Текст книги "Запад и Россия. История цивилизаций"

Автор книги: Анатолий Уткин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 51 страниц)

Россия перед выбором

Сокрушив Австрию при Аустерлице, а Пруссию под Иеной и Ауэрштадтом, Наполеон фактически подчинил себе весь Запад, за исключением «владычицы морей» Британии. Несколько лет в мире существовала трехполюсная система: Франция владела Западной и Центральной Европой, Англия благодаря своему флоту – подходами к остальным континентам, а Россия выполняла роль своеобразного балансира – третьего мирового центра, приближаясь то к Парижу (Тильзит, 1805), то к Лондону (отказ примкнуть к континентальной блокаде британской торговли).

Эмоциональный, мистически-восприимчивый Александр I проявил воистину «глобальные» колебания. Во время встречи с корсиканским владыкой Европы в Тильзите он говорил: «Я ненавижу англичан столь же сильно, как и вы, и готов помогать вам во всех направленных против них мероприятиях» [311].

Новым в отношениях с Западом было даже не сближение России с послереволюционной Францией, а утрата связей и влияния на Пруссию и Австрию, попавших во французскую орбиту. Впервые Россия граничила с консолидированным Западом, возглавляемым яркой прометеевской личностью. На этот раз западная цивилизация соприкасалась с восточноевропейской без посредников. Новое соотношение сил и их конфигурация были уникальными, что довольно отчетливо характеризовал демографический фактор. Возрастающие людские ресурсы России, как это видно из табл. 1, превратились в фактор стратегического значения. Оставалось узнать степень стойкости и консолидации растущей России.

Таблица 1. Население основных стран Европы (в млн чел.)

Источник: Kennedy Р. The Rise and Fall of the Great Powers. L, 1988. P. 128.

Россия: угроза существованию

Трехполюсная система оказалась неустойчивой, в частности, потому, что Наполеон не соглашался на безусловную самостоятельность России. С его точки зрения, в Тильзите не было встречи равных – наследника Карла Великого и наследника византийских императоров. Наполеон выступал как несокрушимый победитель, а влияние России в Центральной Европе было вытеснено. Польша превратилась во французский протекторат, кипевший жаждой мщенья, а Царьград так и остался запретным плодом (собственно, Наполеон никогда его и не обещал). Но главное: император французов никогда не согласился бы на сосуществование равных, а Россия после Петра уже никогда не согласилась бы играть в чужую игру. В конечном счете Россия была поставлена перед выбором: стать зависимой от Франции или сохранить собственную свободу. Нетерпение и самоуверенность Наполеона сокрушили трехполюсный мир, объединив усилия России и Британии в борьбе против его посягательства на мировую гегемонию.

Уместно отметить, что помимо геополитического, у Наполеона был специфический интерес к России. Император страдал от «кротовой дыры» Запада, его камерности в сравнении с громадным миром России – Сибири. Известны его слова: «Только на Востоке возможны свершения грандиозного стиля». Еще во время египетского похода он предложил императору Павлу I выступить вместе путями Александра Македонского в Индию. С Александром I Наполеон говорил, собственно, о разделе мира. Но союз с императорской Францией не сделал Россию управляемым доменом Запада, и именно поэтому Наполеон перешел Березину.

Перед походом на Москву Наполеон изучил опыт русской кампании шведского короля Карла XII и сказал: «Я начинаю величайшее и самое сложное предприятие из всех, которые я когда либо организовывал». В прокламации, объявлявшей о войне, Наполеон пообещал: «Мы поставим преграду тлетворному влиянию, которое Россия оказывала на дела Европы в течение последних пятидесяти лет» [227].

Если прежде главным направлением западной экспансии были юг и запад, то вместе с Наполеоном Запад поневоле обратился к русскому колоссу. В определенном смысле «открытие России», соприкосновение с ее глубинами многих тысяч участников «великой армии» было одним из важнейших результатов Французской революции и наполеоновского насильственного объединения Европы.

Наполеон, вторгшись в Россию, полагал, что будет сражаться только с русской армией, о которой он был невысокого мнения. Но армию французов встретил русский народ, который офицеры Наполеона характеризовали как «смиренный, исполненный предрассудков, жестокий и склонный к сочувствию». Наполеон не мог себе представить, что порабощенное крестьянство выступит первым защитником Отечества. Но обращение императора Александра I к народу, которое было прочитано во всех церквях и получило всеобщий отклик, подвигло всю нацию (девять десятых которой находилось в персональной зависимости от господ) выступить «против Молоха (писал Александр) и легионов его рабов. Давайте вышвырнем эту саранчу, неся Крест в наших сердцах и сталь в наших руках!» Об этом обращении граф Сепор, адъютант Наполеона, писал: «Они убедили крестьян, что мы представляем собой легионы дьяволов под командованием Антихриста… Мы продвигались и думали, что эти инсинуации потеряют свою силу по мере нашего продвижения. Но дворяне отступали в глубину своей страны вместе со своими рабами, словно на них двигалась смертоносная чума, жертвуя богатствами, домами, всем, что могло иметь пользу для нас. Они создавали между собой и нами голод, огонь и пустыню» [337].

Наполеон не последовал советам приближенных провозгласить освобождение крепостных, что могло вызвать в России социальный взрыв. Позднее (в 1813 г.) он объяснял германским князьям: «Я полагал, что вооружить рабов означало бы приговорить страну к страшным страданиям. Я не мог об этом даже думать». Возможно, Наполеон опасался превратить войну в революцию и тем самым создать хаос в собственном тылу, лишиться жизненно важных линий коммуникаций.

Итак, осенью 1812 г. впервые человек прометеевской культуры был близок к тому, чтобы получить ключи от русской истории, покорить гордую наследницу Византии: Наполеон во главе общеевропейской армии преодолел спасительное для русских бездорожье и после ожесточенного Бородинского сражения занял Москву. Этот западный титан вглядывался во мрак российской пустыни, размышляя над пустотой оставленной русскими Москвы, наблюдая за пожаром огромного города. Александру I он писал: «Как можно допустить разрушение одного из прекраснейших городов на Земле, плода трудов столетий?» [311]. Наполеон ждал ответа пять недель, прежде чем дал своим войскам покинуть Москву и взорвать Кремль. Однако беспечность маршала Э. Мортъе спасла Кремль – Запад не разрушил своего самого выдающегося творения на Востоке.

Свой знаменитый двадцать девятый бюллетень (3 декабря 1812 г.), с феноменальной беспечностью возвещавший миру об исчезновении полумиллионной великой армии, Наполеон заключил словами: «Здоровье его величества никогда не было лучше» [247]. Ни один русский вождь никогда бы не посмел так рационализировать национальную трагедию немыслимых масштабов. В этом смысле Восток и Запад разделяло нечто фундаментальное. Весной 1813 г., обращаясь к армии, в которой французов было едва ли больше, чем немцев, итальянцев и поляков, он воззвал к «европейскому национализму» как щиту от «варварства русских». «В прошлой кампании русские не нашли иного оружия против наших армий, кроме как обращения к варварским методам, практиковавшимся их варварскими предками: армии татар сжигали поля и самою святую Москву! Сегодня они пришли к нашим домам, чтобы вызвать восстание, анархию, гражданскую войну и убийства… Они хотят вызвать моральный пожар на территории от Вислы до Рейна, чтобы в соответствии с обычаями своего деспотического правительства создать пустыню между собой и нами. Безумцы! Плохо же они знают немцев и их лояльность по отношению к своим суверенам, их скромность, их любовь к порядку, их здравый смысл! Как мало они знают о силе и мужестве французов!.. Мы отбросим этих татар в отвратительные места, которые они никогда не должны покидать» [227].

В 1814 г. Наполеон предупреждал, что русские (после грабежа) сожгут Париж. Так Запад создал клише «варварских азиатских орд россиян», посягающих на законопослушную Европу, на европейскую цивилизацию (хотя Александр I спас французскую столицу от мщения пруссаков, ведь в конце марта 1814 г. именно от него зависела судьба Парижа и Франции). Этот миф оказался живучим.

Россия выстояла в битве с объединенными силами почти всего Запада. Великая армия потеряла в России не менее 270 тыс. человек убитыми [260]. Москва, эта, по словам Наполеона, «азиатская столица большого царства с ее бесчисленными церквями в форме китайских пагод», оказала на прометеевского героя Запада неизгладимое впечатление. Два мира вошли в тесное соприкосновение, и совокупной мощи Запада оказалось недостаточно, чтобы подчинить Россию. Со времен Петра Россия прошла огромный путь, и ее сил хватило не только на то, чтобы защитить себя, но и на то, чтобы освободить Европу. Российский ученик оказался достойным нескольких поколений западных учителей.

И все же, ценой огромных жертв ускорив свое развитие, Россия была способна состязаться с Западом лишь в нескольких избранных областях. Движение по всему фронту пока не могло дать надежных результатов.

Обобщая «дворянский» период российских отношений с Западом, Дж. Биллингтон писал: «При Екатерине и Александре Россия придвинулась ближе к Европе физически и в духовном смысле, но она так и не обзавелась долей в политическом и институциональном развитии Запада. Русские города были перестроены по неоклассической модели, но русская мысль оставалась не тронутой классическими формами и дисциплиной… Неясные надежды уступили место страху, как бы Россия не подорвала свою национальную политическую систему» [137]. Эти страхи русского правительства проявились в отзыве студентов из западных школ, закрытии границ и (как кульминация) в борьбе с прозападническими идеалами.

Иллюзия равенства с Западом

Второй (после петровского) период сближения России и Запада наступил после триумфального вступления русских войск в Париж в 1814 г. Это было третье на протяжении 50 лет вторжение России в страны, лежащие за ее западными пределами: в 1761 г. русские войска взяли Берлин, в 1796 г. Суворов освободил от французов Северную Италию. Во всей истории российско-западных отношений 1814 г. был высшей точкой влияния России. Собственно тогда в мире были две сверхдержавы: Россия и Британия, прочие страны отошли на второй план. Более того: чтобы сбалансировать российское влияние в Европе, Британии пришлось войти в – своего рода тайный союз с Францией и Австрией. В конечном счете британский министр иностранных дел Р. Каслри стал использовать Австрию как своего рода дамбу против распространения влияния России в Центральной Европе и на Балканах.

О популярности России после победы над Наполеоном говорят следующие факты. Когда Александр I прибыл в Лондон, то близ его резиденции в Палтни-Отеле на Пикадилли никогда не было менее 10 000 лондонцев; даже движение поблизости от отеля пришлось приостановить на все две недели его пребывания в Лондоне. Русский император инспектировал военно-морской парад в Портсмуте, получил академическую степень в Оксфорде, блистал на самом большом в истории лондонского Зала гильдий банкете. Далеко не все в либеральной столице мира вызывало его симпатию и одобрение. Например, недоумение вызвала самостоятельность парламентских лидеров. Со своей стороны, британские тори и виги, как и король Георг IV, не испытали восторга от величайшего самодержца эпохи.

Россия достаточно неожиданно выступила в роли своего рода всеевропейского интегратора. В предложении Священного союза Александр I выступил за «тесную ассоциацию правителей и народов», за систему коллективной безопасности, за «великую европейскую семью». Россия, ее правящая элита как бы олицетворяли европейский космополитизм. Среди 37 дипломатов, окружавших императора Александра на Венском конгрессе, лишь семь были с русскими фамилиями.

Следует специально отметить: после войны создавались благоприятные предпосылки для развития связей России и Запада, так как все основные европейские страны – Британия, Австрия, Пруссия, Испания – были союзниками России. Опыт огромной армии-победительницы, воочию увидевшей Запад, чувство национального самоуважения, возникшее после войны с Наполеоном, подняли русских в их собственных глазах и в глазах Запада и укрепили их дружеские взаимоотношения. Первые литературные гении России увидели в искушенном Западе свою интеллектуальную родину. (Эта фаза российско-западных отношений, давшая мощную плеяду литературных талантов, продолжалась вплоть до Крымской войны.)

Кроме того, французский поход вызвал к жизни феномен, прежде отсутствовавший в русской действительности: просвещенные думающие русские офицеры стали сравнивать, но не роскошь российского царствующего дома с богатствами западных монархов (как это было традиционно), а обыденную жизнь «там и здесь»: с одной стороны – раскрепощенность, достаток, инициатива и методично-разумная энергия среднего класса, с другой – постоянное насилие над своим народом. Русским дворянам открылся иной, привлекательный тип общества, где возможность избежать унизительности бесправия была гораздо шире, чем в мечущейся между раболепием и бунтом России.

Декабризм

При всех многочисленных контактах русские так и не создали каналов постоянного общения с Западом, которые бы позволили эффективно воспринимать западный опыт, целенаправленно следовать за институциональным развитием Запада. В России сохранился старый порядок вещей: знатные (или ученые) русские ездили на Запад; западные гувернеры (и иногда ученые) работали в России. Изменить этот порядок попытались декабристы. Сравнение двух главных проектов конституций – Никиты Муравьева и Павла Пестеля – показывает, что в российской стратегии догнать Запад существовали две линии.

Северный Солон – Муравьев считал оптимальной для российского развития конституционную монархию, федерацию, монарха-полупрезидента, постепенное расширение слоя имеющих право голоса.

Южанин Пестель считал ненужной монархию, неправильным всякое национальное обособление, стоял за жестко-определенное построение государства на централизованных республиканских основах. Пестель не меньше, а больше, чем родовая аристократия, боялся аристократии кошелька, воротил купеческо-промышленного богатства, что плохо согласуется с идеями свободы торговли, постулируемыми им же в «Русской правде». В своей конституции Пестель предусматривал очень русский способ решения драматических проблем – назначение в экстренных случаях диктатора. Пестель называет этого верховного распорядителя «временным диктатором». Столицу (переименованную во «Владимир») предполагалось перенести в Нижний Новгород, где она способствовала бы ускорению работы российского плавильного тигля национальностей (экономическому сближению народов империи). Порядок должны были поддерживать отряды секретной полиции, во имя республики действующие жестко и решительно.

Пестель отнюдь не считал идеалом будущего развития России английскую и французскую политические системы. Российскую будущность он связывал с гомогенным государством, управляемым однопалатным парламентом, с аграрной реформой, радикальным социальным переустройством. По существу, именно отсюда берет начало традиция, прямо ведущая к революционерам второй половины XIX в. и к Ленину. Пестель предвидел жесткую диктатуру и принудительные реформы, он мечтал о реализации особой, незападной «русской правды». В этом он был далек и от западника М.М. Сперанского, и от протославянофила Н.М. Карамзина. Тенденция волевого подхода, сознательного насилия (ради сокращения отставания от мировых лидеров) стала стойкой российской традицией.

Прозападные царские верхи подавили революционный декабризм. Крушение западнических идеалов декабристов, по словам Г.П. Федотова, «заставляет монархию Николая Первого ощупью искать историческую почву. Немецко-бюрократическая по своей природе власть впервые чеканит формулу реакционного народничества: «православие, самодержавие и народность»… Это был первый опыт реакционного народничества… Если барин мог понять своего раба (Тургенев, Толстой), то раб ничего не понимал в быту и в миру господ» [108]. Так сформировалось взаимоотчуждение уже не только прозападных и почвенных слоев, но и властей (отшатнувшихся от революционного Запада) и народной массы.

После декабря 1825 г. в России воцарилась суровая николаевская атмосфера, где фактически господствовала враждебность по отношению к передовым западным новациям. Николаевское противостояние западному рационализму началось, когда значительный слой русских жаждал войти в мир разума и знаний, когда Россия впервые почувствовала свою силу (испытанную в войне с Наполеоном) и, поверив в свою мощь и будущее, готова была более легко и естественно воспринимать лучшее, порождаемое Западом.

Спор о развитии

Начиная с 1815 г. при очевидном лидировании Британии и России пять европейских держав – участниц Венского конгресса определяли судьбы мира. Особенностью этого квинтета была не только общая заинтересованность в сохранении статус-кво, но и разница в цивилизационном и модернизационном уровнях его участников. Британия и позже Франция, овладев паровой машиной, вошли в мир промышленной революции; Австрия и Пруссия отставали от авангарда технического прогресса Запада, а Россия при всей ее военной мощи (продемонстрированной, скажем, во время европейских революций 1848 г.) вообще практически не участвовала в самом главном процессе современности.

Однако обсуждение самого важного для России вопроса – ее индустриализации – началось только в последние годы правления Александра I и продолжалось при Николае I. При этом столкнулись представители двух направлений экономической мысли – протекционисты и приверженцы свободной торговли (фритрейдеры). Протекционисты выступили за то, чтобы окружить слабую русскую промышленность высоким таможенным барьером, а фритрейдеры (в основном крупные землевладельцы) настаивали на расширении традиционного российского сельскохозяйственного экспорта с тем, чтобы на полученные средства закупать западную технику. Фритрейдеры были убеждены, что сила России в ее крестьянстве. А нарождающаяся буржуазия, убеждая в необходимости для России соответствовать XIX в., требовала тарифного прикрытия.

Пожалуй, самым видным идеологом торгового протекционизма был адмирал Н.С. Мордвинов – президент (1823–1840) Вольного экономического общества. Возможно, на его мировоззрение повлияла морская служба: во время своих океанских походов ему пришлось наблюдать развитие американской промышленности, расцвет британской индустрии. Адмирал Мордвинов был первым активным экономистом-западником, он считал, что России следует взять за образец безусловного промышленного лидера – Британию и изучить детально механизм ее удивительного экономического роста. И поскольку Лондон начинал с заградительных тарифов, то и Петербургу следует отставить все сомнения на этот счет: поощрить аккумуляцию частного капитала, направить средства на строительство дорог и каналов, развивать науку, оформить банковскую систему, расширить внешние рынки.

Идеологом свободной торговли стал серьезный экономист академического плана, университетский профессор Г. Шторх, для которого научной библией было «Исследование о природе и причинах «богатства народов» Адама Смита. По мнению Штор-ха, плодородие почв позволит России создать исключительно продуктивное сельское хозяйство, которое обеспечит накопление капитала; следовало отменить крепостное право и призвать на помощь сельскохозяйственную науку.

Вопросами экономики в милитаризованной России Николая I занимался граф Е.Ф. Канкрин, министр финансов в 1823–1844 гг. Возможно, он выбрал худший путь развития российской экономики – срединный. Канкрин был талантливым финансистом, но он опасался за эксцессы индустриализации, не знал, как поднять уровень сельскохозяйственного производства, боялся огромной крестьянской массы, но и не проявлял симпатии к купечеству, считая его жадным и непросвещенным. Канкрин был уверен, что развить промышленность без заграничных инвестиций практически невозможно, а это влекло за собой опасность зависимости.

Наиболее простым и органичным Канкрину казался курс на естественное, «неподгоняемое» развитие гигантской страны. В итоге Россия законсервировала свою экономическую отсталость (защитники Севастополя вскоре почувствовали это на себе). Министр Канкрин был противником строительства железных дорог, считая, что России достаточно рек. По его мнению, нельзя ломать установленный свыше порядок, превращать эволюцию в революцию: Россия сама встанет на ноги. Канкрин не мог ответить только на один вопрос: своевременно ли это случится.

Самым большим техническим достижением России эпохи Николая I, которое можно назвать классическим примером русской индустриализации того времени, было строительство железной дороги Петербург – Москва, самой протяженной в мире на середину XIX в. В 1842–1851 гг. лопаты бесчисленных русских мужиков проложили в лесах и болотах огромную насыпь. Н.А. Некрасов отнюдь не метафорически говорил о «косточках русских» по обочинам великой дороги: ни одна дорога на Западе в это время не была построена со столь большими жертвами.

Руководителем строительства был генерал П.А. Клейнмихель, обладавший нередким в России даром выжимать из ближних последнее, но уволенный за злоупотребление по службе. Главным техническим советником был майор американской армии Дж. Уистлер (отец знаменитого художника). Он писал родственнику: «В этой стране успех является единственным критерием любого явления – успех порождает доверие, любая неудача бросает тень на все достоинства – это вводит в страх многих и порождает отчаянную энергию в немногих, делает их яростными приверженцами принципа, что цель оправдывает средства» [138].

Масштабы России «оправдывали» такую индустриализацию: между 1811 и 1861 г. население России почти удвоилось – с 41 до 74 млн человек. Походило ли это население на западное? Вот что писал писатель В. Панаев, участвовавший в строительстве великой дороги: «…Они скорее напоминали не людей, а рабочий скот, от которого требовали работы безо всякого вознаграждения… Каждый из них, проходя мимо, кланялся так, что его спина принимала горизонтальное положение; затем, делая малые шаги, он (крестьянин) бросался ко мне и целовал края моей одежды» [295]. В то время как на Западе обычным стало наемное производство, оторванные от земли россияне безгласно жили в бараках, с трудом осознавая значимость происходящего.

И все же в первые двадцать лет правления Николая численность промышленных рабочих более чем удвоилось – с 200 тыс. до почти 500 тыс. При этом возник новый класс – класс капиталистов, и он начал бороться за усиление своего политического влияния.

Экономическое усиление России настораживало Запад. Президент Лондонского геологического общества Р. Мэрчисон отмечал многочисленность и доблести подданных русского царя, но в то же время писал: «К счастью, этот потрясающий народ имеет свои слабости: коррупция повсеместна, предрассудки и всеобщая апатия не позволяют ему стать опасностью для более развитых наций… России определенно не хватает минеральных ресурсов, прежде всего угля. Не имея сырьевых материалов, существенных для государственной мощи, имея гавани, закрытые льдом на протяжении половины года, с неподающим признаки прогресса сельскохозяйственным населением Россия никогда не будет промышленным и торговым соперником Британии» [138]. Конечно, не все англичане разделяли эту точку зрения и не все поддерживали антирусскую тональность.