Текст книги "Запад и Россия. История цивилизаций"

Автор книги: Анатолий Уткин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 51 страниц)

Канун испытания

Начиная с XV в. национальное выживание требовало от России жесткого выбора: как ответить на вызов колонизующего весь мир Запада – уходом в изоляцию (как японцы в 1669–1869 гг., иранцы при Хомейни и т. п.) или изменением национального психологического кода в пользу сближения с западной (фаустовской) парадигмой национальной жизни, основанной на вере в свободный, сознательный, целенаправленный выбор такой цели, ради осуществления которой требуются деятельная жизненная экспансия, индивидуализм, материалистическое самоутверждение.

Петр-реформатор заимствовал западную систему управления и систему организации армии. Частично он преуспел, создав государство, способное осуществлять обновление страны. Ассимиляция западной политической системы и ее военных органов оказалась успешной, позволив России продержаться до 1914 г.

Конечно, невозможно отрицать достижения русского капитализма между 1890–1914 гг. Достаточно упомянуть великую Транссибирскую магистраль. Но следует обратиться к документам или хотя бы на фотографиях взглянуть в глаза тем, по чьим косточкам мчится транссибирский экспресс. Ни в одной стране Запада невозможно было бы построить национальную дорогу на костях налогоплательщиков и этим возгордиться. Таким он и был, русский капитализм, говоривший по-французски на банкетах и кнутом – на стройках.

Но русский капитализм действительно дал ощутимые результаты; например, рабочий Путиловского завода жил не хуже своего ленинградского потомка. По ряду причин рабочие высокой квалификации, жившие в столицах, были по мироощущению ближе к образованному слою, чем к крестьянству и менее квалифицированным рабочим в провинциальных городах.

При всем блеске петербургского авангарда политическая система огромной Российской империи, несомненно, отставала от требований времени – не был создан механизм, который, с одной стороны, мог бы сохранить духовно-культурную оригинальность России, а с другой – указать миллионам русских путь к материально достойной жизни. Государственная система императорской России в XIX в. представляла собой неустойчивое соотношение сил – небольшую вестернизированную элиту, способ контролировать массы у которой был скорее не консервативным, а реакционным, имитирующим политическую систему Западной Европы XVIII в. В императорской России проводились ограниченные по масштабам реформы, часто отменяемые, сопровождаемые политическим террором. При этом гений Петра не имел продолжения, а правящий класс, решавший Судьбу многомиллионной страны, демонстрировал скорее жесткость, чем компетентность, проявлял преступное безразличие к условиям жизни своего народа, заведомую враждебность к западным социальным идеям, что породило мощную социалистическую реакцию в XX в.

Правящий класс императорской России не был так велик, как его иногда изображали на Западе. Дворянство России составляли 830 титулованных фамилий против 570 фамилий, скажем, в Британии. Но у этого класса не было уверенности в себе, ясного понимания ситуации, энергии патриотического спасения, которая позволила, скажем, британской аристократии образовать союз с нарождавшейся буржуазией, создать прочную основу нации, не потерявшей самоуважения и в то же время восприимчивой к ценностям технической цивилизации. В России аристократическая элита устремилась не к союзу с буржуазией, а за самодержцем, вследствие чего дело реформирования страны для русской буржуазии стало едва ли не безнадежным. И никогда в России не было влиятельного «среднего класса» – гаранта стабильности, противника революции. Хранить и защищать святую Русь предоставили не авангарду нации, а государству, западное происхождение которого вызывало едва ли не естественное отчуждение.

К началу периода бурь Россия сохранила в себе как подлинную часть национального существования не только собственные национальные традиции, но и традиции Византии и Золотой Орды. Если британский премьер Дизраэли, говоря о «двух нациях в одной», имел в виду бедных и богатых в Англии, то в России двумя нациями были, с одной стороны, носители западной цивилизации, а с другой – приверженцы Византии – Азии, оторванные от Киевской прародины. Культурные различия в российском обществе, наличие двух стилей жизни – современного, прозападного и традиционного – в конечном итоге раскалывали страну. Общим смыслом существования для тех и других была Россия, любовь к ней, готовность встать на ее защиту в годину Испытаний.

Гордость России – ее интеллигенция – никогда не признавала себя тем, чем она фактически являлась – прозападной интеллектуальной элитой, воспринимающей свое отчуждение от народа почти как естественное состояние. Интеллектуально ее родиной был фактически Запад, хотя эмоционально, разумеется, горячо любимая Россия. Блеск достижений этого русского «века Перикла» почти заслоняет тот факт, что основная масса народа жила в другом мире, из которого прозападная сила виделась часто враждебной. Первая мировая война подтверждает это предположение – для 18 миллионов одетых в шинели русских их западная граница стала границей глубоко (и жестоко) враждебного мира.

Жалея свой народ, блестящая русская элита XIX – начала XX в. часто не признавала почти необратимой отсталости основной массы населения. Удобнее было найти в ней черты вселенского вселюбия, органического гуманизма. Но многие в России видели эту отсталость и тем не менее стремились противостоять вестернизации.

Глава шестая
НА ПУТИ К КАТАСТРОФЕ

Запад был уверен в двадцатом веке… С твердой и определенной убежденностью – неведомой в предшествующие столетия, западные страны провозгласили империализм крестовым походом нового столетия и приготовились сформировать мир по образу собственного общества.

Б. Линкольн (1986)

Россия является великой цивилизованной страной. В пределах своих границ она обладает несравненными по богатству и разнообразию ресурсами. Ее народ честен, миролюбив и нормально трудолюбив. Ее плодородные земли способны производить зерновые в достаточном количестве, чтобы гарантированно прокормить ее нынешнее население, а скот может давать мясные товары, которых хватит для всей Европы; ее прибрежные воды полны рыбой; у нее самые обширные в мире леса; она в изобилии имеет все базовые минералы и металлы, включая уголь, железную руду, платину и нефть:.. Возможно, самой большой проблемой России в будущем станет ее неспособность к организации. Во всей многотомной массе дискуссий о русских делах доминирующей нотой является следующая короткая фраза: «Русский народ страдает отсутствием способности к эф<фективной организации».

Аж. Спарго (1920)

Выбор основного партнера

Напомним, что с середины XVIII в. главным экономическим партнером России была Англия, воспользовавшаяся благоприятными статьями торгового договора 1734 г. – самого крупного и важного по тому времени для России. Примерно пять десятилетий британская торговля была важнейшей для России, даже во время Семилетней войны, когда Лондон поддерживал Пруссию против России.

Но уже в конце XVIII в. в России говорили, что не желают видеть себя второй Португалией, подчиненным союзником Британии. Важный шаг в этом направлении был сделан в 1780 г., когда Россия возглавила Лигу вооруженного нейтралитета и, отказав Лондону в военной помощи, способствовала созданию независимых Соединенных Штатов. Санкт-Петербург целенаправленно освобождался от английского влияния, о чем говорит серия договоров со средиземноморскими странами. Торговый договор 1734 г. не был возобновлен. Взаимное охлаждение произошло после того, как Россия овладела Крымом (крымский синдром станет постоянным элементом русско-британских отношений). Но торговля с Британией продолжала оставаться важнейшим фактором для России, настолько важным, что Россия не примкнула к континентальной блокаде, несмотря на угрозы Наполеона. Продолжение известно – совместная борьба против «корсиканского чудовища».

Проблема выбора между Центральной и Западной Европой стала ощутимой уже в 1813 г. Осторожный Кутузов предупредил императора Александра I, что Франция в дальнейшем не будет представлять угрозы для России, а полное сокрушение Наполеона лишь утвердит Британию в положении сильнейшей державы Европы, но это едва ли в русских интересах. Раздел Польши способствовал преобладанию Германии в процессе экономического развития России на протяжении почти ста лет (1815–1914). Именно в это время Германия становится лидером европейского экономического развития. Она стремится к союзу с Россией, чему в немалой степени способствует настроенный в определенном смысле «прорусски» посол в Петербурге, а затем первый канцлер германской империи – Отто фон Бисмарк. Бисмарк был уверен, что Германии нужен мир; только тогда ее наука и промышленность смогут развиваться в полном объеме (в конце своей политической жизни Бисмарк уже не был так расположен к России; 6 февраля 1888 г. он провозгласил в рейхстаге: «Мы больше не просим о любви ни Францию, ни Россию. Мы не просим ни о чьем одолжении. Мы, немцы, боимся на этой земле Господа Бога и никого более!» [354]).

Берлин, загнавший в свою тень Францию и доминировавший в торговле с Россией, стал лидером экономического развития Старого Света, обогнав Лондон. К 1914 г. Германия производила 17,6 млн т стали – больше, чем Россия, Британия и Франция, вместе взятые; германский «Сименс» доминировал в европейской электротехнической промышленности, «Байер» и «Хехст» производили 90 % мировых красителей; в Германии добывалось в 1914 г. 277 млн т угля, тогда как в России – 36 млн, а во Франции – 40 млн т. По доле в мировом промышленном производстве (14,8 %) Германия обошла Англию.

Германия (вкупе со своим союзником Австрией) стала посягать на континентальное преобладание уже не только в экономическом, но и в военном и политическом отношении. В 1914 г. Военный бюджет Германии достиг 442 млн долл, против 324 млн у России и 197 млн у Франции. Усиление Германии привело к образованию союза Франции, России и Британии. Нарушение равновесия погубило систему. Берлин XX в. перестал видеть в России союзника. Наследники Бисмарка канцлеры Бюлов и Бетман-Гольвег начали терять этот исторический оптимизм, они считали, что время работает против Германии.

Экономический подъем России

В 1897 г. в России была проведена первая перепись населения. Оно составило 129,4 млн человек – столько же, сколько в Германии, Англии и Франции, вместе взятых. В России оказались два города с более чем миллионным населением – Санкт-Петербург и Москва. Выросли такие индустриальные города, как Екатеринослав, Иваново, Царицын, Баку. На Западе был сделан вывод о большом потенциале России: «Ее известные природные ресурсы невозможно измерить. Они больше по совокупному объему и по разнообразию, чем разведанные природные ресурсы любой другой нации. Уже разведанных ресурсов достаточно, чтобы прийти к выводу, что это огромный резервуар, ожидающий труда и предприимчивости» [375].

В промышленности были заняты 640 тыс. человек, производивших продукции на 1 млрд руб. К началу XX в. в России добывалось 11 млн т угля, почти 3 млн т нефти, выплавлялось 2 млн т чугуна и 1 млн т стали. К началу Первой мировой войны в России производилось 40 млн т угля в год, 9 млн т железной руды, выплавлялось 5 млн т чугуна, добывалось 9,2 млн т нефти – второй показатель в мире. Текстильная промышленность была одной из лидирующих в Европе. Внешняя торговля России основывалась на введенном в 1892 г. золотом стандарте, в период 1890–1914 гг. она утроилась и к началу войны 1914 г. достигла 3 млрд руб. Россия стала шестой торговой страной мира. В 1913 г. валовой национальный продукт России в был на 219 % выше, чем в 1900 г. [352], и она стала четвертой индустриальной державой мира. Помноженные на огромную территорию и быстро растущее население, экономические показатели давали большие основания для оптимизма.

На Западе складывалось впечатление, что Россия по основным показателям быстро сближается с Западной Европой. Бывший французский министр иностранных дел Г. Аното писал, что Россия 1914 г. уже не напоминает Россию 1904 г.: «Россия сейчас сама является производителем. В дополнение к ее сельскохозяйственному производству у нее теперь есть текстильные и сахарные фабрики. Она обладает огромной сетью железных дорог и теперь она думает о расширении экспорта… Россия становится богаче день ото дня и все меньше зависит от соседей» [222]. Американский историк писал: «Годы правления Николая Второго были характерны быстрым промышленным ростом; происходила стремительная трансформация крестьянства в мелких хозяев, быстро распространялось образование, наблюдались новые, многообразные и оригинальные культурные процессы, осуществлялось приобщение целого поколения к политическому опыту посредством земств, муниципалитетов, думы и судов; и происходило грандиозное освоение Сибири» [352].

И все же к 1917 г. общий капитал промышленных и торговых компаний (за исключением банков и железных дорог) составлял примерно 2 млрд долл., что не превышало 11 % капитала, инвестированного в США только в железные дороги. Капитал лишь одной американской компании «Юнайтед Стил корпорейшн» равнялся совокупному капиталу всех индустриальных и торговых компаний России, а совокупный капитал компаний Британии, страны с населением, в 3 раза меньшим, чем в России, составлял 12 млрд долл. В России накануне революции было 2 тыс. акционерных компаний, в то время как в Британии – 56 тыс. К 1914 г. в России с населением 160 млн человек была построена система железных дорог, пропускная способность которых лишь едва превосходила систему железных дорог Канады с населением 8 млн человек. Урожайность зерна была в 3 раза ниже, чем в Британии и Германии, урожайность картофеля – в 2 раза ниже.

В 1913 г. военное ведомство получило 970 млн руб., здравоохранение и образование – только 154 млн. (При этом в России не было таких органов самоуправления, которые компенсировали бы недостаток центральных инвестиций.) Страна была малообразованной: уровень грамотности в России составлял 30 %, как в Англии середины XVIII в. [260]. Если из тысячи призывников в России значительно более половины были неграмотными, то в Италии – 330 человек, в Австро-Венгрии – 220, во Франции – 68, в Германии – 1; вот причина превосходства немцев в грядущей войне.

Таблица 5. Национальный доход, население и доход на душу населения великих держав в 1914 г.

Источник: Kennedy Р. Rise and Fall of the Great' Powers. N.Y.,1987. P. 314.

Особенно важен тот факт, что российская индустриализация осуществлялась на основе колоссальных иностранных инвестиций, и экономическая зависимость могла стать угрозой потери суверенитета страны. Так, к 1914 г. 90 % предприятий угольной промышленности, вся нефтяная промышленность, 40 % металлургической, 50 % химической, 28 % текстильной промышленности принадлежали иностранцам [139]. Западный капитал и западный технологический и управленческий опыт были основным элементом российского развития. Россия превратилась в самого большого в мире должника, а западный капитал в критических эпизодах (скажем, в 1899 и 1905 гг.) проявлял очевидную самостоятельность в зависимой от него стране.

Нездоровым симптомом было и то, что капитал направлялся преимущественно в текстильную и продовольственную отрасли, а не в отрасли более передовой наукоемкой промышленности. 63 % российского экспорта составляла сельскохозяйственная продукция, 11 % – древесина. Россия самым жизненным образом зависела от импорта германских станков и американской сельскохозяйственной техники.

Если критически оценить промышленный рост, то приходится согласиться с мнением П. Кеннеди: «ужасающим фактом было то, что производительная сила России по отношению к Германии не увеличивалась, а уменьшалась» [260]. Так, Россия в 1900–1913 гг. увеличила производство стали с 2,2 млн до 4,8 млн т, но бросок Германии был куда более впечатляющим – с 5,3 до 17,6 млн т.

Как мы сейчас знаем, и офицеры российского Генерального штаба не были в плену безудержного оптимизма. Россия отставала от Германии и по основным аспектам военного могущества – в области тяжелой артиллерии, по количеству и качеству пулеметов, уровню технической обученности, качеству средств связи в войсках, качеству самолетов [281].

Именно для преодоления этого отставания России был необходим союз с Европой. По словам английского историка Пэрса, «в 1914 г. Россия успешно шла по пути превращения в полнокровного партнера Европейского сообщества… На протяжении десятилетия, предшествовавшего революции, Россия переживала эру быстро растущего процветания; война с неграмотностью велась с большой энергией, интеллектуальные и культурные отношения с Европой становились все ближе» [312].

В крупных российских городах образовались целые колонии иностранцев, вкладывавших свои деньги и предпринимательские таланты в развитие России. Впервые помимо германских появились английские и прочие городские кварталы. В богатых домах требовались английские воспитатели и гувернеры, потеснившие французов. Но за фасадом европейской цивилизации была гигантская масса населения, жившего неевропейской жизнью. Итак, с одной стороны, превосходная русская литература, поднявшаяся до высот гуманизма; с другой – миллионы необразованных крестьян, живущих примитивной жизнью, безразличных к жгучим проблемам современности.

Изменение отношений с Германией

Германский император Вильгельм I говорил, что для Германии оборотиться против России будет равнозначно измене. До своей смерти 9 марта 1888 г. он был убежденным сторонником германо-русской дружбы и завещал ее наследнику, находившемуся у одра умирающего [320]. Только что коронованный император Вильгельм II телеграфировал Александру II: «Пруссия никогда не забудет, что именно благодаря Вам война не приобрела большего масштаба» [290]. Смерть прусского короля, воевавшего вместе с русскими против Наполеона, боровшегося вместе с ними с революцией 1848 г., ставшего благодаря их благожелательности германским императором, означала конец эпохи. Почти целый век между Германией и Россией царило взаимопонимание. Но отставка Бисмарка стала условием для союза России с Западом: Берлин не возобновил так называемый Договор о подстраховке, сохранявший взаимную дружественность России и Германии.

Проведенное И. Грюненгом исследование причин того, почему Александр III прервал осевую прогерманскую линию русской политики всего XIX в. и заключил именно с Францией союз против переживающей подъем Германии, показало, что в начальный период германского подъема (1878–1894) русское общественное мнение было настроено против активного вторжения России в европейскую политику, предпочитая свободу государственного маневра. Даже М.Н. Катков, известный неприязнью к Германии, выступил за политику «свободных рук», а вовсе не за выбор антигерманского союза. Лишь очень небольшая группа «антинемцев», таких, как генерал М.А. Скобелев, симпатизировала антигерманской дипломатии, но влияние этой группы политиков было невелико.

Здесь решающими оказались соображения национальной безопасности. По словам Александра III, в иностранных делах «теперь господствуют не династические связи, а национальные интересы» [307]. Исходя именно из своего понимания русских национальных интересов он пошел на союз с Францией. Через 17 месяцев после отказа Германии возобновить «союз трех императоров» французская эскадра посетила Кронштадт. Петербург стал искать гарантии своей безопасности от экспансии европейского Центра в союзе с Западом.

Немало германских историков ставит сближение Запада и России в вину канцлеру Б. фон Бюлову. К примеру, Э. Бранденбург считает Бюлова виновным в отклонении предложения английского министра колоний Дж. Чемберлена о мире, в вовлечении Великобритании в орбиту франко-русского союза, в провоцировании России германским сближением с Турцией и безмерной поддержкой Австрии на Балканах [142]. Многие винят его в предательстве идейного наследия Бисмарка, категорически отвергавшего политику, ведущую к силовому выяснению отношений с Россией. Уже в июне 1899 г. русский министр иностранных дел граф Д.П. Муравьев сказал германскому послу в Петербурге князю Радолину, что не должно быть иллюзий: если нужно, Россия найдет взаимопонимание даже с постоянным конкурентом – Британией, разделив с ней зоны влияния в Персии и в других местах, и через 18 месяцев российско-британское сближение стало реальностью.

Многие западные историки (например, X. Сетон-Уотсон) склоняются к выводу о безусловной неизбежности русско-германского столкновения. Пока Германия была простым продолжением Пруссии, русско-германские интересы не сталкивались. Но Германия уже не была продолжением Пруссии. Влияние прусской касты начало уменьшаться, а влияние западных промышленников – усиливаться. Теперь Германия видела свои первостепенные интересы там, где прежде их не усматривала: Юго-Восточная Европа, Австрия, Ближний Восток. «Аристократическая монархия Вильгельма I и Бисмарка могла поддерживать дружбу с Россией. Демагогическая монархия Вильгельма II обязана была поддерживать Австрию. Общественное мнение стало весомым фактором в определении германской внешней политики. Общественное мнение стало более воинственным, чем мнение прусских юнкеров. Общественное мнение (Германии) никогда бы уже не принесло в жертву германское влияние на Юго-Востоке Европы» [339].

Германский генеральный штаб выразил свое опасение экономического роста России, его глава фон Мольтке (сын соратника Бисмарка) утверждал, что после 1917 г. мощь России будет такой, что «он не знает, что с ней делать» [142].

Отношение российского императорского дома и Генерального штаба к внешнему миру, к Западу, к Германии никогда не напоминало ту неистребимую ярость, которую испытывали Вильгельм II и начальник германского генерального штаба Гельмут фон Мольтке. В 1912 г. Вильгельм записал: «Германские народы (Австрия, Германия) будут вести неминуемую войну против славян (русские) и их латинских (галльских) помощников, при этом англосаксы будут на стороне славян. Причины: жалкая зависть, боязнь обретаемого нами могущества» [131]. На полях дипломатических донесений Вильгельм записывает строки, полные неприкрытой ненависти: «Глава 2 Великого переселения народов закончена. Наступает глава 3, в которой германские народы будут сражаться против русских и галлов. Никакая будущая конференция (Николай II был инициатором первой международной конференции по разоружению в 1897 г. – А.У.) не сможет ослабить значение этого факта, ибо это не вопрос высокой политики, а вопрос выживания расы» [192]. Мольтке был «убежден, что европейская война разразится рано или поздно, и это будет война между тевтонами и славянами. Долгом всех государств является поддержка знамени германской духовной культуры в деле подготовки к этому конфликту. Нападение последует со стороны славян. Тем, кто видит приближение этой борьбы, очевидна необходимость концентрации всех сил» [354].