Текст книги "Запад и Россия. История цивилизаций"

Автор книги: Анатолий Уткин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 51 страниц)

Индустриальный подъем России

В истории России началось удивительное состязание со временем, продолжавшееся до Первой мировой войны. Строились колоссальные по протяженности железные дороги, вдоль них быстро росли города, был создан свой флот броненосцев, уступавший только нескольким западным флотам, собственная артиллерия, осуществлена военная реформа, к государственной службе привлекались разночинцы. Начался великий исход крестьянского сословия в города – процесс, который неумолимо продолжается и по сию пору.

Интенсивная духовная жизнь создала важнейшую предпосылку прогресса – живое и чуткое общественное мнение.

Пароходы, впервые прибывшие в Россию в 1830-е гг., во второй половине века прочно связали Россию (через Одессу, Ригу, Петербург и Владивосток) с внешним миром. Между 1860 и 1880 г. экспорт из России зерна вырос с 1,5 млн до 5 млн т. В эти же годы начался феноменальный подъем Криворожско-Донецкого бассейна: в 1869 г. уэльский промышленник Джон Хьюз основал то, что впоследствии стало Юзовкой, затем Луганском, Ворошиловградом и снова Лутанском.

Возможно, главным «переводчиком» России на капиталистические рельсы был министр финансов М. Ройтерн. Он поощрял создание частных банков и акционерных компаний, привлекал на российский рынок западный частный капитал, что означало резкий отход от прежней практики получения заграничных займов, когда условием деятельности богатых инвесторов на российском рынке было их постоянное место жительства в России. После реформ Ройтерна российский капитал, а в этом смысле и Россия, впервые оказался напрямую связанным с западным. Феодальная Россия как бы отбросила самомнение и вошла в «материалистический век», полная уверенности и в сохранении своей самобытности, и в своем присоединении к западному авангарду мирового развития. Как и у всякого крупного общественного явления, у этой мобилизации, ориентированной на модернизацию России, было две возможности осуществления.

Первая была связана с грандиозной работой на ниве образования, массовым просвещением, индустриальным развитием, формированием гражданского общества, открытости идеям, торговым потокам, мировому общению.

Вторая возможность связывалась с интенсивными поисками оптимальной стратегии достижения этой цели. В этом проявил себя подход, во многом типично русский: одним махом выйти из всех затруднений, отыскать национальную палочку-выручалочку – в виде то особой национальной самоорганизации (крестьянская общин:!), то «самого передового» учения, овладев которым, можно распоряжаться историей (на эту роль в революционных кружках России претендовали анархизм, бланкизм, все формы утопического и научного социализма вплоть до марксизма; напомним, что первым иностранным переводом «Капитала» К. Маркса был перевод на русский язык, осуществленный в 1872 г.); то попыток запугать верхи террором.

«Революционеры-террористы» вызвали ужас у лучших из реформаторов. Военный министр Д.А. Милютин записал в дневнике, что «сатанинский план секретного общества по запугиванию всей системы управления, кажется, увенчается успехом» [63]. Сдержанный, уравновешенный П.А. Валуев, министр внутренних дел, пишет в не менее драматическом тоне: «Чувствуется, как дрожат основания; все здание находится под угрозой крушения» [364]. Даже П.И. Чайковский писал об «охваченном паникой правительстве» [32]. А Д.И. Писарев в то же время провозглашал, что он предпочел бы быть «скорее русским сапожником, чем русским Рафаэлем… Спасение и обновление русского народа заключается в рассеченной скальпелем лягушке» [32]. Это был всплеск нигилизма, который, возможно, стал первопричиной гражданских войн в России, двух случаев удивительно легкого крушения государства в XX в.

Кто были эти террористы? «Народную волю» составляли люди, не нашедшие применения своим способностям, в чьих талантах, как им казалось, Россия не нуждалась. Они зачастую полагали, что от них зависит ускорение процесса российской трансформации в западном направлении, в направлении прогресса.

В годы реформ впервые четко обозначается и широко распространяется слово «интеллигент». Интеллигентами стали называть не просто образованных людей, а тех, для кого идея, идеальное устройство и высокие мысли были выше собственного благополучия; тех, кто не мирился с монотонностью жизни и удручающим серым трудом без идеи и подвига. А идея, по большому счету, была одна: попасть в будущее, минуя западную «материалистическую ошибку», но усваивая достижения Запада. О прекрасных качествах русских интеллигентов сказано много и убедительно. Но есть и оборотная сторона этого явления. Ненависть к «постепеновщине» делала «интеллигентом» любого студента, взявшегося за великий ускоритель – бомбу народовольца, но почти отказывала в этом звании неутомимым гениям науки, таким, как Д.И. Менделеев, которые видели в труде, а не в демонстративном отвращении к методическому, будничному улучшению жизни главный путь в будущее.

Отличительной чертой русской интеллигенции стало ее явное отвращение к «царству закона» и легальной системе. Интеллигенты требовали «диктатуры сердца», а не ума, неподчинения правилам, статуту, суду. В.Г. Белинский говорил, что главным человеческим судией является сердце, а Наполеон утверждал, что сердце государственного человека находится в его голове. Именно эти два моральных правила отражают суть различий между Россией и Западом. Самый большой российский западник А.И. Герцен упрекал своих западных друзей в ложной вере в судебную справедливость. И в этом он был русским, со всем незападным сердцепониманием умозрительного мира. С точки зрения Герцена, как и его духовных наследников столетием позже, закон ужасен своим жестким непрощением, исключающим воздействие подлинно ценного в жизни – человеческого сочувствия, импульсивной теплоты, всепрощающего человеческого участия. Вера в правила, с одной стороны, и великолепное презрение к ним – с другой, различают Запад и Россию как ничто иное.

Форма (конституция) исторически становилась орудием самозащиты на Западе, закон – противодействием стихии всевластия.

«Под влиянием мещанства, – писал Герцен, – все переменилось в Европе. Рыцарская честь заменилась бухгалтерской честностью, изящные нравы – нравами чинными, вежливость – чопорностью, гордость – обидчивостью, парки – огородами, дворцы – гостиницами для всех имеющих деньги… Народы Запада тяжким трудом выработали свои зимние квартиры. Великие стихийные ураганы, поднимавшие всю поверхность западного моря, превратились в тихий морской ветерок. Христианство обмелело и успокоилось в покойной и каменистой гавани Реформации; обмелела и революция в покойной и песчаной гавани либерализма. С такой снисходительной церковью, с такой ручной революцией западный мир стал отстаиваться, уравновешиваться». Россия должна сделать бросок. «Европа перешла от скверных проселков к хорошим шоссе, а от них к железным дорогам. У нас и теперь прескверные пути сообщения – что же, нам сперва делать шоссе, а потом железные дороги?» [23].

Постепенность была чужда умонастроению русских во все века становления их государства. В этом плане Герцен не отличается ни от Победоносцева, ни от Ленина – оба не верили в западное царство закона, считая его лицемерием. Герцен в знаменитых письмах Ж. Мишле утверждает, что для русского крестьянина, возвращающегося из суда, в принципе не важно, осужден он или оправдан – и в первом, и во втором случае он видит «капризную тиранию случая», а не итог работы бесстрастной машины правосудия. Государство для русского – от крестьянина до высшего сановника – это «живая пирамида преступлений, злоупотреблений и взяток, покоящаяся на полицейском, мерзавцах, бездушных, бесконечно жадных немецких чиновниках, невежественных судьях – всегда пьяных… и все это покоится на шести сотнях тысяч штыков». Крестьянин предпочитает «выносить свое существование – только за это его можно осуждать» [23].

Не из этих ли слов вождя западников берут начало все перепутья русских гражданских войн? Выросший в «тепличных» условиях, никогда до своей революционной деятельности не бывший жертвой неправого суда, Герцен исходит лишь из одной посылки: живая совесть не может мириться с насилием над ближним. Этот высокий лозунг никак не связан с конкретной действительностью, например с осуществленной в России судебной реформой. При всем своем западничестве Герцен абсолютно твердо верил, что «Россия никогда не будет протестантской», что Россия никогда не будет «просто пространством». Эта немотивированная вера в нечто обязательно лучшее придавала крушителям повседневности счастливую уверенность в гарантированно лучшее будущее, что, разумеется, укрепляло дух революционного подвижничества.

Глава пятая
МОДЕРНИЗАЦИЯ И ВЕСТЕРНИЗАЦИЯ

Целое столетие русской интеллигенции жило отрицанием и подрывало основы существования России. Теперь должна она обратиться к положительным началам, к абсолютным святыням, чтобы возродить Россию. Но это предполагает перевоспитание русского характера. Мы должны будем усвоить себе некоторые западные добродетели, оставаясь русскими.

Н. Бердяев (1918)

Приход капитализма

Период 1855–1914 гг. оказался одним из наиболее цельных периодов в истории взаимоотношений России с Западом – от противостояния с Западом Россия пришла к союзу с ним.

Но этот путь был непростым. России следовало преодолеть негативное отношение Запада. Так, англичанин М. Уоллес в первом специальном британском исследовании, посвященном России, пришел к выводу, что «мы должны лучше знать Россию, чтобы избежать ненужных коллизий» [389]. Французский сенатор А. Мартэн в книге «Россия и Европа» (1868) утверждал, что Россия не является частью Европы и ее место – в Азии; русские – не славяне, не индоевропейцы, они принадлежат к тюркско-алтайскому племени, поскольку внешнее сходство русских с европейцами обманчиво, в реальности они далеки от европейской цивилизации – они суеверны, непригодны для просвещения, раболепны; их христианство не затрагивает внутреннего мира, от них нельзя ждать духовного роста.

В британской энциклопедии «Мир сегодня» о Российской империи говорилось: «Построена на нечестной дипломатии и на применении силы»; по счастью (для Европы), ее огромность «нивелируется ее долгами, а также скудостью ума и физической силы»; ее правители – тираны, ее общество стремится лишь к «поверхностной утонченности» [363]. А лорд Керзон, будущий британский министр, хотя и отмечал откровенность и дружественность русских, способность формирования братских отношений с представителями других рас, терпимость по отношению к мусульманам, великодушие к прежним врагам, но и писал о «некомпетентном управлении, коррупции и недостатках образования» [177].

Как писал англичанин Р. Чаркес, для наций Запада Россия XIX в. «оставалась загадочной и жестокой страной с оттенками варварства… Иностранец вступал в нее с чувством преследования тайны. Чувство тайны ослабевало внутри самой России, но среди всего, что казалось непроницаемо странным, западный путешественник обычно увозил с собой впечатление о продолжающейся изоляции российской жизни от западной, впечатление о сохранении в ней старой материальной отсталости» [157].

С точки зрения русофобов, решить русскую проблему Европа могла, лишь изгнав русских за Урал, что от имени Запада должна была сделать восстановленная Польша.

Несовершенный русский язык, утверждали русофобы, произвел на свет странную литературу, «исполненную тоски, отвратительных реалистических подробностей, питающую интерес лишь к вульгарным преступлениям», полностью лишенную чувства юмора, посвященную преимущественно «сочувствию всем грехам и страданиям» [174]. Это утверждение тем более поразительно, что уже написаны были «Анна Каренина» и «Война и мир», а И.С. Тургенев уже получил докторские регалии Оксфордского университета.

Но в это же время (во второй половине 60-х гг.) в России впервые создается антизападное движение, получившее благословение трона, – панславизм. Истоки панславизма видны в славянофильстве. Еще историк-славянофил М. Погодин с готовностью впадал в экзальтацию, не видя слабых сторон своей страны (1837): «Россия, какая еще страна может сравниться с тобой по мощи?.. Совсем недавно начали говорить о фабриках – и вот они уже созданы… Кого мы не в силах подчинить? Не зависит ли политическая судьба мира от нас?» [80].

Главным идеологом панславизма в России выступил Н. Данилевский, опубликовавший в 1868 г. серию статей, объединных позже в книге «Россия и Европа», где он утверждал, что Россия отличается от Запада как самобытная цивилизация, что исторически можно говорить о противостоянии славян романо-германцам, Западу, причем историческое время Запада заканчивается, он прошел пик своего влияния, и, следовательно, возникает шанс для славянской цивилизации [25].

В Москве при поддержке правительства в 1865 г. состоялся панславянский съезд, на котором говорилось о необходимости объединения всех славян под скипетром русского царя. Панславизм: одно из немногих явлений в русской истории, когда откровенно жесткие идеи (далекие от раннего славянофильства) получили достаточно широкую общественную поддержку. Это самоутверждение принесло России определенную славу в 1877 г. с освобождением Балкан от турецкого ига, но сыграло прямо против России в столкновении 1914 г. И этот период перемен показал еще более отчетливо, что в России почти сепаратно друг от друга существуют два слоя. Первый – правящий – воспринимал себя как часть Запада. Сотни тысяч русских из этого слоя ежегодно посещали европейские страны, непосредственно и ежедневно вступая в прямой контакт с реальностью, влиянием и идеями Запада. Основная часть образованной России знала и любила Запад. Как писал М. Погодин в 1860 г., «невозможно жить в Европе, не следя за нововведениями в физике, химии, финансах, администрации, идеями развития общества» [214].

У второго слоя русского народа – огромной массы населения, прежде всего крестьянства, да и горожан – сближения с Западом почти не ощущалось. Два слоя становились двумя различными народами. Это обстоятельство в огромной мере сказалось в критическом 1917 г., когда одетые в шинели крестьяне по-своему решили судьбу отношений России с Западом.

Русские западники были особыми западниками. Они признавали роль Запада, но не видели в нем пример, схему будущего, верный проект грядущего бытия России. Безусловный лидер западников А.И. Герцен писал французскому историку Ж. Мишле:

«Прошлое Западной Европы служит уроком, и только; мы не рассматриваем себя в качестве исполнителей вашего исторического завещания. Ваши сомнения мы приемлем, но ваша вера не воодушевляет нас. Для нас вы слишком религиозны. Мы разделяем вашу ненависть, но не понимаем вашего преклонения перед тем, что вам завещали ваши предки; мы слишком угнетены, чтобы удовлетвориться полусвободой. Вас сдерживает осторожность, скрупулезность; у нас нет ни осторожности, ни скрупулезности; все, в чем мы нуждаемся в настоящее время, так это сила» [23].

Самососредоточенность и самоуважение делали русских западников не примитивными имитаторами, а глубокими критиками как российского бытия, так и западной модели при всех ее достоинствах и добродетелях. При этом даже умеренные западники были сторонниками силовых решений внутренних русских проблем.

В свете возможного антагонизма Запада Россия, желая выйти на западный уровень, должна была спешить в своей модернизации. Новому повороту России в этом направлении способствовало то, что центр общественной жизни в 1850-х гг. вновь возвращается из Москвы в Петербург. Восстанавливается положение, которое занимал Петербург при Екатерине II. Уже в середине века половина русских журналов издавалась в Петербурге. Возрастает значение близких Западу Риги и Тарту. Даже антизападнические, славянофильские журналы («Русский вестник» Каткова и «День» Аксакова) издавались теперь в Петербурге.

Трудно переоценить значение нового феномена русской жизни – железных дорог. Они сделали контакты России с Западом впервые практически несложными. Разумеется, Россия проявила осторожность, она ввела у себя расширенную колею, чтобы любому захватчику с Запада пришлось приложить усилия, прежде чем двинуть свои составы в глубь России. Но фактом стало то, что для путешествия в Берлин и Париж требовалось уже не несколько недель мытарств по русскому бездорожью, а два-три дня пути. Железные дороги породили новые надежды. К. Кибальчич, ученый и революционер, грезил о будущем: «Покрыв Россию сетью дорог такой густоты, как в Англии, вступить в век процветания, в век неслыханного прогресса бесчисленных фабрик. Цивилизация сделает быстрые успехи, и Россия – правда не сразу – возобладает над богатыми и передовыми нациями Западной Европы» [137]. Родилась еще одна утопия, в которую поверили тысячи русских. (А мечтавший о чудесной железной дороге молодой человек, горя от социального нетерпения, вступил в террористическую организацию, видевшую путь к будущему России через убийство монарха, причем – монарха-реформатора.)

Революционное нетерпение проистекало из недовольства косностью власти, не желавшей, по мнению революционеров, жертвовать своими привилегиями ради процветания Отечества. Революционеры отказывались видеть источник российской косности и в толще народной массы, жившей в ином цивилизационном поле. Рост революционности требовал от властей либо сдачи позиций, разрушения государственности, либо политического зажима. Выбор последнего был так или иначе неизбежен, но это только обостряло спор постепеновцев и революционеров.

Балканская война

Войну с Турцией в 1877–1878 гг. часто изображают едва ли не триумфальным походом. Уже тогда прозвучал тревожный сигнал (ставший трагическим в 1904–1905 и 1914 гг.). Четырехмесячная осада Плевны заставила императора Александра II прибегнуть к помощи нейтральных вначале Румынии и Сербии. Румынский князь Кароль возглавил армию, в которой были русские части. И тем не менее в сентябре 1877 г. главнокомандующий – великий князь Николай потребовал отступления за Дунай. Последовавший затем разгром армии Сулейман-паши и захват Адрианополя не скрыли для внимательных наблюдателей общей слабости военно-государственной машины России. И трезвые политики настойчиво держались за мир.

Позднее Бисмарк скажет послу Сабурову, что России следовало бы послать подкрепления и после Адрианополя двинуться прямо на Стамбул, дав миру обязательство «возвратить город». По мнению германского канцлера, «Англия скорее всего изменила бы тон и смирилась» [354]. Это было одно из проявлений бисмарковской дипломатии: исключить сближение Петербурга и Лондона. Англия же в 1878 г. прямо заявила, что не останется нейтральной в случае захвата Россией Стамбула. Британский флот стоял у Дарданелл, и России (не имевшей после 1853 г. Черноморского флота) грозила вторая Крымская война.

Главное: истощение сил России в 1878 г. наступило достаточно быстро, и трезвое осознание этого факта спасло ее. Даже царская семья считала, что армия не выдержит еще одной зимней кампании. Так полагал, в частности, главнокомандующий – брат царя великий князь Николай. Вышедшие к Адрианополю войска были истощены, линии снабжения нарушены, в войсках свирепствовали болезни. Прав был старый и умудренный Тотле-бен, чьими усилиями была в конце концов взята Плевна: Константинополь не стоил риска войны с Западом. Только ослепленные фанатики могли называть Стамбул «ключом к российскому дому». И в данном случае Александр II продемонстрировал трезвость мышления, реалистическое восприятие возможностей своей страны. Когда британский флот 13 февраля 1878 г. вошел в Мраморное море, царь остановил измученную переходом через Балканы армию.

В конечном счете панславизм оказал России дурную услугу. Германия и Австро-Венгрия полагали, что Петербург использует этническую близость и солидарность славянских народов для своего выхода в Центральную Европу, для подрыва позиций возникшего после 1871 г. гегемона этого региона – Германии. (К. Маркс еще 12 апреля 1853 г. предсказывал: «Завоевание Турции послужит для русских лишь прелюдией к аннексии Венгрии, Пруссии, Галиции и к конечному формированию славянской империи». А 20 июля 1870 г. австрийский министр Ф. фон Кун писал императору Францу-Иосифу: «Раньше или позже, но мы должны будем вести войну против России – и чем раньше, тем лучше… Если мы отложим дело на будущее, мы увидим, что Россия становится все сильнее с каждым годом, потому что она лихорадочно спешит с вооружением и строительством дорог… Мы должны ослабить этого гиганта и ограничить его Азией; в противном случае Земля скоро будет поделена между двумя народами, североамериканцами и русскими» [172].