Текст книги "Запад и Россия. История цивилизаций"

Автор книги: Анатолий Уткин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 40 (всего у книги 51 страниц)

Необратимая инерция

Пятый подход исходит из примата международной обстановки, сделавшей прежний курс Советского Союза практически невозможным. Приведем мнение советника президента Клинтона С. Зестановича:

«Из-за сложной международной ситуации первой половины 80-х гг. советское руководство осуществило ряд перемен, но жесткая западная политика не позволила этому руководству завершить свою работу. Рейган, Тэтчер, Буш и другие западные лидеры, имевшие дело с Горбачевым… по существу, дали ему орудие самоубийства. Как это часто бывает в подобных ситуациях, избранная жертва оказалась склонной принять совет, облеченный в возможно более вежливую форму… Советский коммунизм, международное окружение второй половины 80-х гг. представляли собой размягчающую среду, в которой, после долгих мучительных размышлений, оказалось возможным повернуть оружие против самого себя» [338].

По-другому трудно объяснить крах государства, в котором рабочие не бастовали, армия демонстрировала предельную покорность, союзные республики (до поры) думали не более, чем о «региональном хозрасчете», село трудилось, интеллигенция писала и учила.

Для этой группы интерпретаторов очевидны потеря советским руководством веры в будущее своей страны, смятение и самоубийственный поиск простых решений.

«Советский Союз, – пишет русолог М. Раш, – хотя и встретил трудности, вовсе не был обречен на коллапс и, более того, не был даже в стадии кризиса. Советский Союз был жизнеспособным и, наверное, существовал бы еще десятилетия – может быть, очень долго – но он оказался восприимчивым к негативным событиям вокрут. Жизнеспособный, но уязвимый, Советский Союз стал заложником отвернувшейся от него фортуны. То, что ослабленный организм пошел не по дороге жизни, а умер на руках у неуверенного доктора, использующего неиспытанные доселе лекарства, является, прежде всего, особым стечением обстоятельств» [330].

При этом имел место своего рода «эффект бумеранга». Советская пропаганда настолько демонизировала образ Запада, что-это вызвало соответствующую реакцию у многих интеллигентов: они бросились в другую крайность, теряя историческое чутье и критическое восприятие действительности.

Многие современные интерпретаторы распада Советского Союза пришли к выводу о ключевом значении восприятия окружающего мира советскими лидерами, в первую очередь Горбачевым [275]. Особую важность обретают вопросы: каким Горбачев и его окружение видели мир? Какие планы строили? Что имели в виду, действуя столь энергично? Во что верили, к чему стремились, в чем заблуждались? Западные политологи, политики и журналисты, среди которых Д. Обер-дорфер, М. Бешлосс, С. Тэлбот, Д. Ремник, интервьюируя главных героев драмы, прежде всего в Кремле, пытались найти ответы на эти вопросы.

Но немало и тех, кто отказывается от поисков основного фактора. По мнению одного из наиболее проницательных историков холодной войны Дж. Л. Геддиса, тектонические сдвиги в истории не были результатом действия одной нации или группы индивидуумов. «Они были результатом взаимодействия ряда событий, условий, политических курсов, убеждений и даже случайностей. Эти сдвиги проявляли себя на протяжении долгого времени и по разным сторонам границ. Однажды пришедшие в движение, они были неподвластны всем попыткам обратить их вспять» [206]. Главными Геддис считает столкновение технологии с экологией, коллапс авторитарной альтернативы либерализму и «общемировое смягчение нравов».

Р. Дарендорф считает главными три фактора: личность Горбачева; «коммунизм никогда не был жизнеспособной системой»; в 80-х гг. «Запад обрел уверенность в себе». П. Кеннеди идентифицирует «свои» три фактора: кризис легитимности советской системы; кризис экономической системы и социальных структур; кризис этнических и межкультурных отношений. Дж. Браун насчитывает уже шесть факторов: сорок лет замедления развития; нелегитимность коммунизма; потеря советской элитой убежденности в своей способности управлять страной; нежелание этой элиты укреплять свою роль; улучшение взаимоотношений Востока и Запада; инициативы Горбачева.

Хотя проблема действительно сложна, но следует определить главное, что обусловило все остальное. Речь идет о неподготовленной, спонтанной переделке жизни страны, которую трудно даже назвать реформированием. А благими намерениями, как известно, вымощена дорога в 2 д.

Факторы поражения Советской России

Запад победил в культурной революции. В долгий период мира, когда коммунистические вожди заявляли, что история работает на них, Запад на самом деле был более эффективным, возглавив культурную революцию модернизации, определенно придав ей форму вестернизации. Как пишет Т. фон Лауэ, «впервые за все человеческое существование весь мир оказался объединенным под эгидой одной культуры… Высокомерная в своем превосходстве, она контрастирует с другими культурами, возникшими в других обстоятельствах в различных частях света. Другие культуры оказались лишенными прежней свободы культурной эволюции и вступили в бесконечную агонию рекультуризации. Под угрозой низведения до положения «народа без истории» они оказались вынужденными пройти через катастрофу коллективной травмы» [387]. Не все западные теоретики оказались ослепленными примитивным трактованием коммунистической догмы и практики. Так, С. Хантингтон писал:

«Восприняв западную идеологию и используя ее в качестве вызова Западу, русские в определенном смысле стали блике к Западу, более вовлеченными в его дела, чем когда-либо в своей истории. Хотя идеологии либеральной демократии и коммунизма различались в большой степени, обе стороны как бы говорили на одном языке. Крушение коммунизма и Советского Союза как бы оборвало это политико-идеологическое взаимодействие между Западом и Россией. Запад верил в триумф либеральной демократии повсюду в бывшей Советской империи. Этого, однако, не случилось… Русские перестали действовать как марксисты и начали вести себя как русские, разрыв между Россией и Западом увеличился. Конфликт между либеральной демократией и марксизмом-ленинизмом был конфликтом между идеологиями, которые, несмотря на их большие различия, касались одного и того же понимания прогресса, были секулярными и очевидным образом разделяли в качестве конечных целей свободу, равенство и материальное благосостояние. Западный демократ мог вести интеллектуальные дебаты с советским марксистом. Но для него стало лишенным смысла вести дебаты с православным русским националистом» [237].

Выиграл ли Запад в результате своей явной победы?

После 1988 г. перед Горбачевым встали новые, критически важные задачи. Еще в начале XX в. М. Вебер выдвинул теорию, согласно которой если лидер желает сохранить власть и оставить свой след в истории, он должен выбирать между тремя типами, тремя способами легитимизации своей власти: 1) традиционалистским; 2) харизматическим; 3) законотворческим.

Реализуя первый способ, лидер стремится поддержать традицию, опереться на нее. Проще других это сделать монарху из устоявшейся династии – здесь происходит обращение к чему-то нематериальному. Горбачев, который, естественно, не мог стать монархом, в целях упрочения, легитимации своей власти использовал раннекоммунистический традиционализм. Он довольно неожиданно стал часто обращаться к трудам Ленина, говорить об искажениях ленинского пути Сталиным. (Точно так же поступал Дэн Сяопин, призвавший на этапе реформ – в конце 1970-х гг. очистить маоизм от наслоений.) Но скоро Горбачев понял опасность этого пути: содеянное в 1988 г. не равнялось нэпу (как не равнялось и подлинным реформам Дэн Сяопина) и не было поддержано номенклатурой в той степени, как это было в 1921 г.

Лидер, осуществляющий второй способ, должен проявить исключительные качества (если лидер взрывает традицию, которая к нему может быть враждебной). Для Горбачева до 1988 г. этот способ был реален, но после 1988 г. харизма Горбачева как революционного лидера явно потускнела. Оставался третий путь – законотворческий, структурообразующий, путь создания некой законоведческой, конституционной базы.

В 1989–1991 гг. Горбачев решил реализовать законотворческий рациональный процесс легитимации. Социологическая теория выделяет три основания этого пути: формальное признание, неформальная поддержка, повышение значимости лидера вовне. На этом пути легитимации своего режима Горбачев пытался найти формальное признание в новом статусе – Президента СССР, неформальную поддержку на 18-й партконференции и на съездах народных депутатов. Но более всего ему удавалось укрепление третьего основания – внешнего. Теряя поддержку внутри страны, он становился все более популярным за ее пределами («Человек десятилетия», Нобелевская премия и пр.). Такой дисбаланс мог сокрушить психику и более стойкой личности.

Но симпатий Запада оказалось недостаточно для легитимации власти Горбачева в стране. Это и породило удачливого соперника. Их битва окончательно сокрушила создававшееся тысячелетие государство. Еще в 1965 г. X. Арендт утверждала (справедливо), что все подлинные революции были в конечном счете прежде всего результатом стремления к модернизации. (В современной западной теории примерно такие же позиции занимают социологи Дж– Айзенштадт, А. Боумен, Дж. Холмс.)

* * *

Встречая чужую культуру, Запад действовал и действует преимущественно двумя способами – так сказать, сверху и снизу. «Сверху» происходит дискредитация местных лидеров, они утрачивают авторитет в глазах собственного народа. Вслед за этим следует дискредитация прежнего социального порядка, системы духовных ценностей, структуры безопасности. Коллективное существование данного народа в базовом смысле начинает зависеть от внешних сил.

После дискредитации автохтонного правительства осуществляется вестернизация «снизу» посредством деятельности миссионеров, инвесторов, торговцев, ученых, специалистов, западных людей с воображением и авантюрной хваткой. Их эффективность обычно настолько привлекательна, что благодаря ей быстро формируется слой местных почитателей и компрадоров. При этом удивительно помогает культура Запада, ее гуманитарные аспекты – вплоть до фактического ослепления образованного слоя. Открывшаяся миру местная экономика немедленно становится зависимой от индустрии, искусства и науки Запада.

Поразительно, но униженные культуры по собственной воле изменили даже свой внешний вид: африканцы оделись, китайцы обрезали косички, русские сбросили кафтаны. Предметом глобальной имитации стали западные вкусы, обычаи, привычки, моральные нормы, мировоззренческие позиции – Запад показал пути прогресса. Тотальность этого вызова привела к тому, что незападные культуры отступили. Но в глубине оригинального цивилизационного психологического склада готовилось своего рода «контрнаступление», черты которого обнаружились в конце XX в. Психика – последнее убежище униженных и отступивших перед Западом цивилизаций – оказалась плацдармом, на котором незападные цивилизации после смерти идеологий начали свое возвратное движение.

Глава пятнадцатая
НЕРЕАЛИЗОВАВШАЯСЯ «БОЛЬШАЯ ЕВРОПА»

Душа интеллигенции, этого создания Петрова – ключ к грядущим судьбам русской государственности

С.Н. Булгаков (1908)

Роль интеллигенции

Во второй половине 1980-х гг. перед Россией встала задача определить новый путь. Такая задача была не по силам партийным бонзам. Впервые за 70 лет всемогущие вожди коммунистического государства стали искать совета у интеллигенции. Михаил Горбачев привел «прослойку» интеллигенции на капитанский мостик государственного корабля, чтобы спросить, куда плыть.

Собственно, интеллигенция и была провозвестником и творцом феноменальных перемен 1988–1991 гг., коренным образом изменивших судьбу страны.

Как писал С.Н. Булгаков, «ей, этой горсти, принадлежит монополия европейской образованности и просвещения в России, она есть главный его (Запада. – А.У.) проводник в толщу стомиллионного народа, и если Россия не может обойтись без этого просвещения под угрозой политической и национальной смерти, то как высоко и значительно это историческое призвание интеллигенции, сколь устрашающе огромна ее историческая ответственность перед будущим нашей страны» [14].

Интеллигенция – хранительница исторической памяти о взлете русской культуры в результате послепетровских контактов с Западом. Она стала активным проводником идеи возобновления плодотворной кооперации с Западом как лидером интеллектуального и экономического прогресса. Отвечая на вопрос, какое место должна занимать Россия в открывшемся цивилизационном многообразии мира, российская интеллигенция безоговорочно указывала, что ключи от будущего России находятся на Западе, в Европе, нашем общем доме, откуда в Россию пришли культура, письменность, наука, важнейшие идеи. Начиная с Петра I страна развивается, воспринимая этот опыт.

Основные черты русской советской интеллигенции сложились под воздействием двух обстоятельств – внешнего и внутреннего.

Внешним было давление государственного пресса в период насильственной модернизации, жестокой внутренней регламентации и ГУЛАГа. Это обстоятельство предопределило органический антикоммунизм интеллигенции, ушедшей в подполье; как метафорическое, так и буквальное продолжение исконных традиций недоверия к властям, борьбы с ними, закрепление психологии подполья.

Десятки лет молчания в 20—70-е гг., отсутствие шансов на допуск к национальной политической сцене, ограничение пользования печатным станком, фактическое неучастие в определении судьбы народа привели русскую интеллигенцию (как прежде ее предшественников в царской России) к неприятию тупого государственного насилия, партократии, неприятию коммунизма и борьбе с ним. Однако когда ослабли запреты, гнев интеллигенции обрушился не на истовых коммунистов, так как ненависть к амебообразным коммунистам 80-х гг. была бесполезна.

Драмой поколения российской интеллигенции 80-х гг. стало то, что ее гнев обрушился на главное самооправдание однопартийной диктатуры – патриотизм.

Внутреннее обстоятельство проистекало из черт мученичества, чувства обиды из-за нереализации таланта, нежелания вести серое существование. Беспросветность вела к ожиданию шанса, случая, которым следовало воспользоваться в полной мере. Это дало новую черту прежде стоически настроенной интеллигенции – готовность к авантюре (оборотная сторона страха прозябания).

Мотивы интеллигенции

Характер нашего времени определили три императива, владевшие думами интеллигенции. Она начала в толстых журналах дискуссию, итогом которой должен был стать новый курс.

Первый императив – как можно скорее уйти от государственного контроля, преодолеть гравитацию партийного магнитного поля, достичь точки необратимости, когда будет невозможен сталинский черный террор, заплатив любую цену за более гуманный общественный порядок.

Ожидания интеллигенции были довольно пессимистичны, так как на протяжении жизни одного поколения осуществлялась уже третья попытка изменения общественного порядка. Первую «оттепель», начавшуюся после смерти Сталина, заморозили подавление восстания в Венгрии в 1956 г., всевластие и малообразованность хрущевской номенклатуры – сталинских выдвиженцев, которые в каждом слове видели происки чуждой идеологии. Вторую («оттепель» середины 60-х гг.) попытку покинуть заколдованный круг укротил пражский август 1968 г. Представителям этой волны интеллигенции не приходила мысль, что они бьются с фантомами, что новый Сталин рке невозможен при растущем среднем классе, очевидном крахе идеологии и неприятии номенклатурой персонального диктата. Диктаторские полномочия могли быть реализованы при наличии двух условий: согласие масс на тотальную мобилизацию (его можно получить лишь после грандиозных потрясений) и идеология, убедительно обещающая блага после мобилизационных сверхусилий. В 60—80-е гг. такое сочетание было уже немыслимо. В стране царил «застой», но антисталинисты считали его не нормой, а временной передышкой. Это была «идеология консультантов», которые объективно гуманизировали партийный аппарат, но опасались реакции: их знаменем было добиться необратимости гуманистической эволюции правящей верхушки.

Второй императив российской интеллигенции кануна великих потрясений: Россия должна стать нормальной страной. Удивительно, что в те годы никто не пытался определить критерии нормальности. Слову «нормальный» придавался смысл «идущий вровень с Западом, разделяющий его стандарты, уровень жизни и достоинства демократического общества;», т. е. социальная практика счастливой десятой части мира – Северной Атлантики, а не тех девяти десятых, которые находятся либо в процессе догоняющей Запад модернизации, либо погрязли в национализме и трайбализме. Словно девять десятых населения Земли сознательно жили «ненормальной» жизнью, словно не была нормальной жизнь большинства их соотечественников. Выбор в качестве ориентира «нормальности» абсолютно уникального опыта США, Швеции, Швейцарии, Германии говорил об интеллектуально примитивном подходе к этому вопросу.

Интеллигенция забыла историю собственной страны. Соревнуясь в обличении ненормальностей, она не учитывала, что сумма исторических и ментальных особенностей составляет историко-цивилизационную основу жизни на «одной шестой». Тезис о нормальности стал буквально знаменем интеллигенции, которая считала едва ли не преступным утверждение, что Россия по уровню жизни еще не скоро будет равной Финляндии, начавшей якобы с той же стартовой полосы, а феномен Запада в определенном смысле неимитируем.

Форсированное движение к «нормальности» требовало определения ненормальности. Интеллигенция 80-х решила этот вопрос чрезвычайно просто, предав забвению жестокую полемику и практику его решения со времен Лжедмитрия, Петра I, славянофилов – западников и пр. Ненормальным стали считать все незападное, потребовав «сейчас и немедленно стать нормальными», уподобляясь в этом генералу Салтыкову, заявившему двумя столетиями ранее, что дело лишь в том, чтобы «надеть вместо кафтанов камзолы». Следствиями этого подхода были отказ видеть в модернизации крупнейшую проблему человечества (и России, в частноста), фетишизация иной цивилизации, подмена тяжелейшей проблемы модернизационной рекультуриза-ции легким выбором «умный – глупый», примитивизация процесса обсуждения главных общественных вопросов – от демократии до экономической политики. Критерий «нормальность» заменил критический анализ и историческое чутье. Жрецы нормальности, безжалостно круша административно-командную систему, совершенно серьезно требовали немедленной денационализации и дефедерализации, что на практике обернулось дестабилизацией и деградацией. Кроме того, это упрощенное определение «нормы», ломающее ментальный, психологический стереотип огромного народа, с неизбежностью влечет за собой автохтонную реакцию.

Третий императив, исповедовавшийся российской интеллигенцией эпохи «перестройки», – вера в существование чего-то большего, чем здравый смысл. Недавние адепты объективно-исторических законов попросту отказывались верить, что помимо серой действительности ничего нет. Эта черта была всегда свойственна российской интеллигенции. Например, ни один из 17 отроков, посланных в начале XVII в. Петром I учиться в лучшие университеты Запада, не приобщился к прикладным, общеполезным дисциплинам – видимо, пресная проза жизни противна русской душе, ей ближе вера в миг, удачу, случайна не в каждодневные планомерные усилия. Все 17 российских протоинтеллигентов избрали одну из двух дисциплин – алхимию или астрологию, чтобы сразу добиться успеха, овладеть корневыми законами мироздания, по особому компасу найти верный ответ на все вопросы жизни. И в последующем российская интеллигенция всегда упорно искала универсальный ответ, и ее внимание привлекали те из титанов западной мысли, учение которых обещало быстрое переустройство общества: Адам Смит, Вольтер, Дидро, Руссо, Кант, Фурье, Гегель, Сен-Симон, Фейербах, Прудон, Маркс (на его учении Россия задержалась с примечательной интенсивностью).

В годы «перестройки» интеллигенция демонстративно отказалась от идей марксизма, но, руководимая все той же неистребимой верой в последнее слово западной (в данном случае экономической) науки, фетишизировала «свободный рынок», считая, что именно рынок расставит все по своим местам: вознаградит труд и уменье, накажет нерадивого, сокрушит стремление Центра контролировать все и вся, вызовет к жизни сонную провинцию, энергизирует людей, превратит «винтики и колесики» в грюндеров и менеджеров.

При этом многие забыли, что в западной экономической теории идеология свободного рынка периодически сменялась идеологией государственного вмешательства. Так, в 60—70-е гг. на Западе превалировал тезис об умеренно регулируемой экономике. Но во времена президента Р. Рейгана на первый план вышли идеи «освобождения» рынка от опеки, и Чикагская школа стала авангардом западной экономической мысли. Российская интеллигенция, как и 100 лет назад, когда она, стремясь не отстать от Запада, первой в мире перевела «Капитал» Маркса, первой же уверовала в созданную для западного мира теорию высвобождения рыночных сил. Но именно эта теория не годилась для России – страны монопольных производителей, экономике которой требуются дисциплина, контролируемое взаимодействие и порядок, а не раскрепощение ради менеджеристских чудес чемпионов свободной конкуренции; страны с совершенно отличной от западной трудовой культурой, глубинно коллективистской страны, которой чужды призыв копить и бороться за качество, индивидуализм, где основными производителями были мобилизованные поколение назад крестьяне и их дети.

Удивительной оказалась вера коммунистических вождей в способности буржуазной экономической науки. Партийный пролетарский прозелитизм трансформировался номенклатурным поколением в свою противоположность. Даже лучшие, образованные, те, кто имел идеалы, любил свою страну и желал ее обновления, слишком усердно поверили в догму, противоположную тем, что излагались в собственных лекционных курсах.

Англосаксонский мир отошел от свободного рынка в 30-е гг., прочий мир никогда не знал экономического развития на его основе. И западный мир не питает иллюзий относительно свободного рынка. Например, по словам известного филантропа Дж. Сороса, дисциплина рынков свободной торговли может быть такой же тиранической, как фашизм и коммунизм.

Однако российская интеллигенция не сомневалась. Интеллектуальные лидеры объясняли стране (совсем не той, что в 1917 г., в своей массе гораздо более образованной и восприимчивой) материальные успехи одних стран и очевидные неудачи других исключительно достоинствами свободного рынка.

При этом доморощенные пересказы созданных для специфических условий макроэкономических постулатов, принадлежащих последним Нобелевским лауреатам (разумеется, американцам; разумеется, рыночникам), заменили самоосмысление и собственный упорный, планомерный труд. Российские экономисты, проповедовавшие идеалы свободного рынка в своих многочисленных публикациях, конечно, не могли «внедрить» трудовую аскезу своей многомиллионной «пастве», зачитывавшейся их статьями. Это объясняется рядом причин: субъективной — не было прозелитической революционно-религиозной внутренней убежденности, ее заменял скепсис, набор средней убедительности логических канонов; объективной — коллективистское сознание отвергало курс на приоритет самореализации индивида, противилось появлению полюсов богатства и бедности. Но советская экономическая наука, призванная номенклатурой, не учитывая этих факторов, повела народ к переменам (как к еще одному традиционному испытанию) в сюрреалистической обстановке 1998–1991 гг., когда все прежде невозможное стало казаться возможным, достигаемым за несколько месяцев, за 500 дней, до ближайшей осени.

Российская интеллигенция бросилась в новый социальный эксперимент с не меньшей страстью, чем революционеры 1905 и 1917 гг., подавив в себе свое главное родовое качество – разумное сомнение и не испытывая исконной, не требующей деклараций, органичной любви к своему Отечеству, которая не позволяет делать его объектом эксперимента, не исключающего опасные последствия. Среди нашей интеллигенции появились те, кто непривычно для образованного человека стал называть свою страну «этой» страной, что стало символом отстраненности от проблем, хотя «эта наша» страна дана нам в тот миг вечности, на который простирается наша жизнь.

Это общественное чувство, которое на современном языке может быть определено как гражданская идентичность или ощущение принадлежности своей стране, называют патриотизмом. Сегодня в условиях плюрализма идентичностей можно ощутить себя членом семьи, профессиональной группы, класса, жителем региона» но связать все это воедино может лишь гражданская идентичность, на уровне чувств предстающая как патриотизм. «Помимо прочего, патриотизм, – писал Г. Бокль, – служит борьбе с суеверием: чем более мы преданы нашей стране, тем менее мы преданы нашей секте» [17]. Строго говоря, патриотизм – это не более чем чувство коллективной ответственности.

Многие представители российской интеллигенции видят в патриотизме реликт патриархального общества, забывая (или не зная) проявления национальных чувств и патриотизма французов, верность англичан своей стране, стойкую направленность сознания немцев на защиту национальных интересов, испанскую гордость, повсеместную итальянскую солидарность и особенно американский опыт. Всюду в мире как непреложное условие жизнедеятельности существует общественное проявление любви к стране своего языка, неба, хлеба и детства. Российская интеллигенция всегда соединяла в себе два начала – знание Запада и любовь к Отечеству, но теперь нередко отсутствует и то, и другое. И если незнание простительно, то ослабление (тем более отсутствие) второго элемента говорит о кризисе российской интеллигенции. Следует помнить, что идеи социальной справедливости и патриотизма никогда не теряли и никогда не потеряют своего значения для «молчаливого большинства» в нашей стране. Если российская интеллигенция предаст эти идеи, она потеряет традиционно привилегированное положение в национальной жизни.