внутренней убежденности в необходимости реформ, и он до конца не утратил иллюзии относительно возможности личного контроля деятельности административного аппарата обширной империи. Даже после уступки, сделанной в результате революционного движения (последовавшего за несчастной войной с Японией) началу народного представительства (Дума), управление страной оставалось столь же централизованным, как и прежде. В результате на него пала ответственность за грехи и упущения бюрократии, которая правила в России от его имени.