Текст книги "Запад и Россия. История цивилизаций"

Автор книги: Анатолий Уткин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 43 (всего у книги 51 страниц)

Восемьдесят лет спустя

На протяжении XX в. Запад во второй раз допускает роковую ошибку в отношении дружественной ему России.

Первая ошибка имела место на изломе Первой мировой войны, когда экономическая, социальная, военная структуры России потеряли прочность и стало ясно, что продолжение войны приведет к необратимым потерям, к краху ее социальной ткани. Запад, неразумно настаивая на участии России в военной кампании 1917 г., способствовал революционизации общества и превращению России в антизападную страну. Николай II и наследовавшие ему Г.Е. Львов и А.Ф. Керенский, пытаясь сохранить жизненно важный для России союз с Западом, не хотели нарушить союзнический долг. Поставив солидарность с Западом во главу утла и подавив инстинкт самосохранения, Россия захлебнулась в наступлениях 1916–1917 гг., а это привело к власти тех, кто услышал угасание пульса страны. Октябрьская революция была прямым следствием ужасов войны и западной настойчивости обязать Россию продолжать в ней участвовать.

Западные союзники, имея в России грамотных дипломатов, разведывательную сеть, умных наблюдателей, знали об усталости страны, экономической разрухе, отсутствии мркчин в деревнях, очередях за продовольствием в городах, ропоте беженцев, ослаблении патриотического порыва, но оказались неспособными предвидеть русскую Голгофу. Позднее Запад признал свою ошибку, состоявшую в излишнем нажиме на Россию. Премьер Ллойд Джордж сказал в мемуарах: «Военные штабы цеплялись за свои проекты. Слепо упорствуя, они ни за что не соглашались отказаться от них и сердито уклонялись от рассмотрения какого-либо другого плана. России доверили задачу, которую она уже не была в состоянии выполнить… Россия была окончательно разбита к концу 1916 г. И русские солдаты, как и русский народ, уже устали от войны. Продолжать войну означало продолжать бесполезную бойню» [17].

В результате самый надежный друг Запада – правящая дворянская элита России, связанная с ним узами родства, воспитанием, симпатиями, интересами, – ушла с российской общественной сцены в историческое небытие.

Вторая ошибка происходит на наших глазах. Восемь лет назад Россия отказалась от коммунистических догм и пошла в неведомое будущее, ориентируясь на свободный рынок и демократию. Но после стремительной приватизации общественной собственности реформаторы потеряли макроориентиры и встретились с проблемами, которые можно было предвидеть, если государство не решило коренных вопросов, связанных со стабильным государственным устройством, вертикалью государственного подчинения, характером собственности на землю, управлением сектором государственного капитализма, принципами налогообложения. Реформаторы не затронули главные проблемы: сохранение промышленности, созданной предшествующими поколениями, определение пути технологического подъема, сохранение и развитие фундаментальной науки, направление политики в СНГ, занимаясь конъюнктурными вопросами: бюджет, инфляция, конвертация рубля. До проведения подлинных реформ, так сказать, не дошли руки, и само понятие «реформа» оказалось девальвированным: реформами стали называть банальные перемены курса, заурядные чиновничьи повороты, следствием которых было падение производства, разрушение науки, хаос в обществе.

И в этой ситуации Запад второй раз за столетие требует от России продвижения вперед по пути реформ. Не желая анализировать подлинные российские проблемы, Запад обещает лояльность только в обмен на продолжение движения, начатого в 1992 г. и объективно приведшего к отказу от наследия индустриализации в пользу раскрепощения экономического индивида. Но предложенные Западом перемены принесли плачевные для России результаты: потеря половины валового национального продукта, уменьшение на десять лет средней продолжительности жизни населения, падение на две трети жизненного уровня, многомиллионная безработица, анархическая деградация общества, дисквалификация миллионов специалистов. Это свидетельствует о наступающей демодернизации. Трудно понять сегодняшних лидеров Запада, когда они, не осознавая метафоричности понятия «реформы» для России, требуют от нашей страны продолжения «реформ», что явно ведет к деградации общества и гибели экономики, и итогом может стать тупик. «Реформы» без расшифровки, реформы как символ согласия с союзником – формула похода с закрытыми глазами, столь же опасного, как и перед коммунистическим взрывом 1917 г.

Как и восемьдесят лет назад, Запад наносит удар прежде всего по своему лучшему союзнику в России – по российской интеллигенции, многие годы прививавшей своему народу любовь и уважение к рациональности и гуманизму Запада. Сегодняшним западным политикам надо успеть сделать свой вывод.

Западные объяснения кризиса реформ

Сейчас стало ясно: пульс российских реформ остановился. Будущее, каким бы оно ни было, не будет похожим на уникальный исторический период 1992–1998 гг., который начинает удаляться от нас, а следовательно, появляется возможность объяснить, интерпретировать прошедшее семилетие.

На Западе первыми попытались осмыслить в широком историческом плане российский опыт как цельный и завершившийся процесс. Здесь предпринято уже несколько попыток, суть которых – определить главное препятствие на пути осуществления российских реформ. Обозначим основные точки зрения.

Первая. Этой точки зрения придерживаются на Западе те, кто давал конкретные советы, консультировал, требовал «продолжения курса реформ», в частности, политический аппарат Международного валютного фонда, официальные специалисты по России – советники западных правительств (например, американец Дж. Сакс и швед А. Ослунд, консультировавшие российское правительство), радикальные либералы в западных исследовательских центрах, которые успешно восприняли русскую привычку заменять вопрос «Как и почему это произошло?» вопросом «Кто виноват?», более убедительным для массового читателя. Данная точка зрения состоит в следующем. Трансформации социалистической модели экономики и общества в капиталистические препятствовали левые в России – те откровенные и скрытые коммунистические силы, которые даже если словесно принимали, то на деле фактически саботировали великое стадиальное возвращение России в капитализм. Помимо того что с каждым годом усиливалась коммунистическая оппозиция, традиционные управленческие структуры молчаливо противодействовали реформам, сопротивляясь преимущественно не сознательно, а в силу своей природы, поскольку тот строй, который Россия создала и отладила в 1917–1991 гг., породил армию руководящих кадров с партшколами и сельхозактивами, инструкциями Госплана и решениями министерств, знаниями доморощенно понятого марксизма.

Представители этого подхода связывают крах реформ с упущенной возможностью нейтрализовать российский коммунизм в начале реформ; со «сдачей» курса Гайдара и прочих последовательных реформаторов; с отсутствием сильной власти, которая могла бы принудить народ принять горькое, но необходимое лекарство. Верховный Совет и Государственная Дума превратились в противостоящий реформе полюс, вследствие чего сначала исчезло понятие «красно-коричневые», а потом сопротивление реформе приобрело законодательное оформление. Итак, левые в России не позволили воцариться демократии и рынку, плотина оказалась сильнее потока прогресса.

Вторая точка зрения состоит в том, что в неудаче российских реформ виноват Запад. Некоторые западные реалисты отнюдь не восхищаются ельцинским периодом российской истории и склонны видеть ошибку Запада в односторонней ориентации на негибкий курс и группу новых лидеров, владевших Кремлем в 90-е гг. Удивительно, но не авторы левых изданий, а западные дипломаты, советники западных посольств публиковали наиболее обстоятельные аналитические статьи, убеждавшие в опасности, более того, фактической ошибочности так называемых реформ, вызывавших скепсис у многих западных наблюдателей, давно уверенных, что прекращение российского самоедства – вопрос лишь времени. (Российские коммунисты с готовностью обличают Запад и зачастую винят его в бедах страны, но большинство из них согласно с тем, что реформы начал и проводил не Запад, а группа российских политиков.)

Так, американский политолог Ч. Уайс обвинил Запад в нежелании помочь молодой российской демократии. В 1948–1952 гг., когда США были серьезно настроены на спасение демократии в Западной Европе, они пожертвовали ей 2 % своего валового национального продукта, а Россия получила 0,005 % американского ВНП. Бывший сторонник российского президента П. Реддэвей теперь обвиняет Запад в его ориентации на российское руководство, искаженно понимающее принципы демократии и рыночной экономики. Но ярче других, пожалуй, выступил довольно хорошо известный в России (не в последнюю очередь благодаря написанной им биографии Н.И. Бухарина) С. Коэн, указавший на слабое знание Западом российских реалий, на его безоглядное, если не преступное, пособничество процессам, превратившим реформирование в России в синоним деградации, мучений и регресса, в символ подлинной демодернизации. Слабый росток российского прогресса не мог пробиться к жизни, поскольку наиболее умудренные политики Запада ориентировались на силы, которые в своем эгоизме (или самоослеплении, доктринерстве) уничтожили не только росток демократии, но и его почву.

Третья. Особую позицию занимают соперники реформаторов по реформаторству. Здесь разброс мнений достаточно велик – одни полагают, что нужно было действовать быстрее, другие – медленнее, третьи – не там, но все они едины в том, что действовать следовало не так. Пожалуй, исторические обстоятельства уже не сложатся столь благоприятным для реформаторов образом, как в первом общенациональном эксперименте 1992 г., но это лишь активизирует критиков. Отметим четыре типа критики реформаторской практики со стороны тех, кто еще не поставил свой эксперимент.

1. Первопроходцам-реформаторам не дали осуществить свою програлшу. Гайдара «заземлили» уже через несколько месяцев после начала эксперимента, и компромиссы с косными силами погубили здравую идею. Раскрепощенному рынку предпочли «трубу», и всю экономику стали строить вокруг сырьевого экспорта. Капитализм, задушенный налогами, нестабильностью, разрывом общесоюзных хозяйственных связей, местничеством властей, оказался скованным банками в столице и административным произволом на местах. Кроме того, сказалась экономическая безграмотность и воздействие организованных криминальных структур при бездействии или попустительстве правовых структур государства.

2. Во всем виновата «скоростная» приватизация, которая привела к руководству страной не подлинных (по психологии и способностям) хозяев, а вульгарных временщиков, разбазаривших народное добро, переведших капиталы в надежные иностранные банки. Они никогда не верили в стабильный капитализм на российской земле, их жизненные планы с самого начала были связаны с Желанием воспользоваться неожиданно представившейся возможностью фантастически разбогатеть. «Нехозяева» погубили российскую экономику, а нуждалась страна в долговременном сотрудничестве, в чувстве ответственности, в аккумулировании капиталов, т. е. во всем том, чего у «новых русских» не было.

3. Капитализму монетаристского толка следовало противопоставить государственный капитализм «реального сектора», а не начинать путь с последнего (монетаристского) этапа в духе М. Фридмана, кстати, предупреждавшего в статье «Четыре шага к свободе» о невозможности применения предложенного им подхода к российской экономике. Чтобы предотвратить кризис реформ, нужно было любыми способами спасти наследие 30– 80-х гг., дать простор не приватизаторам, а рачительным хозяевам; не допускать всемогущества банков и, самое главное, используя тарифы, ограждающие национальную экономику, не позволять сельскохозяйственному импорту погубить национальное сельское хозяйство, а промышленности погубить целые отрасли национальной индустрии. Россию нельзя превращать в сырьевого экспортера – только при этом условии реформы, капитализм стали бы приемлемыми в России.

4. В осуществлении российских реформ принимали участие множество сменяющих друг друга групп людей – от Е. Гайдара до С. Киреенко. Это были представители различных регионов, наследники самых разнообразных традиций и подходов – от теоретиков до стопроцентных практиков, от западников до тех, кто имел исключительно отечественный опыт, от жестких экспериментаторов до прекраснодушных гуманитариев, от охотников за результатами до фаталистов.

Проведение реформ в России можно сравнить со строительством дома, когда нет одного архитектора, а состав строительных бригад за семь лет строительства многократно сменился, причем у строителей нет никакого плана, а все их соображения базируются на личных предпочтениях и отрывочных знаниях (про корыстных строителей говорить не будем), расходясь даже в вопросе о том, из чего строить и нужен ли ватерпас. При таком подходе не может быть и речи о единстве архитектурного стиля, о «золотом сечении», о гармонии. Даже при благоприятных внешних обстоятельствах гигантская импровизация на костях народа не могла дать успешных результатов.

Четвертая точка зрения на причину краха реформ исходит из более общего положения: Россия нереформируема в принципе, она не созрела, не пережила такие исторические эпохи, как Ренессанс, Реформация и Просвещение, и вместе с тем не сумела выработать антрепренерского искусства, как восточноазиатские купцы с их конфуцианским законопослушанием. В 1929–1965 гг. Советская Россия предприняла попытку насильственной модернизации, но ни один народ не может бесконечно жить в состоянии мобилизации. Именно усталостью народа объясняется антииндустриализм 90-х гг., фаталистическое отношение к распаду государства, гибели половины промышленности, к выпадению страны из списка первостепенных держав.

В XX в. главным экзаменом для России, в ходе которого проверялась ее способность самостоятельного капиталистического развития, была Первая мировая война, доказавшая ее органическую незрелость. Через 70 лет Россия исчерпала свой ресурс, не сумела создать культ трудовой этики, не породила класса предпринимателей, не создала одинаково мыслящего класса хозяев своей страны. Будучи коллективистским обществом, Россия ринулась туда, где требуются честный индивидуализм и накопление, и потерпела неудачу – погубила половину созданного прежде, потеряла систему образования, не сумела отстоять и собственные традиционные ценности. И едва ли найдет в себе силы для еще одной мобилизации, а следовательно, войдет в ряд второразрядных экономик. Падут культура, вера, жизненный потенциал.

В каждом из приведенных выше объяснений, вскрывающих разные аспекты сложного явления, есть доля истины. Но, с нашей точки зрения, ни одно из них не касается сути проблемы.

Во-первых, тезис о коммунистическом саботаже неглубок. Анализируя ситуацию 1991–1998 гг. невозможно обнаружить планомерного партийного сопротивления, подготовленного КПРФ и менее крупными коммунистическими организациями. (Демократы дорого дали бы, выявив такого прощающего их «козла отпущения».) Коммунисты не разделяли порыва реформаторов, не сочувствовали неудачам, но они делали это как часть народа, подвергшегося суровому испытанию, а не как подпольная организация саботажников. Разброд в коммунистических рядах в тяжелые для них 1992–1998 гг., низкий (относительно) авторитет вождей, неконструктивность и излишняя эмоциональность критики правительства и президента не позволили этой оппозиционной силе достичь даже очевидно возможного – выиграть президентские выборы в 1996 г. в условиях очевидного ухудшения условий жизни народа. Одной из главных установок левых было спасение национальной экономики; неправомерно считать эту установку лютым лицемерием партии, сознательно подрывающей экономику страны. Более того, «красные директора» приложили немало усилий по исправлению ошибок «младо-реформаторов». Если коммунисты и оказали сопротивление реформам, то не как бунтующая политическая сила, а как выразители традиционного сознания, органически присущего нашему обществу. При всем желании Ельцин не смог указать, какие именно реформы он не сумел провести из-за сопротивления коммунистов.

Во-вторых, очень многие находят правильной мысль, что в собственных бедах виноват кто-то другой. Запад был слишком удовлетворен геополитическим триумфом в начале 90-х гг., чтобы поставить перед собой неблагодарную цель рекультуризации целого континента. Разумеется, Запад воспользовался смятением России, но он не водил пером Горбачева и Ельцина на фазе роковых решений 1988–1992 гг. Конечно, Западу удобнее иметь дело с Россией как с поставщиком сырья, но лишь несамокритичные политики могут видеть в «доверчивой» России жертву западного коварства, а не собственной наивности, плохой ориентации, неспособности достичь национального компромисса, определить реалистический путь реформирования.

Если Запад и виноват, то в том, что, определяя модус вивенди с новой Россией, он ради простоты слишком резко разделил всех на «черных» и «белых», друзей – реформаторов и врагов – вольных или невольных противников реформ. Запад, не выявив подлинные российские проблемы, обещает лояльность только в обмен на продолжение реформ, начатых в 1992 г. Но это движение начинает вызывать ненависть даже у воспитанного в любви к западной культуре народа, ненависть к хладнокровным педантам, считающим правила удобной для себя игры важнее гуманитарной катастрофы целого народа.

В-третьих, поиск причин поражения, поиск врага – не чисто российское явление, но отечественный его вариант отличается почти полярным разбросом мнений. Приведем некоторые из них. У Е. Гайдара в начале 1992 г. были едва ли не диктаторские полномочия. Он сам в своих ранних мемуарах не приводит того «заветного пункта», который ему не дали реализовать, вследствие чего реформы потерпели неудачу. Сторонники Гайдара еще долгое время находились в первых рядах реформаторов и непременно рассказали бы о том заветном, чего они не успели сделать в 1992 г.

И вряд ли причиной этого была приватизация, действительно стремительная и нечестная. В общей атмосфере коллапса остановились и государственные предприятия. Общее правило приватизации состояло в том, что сохранялся прежний руководящий состав. Но они не стали работать на своих предприятиях лучше, чем за государственную заработную плату. Это уже не социальная, а психологическая загадка: что может мобилизовать деловую хватку бывшего советского руководителя, если бессилен материальный стимул?

Доминирование монетаризма принесло, с нашей точки зрения, глубоко порочные последствия. Невозможно создать такой вариант капиталистического учения, который позволит за счет валютных перемен (а не труда и смекалки) преобразить экономику. Вера в чудеса и классиков долго еще будет встречать в России скептиков – слишком велика уплаченная за эту веру цена. И последний вариант «учения» о быстром прогрессе не лучше прежнего, марксистского, наиболее масштабного.

Но не только поэтому реформы в России сначала замедлились, а потом бросили все общество на рифы. Обществу внушали, а оно само видело примеры этого на Западе, что частное – более эффективно, экономично и перспективно, и с готовностью попыталось повторить этот опыт в России. Вследствие этого не было народных выступлений против ваучеризации, не было даже по-человечески понятного крика: «верни»! Конечно, отсутствие общего замысла реформирования прискорбно, но частая смена капитанов свидетельствует не только об этом. Ясно, что общество, новый правящий класс приспосабливались к переменам в обществе, к встреченным трудностям. Так происходила общая мобилизация реформистских сил в стране.

Причины неудач

Утверждать, что Россия не поддается реформированию, значит отрицать очевидное. Петр I 300 лет назад начал процесс реформ, успешно совмещая вестернизацию с модернизацией, и сейчас никто не сомневается в русском гении, в способности России адаптировать любую реальность и достичь вершин в любом из человеческих проявлений. Именно тогда, 300 лет назад, она создала адекватную своим историческим нуждам военную систему, позволившую ей впоследствии одержать победу над войсками Карла XII, Наполеона и Гитлера. Россия – единственное из государств, которое никогда не было колонией Запада. 200 лет назад родился А.С. Пушкин, после которого духовная жизнь России перестала быть вторичной и провинциальной. 100 лет назад начался рекордный экономический подъем, и Россия перешла из патриархального состояния на высший технический уровень. В сфере финансов Россия всегда блистала первоклассными талантами: Е.Ф. Канкрин, Н.Х. Бунге, М.А. Ройтерн, А.И. Вышнеградский, С.Ю. Витте, Н.В. Коковцов. Благодаря их трудам была смягчена боль ударов крымского и дальневосточного поражений, с 1892 г. обеспечен индустриальный подъем.

Но все реформаторы, ведшие Россию к успехам, осознавали особенности своей страны. Две главные из них – коллективизм и огромные, трудно связываемые между собой пространства. Этим объясняется, что роль государства, исключительно важная во всех развитых странах, становится критически необходимой в России, особенно при осуществлении реформ. Страна, никогда в своей истории не знавшая самоуправления, нуждалась и нуждается в консолидирующей силе. Важно подчеркнуть, что народы в своем развитии действуют так, как направляют их история и география, как диктует обобщенный итог их общественного развития, выработанная веками общественная этика. Восточноевропейский набор традиций, обычаев, эмоционального опыта близок западному в той мере, в какой история заставила эти два региона взаимодействовать, и в то же время он отдален от Запада в той мере, в какой история Запада была принципиально иной, отличной от истории Восточной Европы. Пренебрежение этим отличием, обращение со своим народом как с некоей абстракцией создало предпосылки неудачи российских реформ 90-х гг. Главными предпосылками неудачи реформ явились следующие.

Разрушение социальной базы демократии. Реформаторы, приступив в 1992 г. к осуществлению экономических и социальных изменений, не принимали во внимание падение уровня жизни населения, не понимали, что этот уровень есть эмпирический показатель успеха реформ. Правительства 90-х гг. относились к своему народу как объекту колоссального эксперимента, но не как к соратнику по модернизации страны. Были избраны радикальные и даже революционные методы перемен. Лидеры реформ не сочли нужным публично объяснять свои действия и тем более рассказывать о своих замыслах. Отчуждение реформаторов от народа лишило реформы необходимой общественной поддержки. В результате молчания вождей народ начал терять смысл происходящего, как и в далеком 1917-м.

Реформаторы появились в России, когда на Западе (главном генераторе модернизационных идей) господствовала неолиберальная идеология — идеология раскрепощения экономического индивида, денационализации, замещения государственных форм частными компаниями. Если бы российские реформаторы пришли к власти на 20–30 лет раньше, они стали бы свидетелями доминирования на Западе идей государственного вмешательства, дирижизма, благотворности государственного капитализма. Привыкшие следовать за последним словом западной науки, в 1990-е гг. они перенесли на российские реалии модель, более приемлемую для государств, рке израсходовавших ресурс государственного регулирования. Для 800-летней британской демократии или незыблемой американской политической системы (ни на день с 1789 г. не перенесшей даты выборов) государственное регулирование, возможно, стало прошедшим этапом. Но для вставшей на дыбы России резкое ослабление роли государства оказалось губительным.

В начале 90-х гг. в России рухнуло жесткое государственное устройство, авторитетная для населения вертикаль государственной власти. Общегосударственные органы властного насилия потеряли пафос государственного строительства; провинция начала процесс самоорганизации, что нередко вызывало параллельную деградацию. Иностранные инвесторы так и не дождались «закона и порядка» – обязательных предпосылок появления на любом рынке. Нестабильность общества подорвала желание Запада инвестировать в российскую экономику.

Не была учтена цивилизационная специфика страны. Народ – объект реформ, его национальные особенности менее всего принимались во внимание начетчиками от монетаристской экономики.

Мир знает две успешные модели модернизации. На Западе модернизация была осуществлена на основе протестантской трудовой этики, в Восточной Азии – на основе патерналистского заимствования западных технических достижений, переноса их на почву конфуцианско-патриархальной трудовой морали. В обоих случаях выработаны популярные идеалы накопления, обогащения, выдвижения, общественного признания материального успеха. В коллективистской стране, жившей на уравнительных основах не только в десятилетия советского периода, но и многие предшествующие столетия, не было доказано, что можно стать богатым, оставаясь при этом моральным. Этика бережливого трудолюбия, накопления, постоянной оптимизации, конкретного привлечения прикладной науки – всему этому российский капитализм не придал никакого значения. Потерявшие работу и попавшие в состояние анархии 20–30 % российского населения вовсе не принялись за ее поиски, как Билл Гейтс. Напротив, бывшие инженеры стали огородниками и путешественниками-«челноками» в Стамбул, Пекин, Варшаву. Российское пространство есть арена коллективного выживания, и выброс в джунгли (не конкуренции, а хаоса) не вызвал ничего, кроме стоической готовности погибнуть.

Эффект открытия рынка. Существуют два пути подключения экономики к рынку в национальных масштабах. Первый путь – выборочное, на основе постепенного открытия своей экономики, открытие только тех ее отраслей, которые достигли осязаемой конкурентоспособности. Это стандартный подход, наиболее разумный, исключающий болезненный шок, ориентирующий на методические и целенаправленные усилия. Такой путь, собственно, прошли все чемпионы мирового развития, все члены Организации экономического сотрудничества и развития (30 наиболее развитых стран мира) от Соединенных Штатов до Южной Кореи.

Российские реформаторы выбрали второй путь – они открыли национальную экономику в целом, заставили отечественную промышленность конкурировать с чемпионами мировой экономики, уже прошедшими капиталистический естественный отбор. В результате этого погибла половина российской индустрии и значительная часть сельского хозяйства, которые не смогли конкурировать с западными производителями.

Замысел реформаторов свелся к тому, чтобы оставить российскую экономику на волю произвола. Время и силы были потрачены на манипуляции с валютой – убиение прежних сбережений, поиски соотношения рубля с долларом, битвы с инфляцией, искусственное поддержание национальной валюты за счет разбазаривания национальных ресурсов. Это помогло некоторым банкам, но не национальной экономике. Пресловутый монетаризм в российских условиях оказался пустой абстракцией. Хвост не вращает собакой. Экономика не может управляться валютными интервенциями.

Через семь лет после начала реформ прозрели даже отцы чудовища: Егор Гайдар определил их результат совершенно недвусмысленно: «вороватый капитализм». Его духовный наследник Б. Немцов склонился к определению «полукриминальный и бандитский». Так определили итоги своей деятельности самые безоглядные западники в российской истории.