Текст книги "Запад и Россия. История цивилизаций"

Автор книги: Анатолий Уткин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 51 страниц)

Союз России и Запада

Запад был удовлетворен готовностью России принести любые жертвы ради скрепляемого кровью союза. На Западе прекратилась критика царизма, российскую монархию стали считать способной к политическим и социальным переменам. Запад приветствовал новую позицию России в польском вопросе, когда 13 августа 1914 г. Николай II даровал Польше широкую автономию, поскольку раздел Польши всегда был основой русско-германского сближения. Западные послы говорили об объединении двух славянских народов под скипетром Романовых в лоне великой славянской семьи как о преграде расширению германизма на восток.

В прокламации царя от 24 августа 1914 г., обращенной к украинцам и изданной, когда русские войска вошли в Галицию, обещалось уберечь Восточную Галицию от любых внешних посягательств и говорилось: «Нет сил, которые могут остановить русский народ в его стремлении к единству». Украинцам, проживавшим в Австро-Венгрии, напоминали, что они наследники «Святого Владимира, земли Ярослава Мудрого, князей Данилы и Романа», их призывали сбросить иноземное иго и поднять знамя великой неделимой России.

Русский консул в Праге П.И. Иванов еще в апреле 1914 г. обсуждал возможность создания широкой панславянской федерации, возглавляемой Россией. Здесь русское правительство рассчитывало на помощь чехов, живших в Петрограде, Москве и Киеве. И действительно, 4 августа 1914 г. чехи обратились к русскому правительству с предложением сформировать Чехословацкий легион в составе русской армии: «Чехи, дети общей славянской матери, удивительным образом выжившие как часовые на Западе, обращаются к тебе, Великий Суверен, с горячей надеждой и требованием восстановления независимого чешского королевства, чтобы дать возможность славе короны Святого Вацлава сиять в лучах великой и могущественной династии Романовых» [191].

В твердой уверенности в победе над Германией в Петрограде планировался будущий раздел Европы: Эльзас и Лотарингию возвратить Франции, восстановить Польшу, за счет Германии увеличить территорию Бельгии, предоставить независимость Ганноверу, передать Дании Шлезвиг, освободить Чехию, между Францией и Британией разделить все немецкие колонии (С.Д. Сазонов твердо обещал не делать в отношении Германии только одного – он обещал не провоцировать революции: «Революция никогда не будет нашим оружием против Германии».) Очевидно, Сазонов предполагал, что в будущем урезанная Австро-Чехо-Венгрия будет зависеть от России. В этом случае уменьшившаяся Германия едва ли могла претендовать на господство в огромной России, имея перед собой объединенную Польшу, славянизированную Дунайскую монархию и трио государств, благодарных России, как думал Сазонов, – Румынии, Болгарии и Сербии. Таким образом, царь и его министры хотели бы, чтобы после войны Англия и Франция доминировали в Западной Европе, Россия – в Восточной, а между ними как буфер была слабая Германия. Посол России в Лондоне А. Бенкендорф писал в Петроград о британских целях, оказавшихся близкими русским целям: России предназначались польские провинции Пруссии и Австрии, а также русские (украинские) регионы в Галиции и на Буковине.

В текущей войне на Балканах Запад отдавал пальму первенства России, учитывая ее отмобилизованную мощь, тогда как французы полностью задействовали свои ресурсы на Западном фронте, а Англия еще не сформировала сухопутную армию. Позиции Запада были сильны на итальянском направлении – благодаря британскому морскому могуществу и близости к Франции.

Но Германия тоже надеялась на победу. Адмирал А. Тирпиц и вся военно-морская партия выступали за оккупацию Франции и Бельгии с тем, чтобы оказать силовое давление на несговорчивую Британию. (А. Тирпиц именно Британию, а не Россию считал врагом номер один.) Близкий к морской партии генерал X. Сект (будущий военный министр веймарской Германии) рассуждал: «Решающим является вопрос, какая нация будет нашим лучшим союзником в борьбе против Англии?.. Франция в любом случае будет слабым союзником. Итак, Россия. У нее есть то, чего нет у нас» [267]. Однако канцлер Бетман-Гольвег и министерство иностранных дел не считали целесообразным расчленение или полное подчинение Франции. Они предполагали вести гораздо более жесткую политику в отношении России, считая ее главной угрозой рейху, – эту точку зрения в конечном счете поддержали и военные. В конце 1914 – начале 1915 г. германские идеологи выдвинули идею союза стран Западной и Центральной Европы против России. М. Шелер в книге «Гении войны» объявил, что подлинная цель Германии – объединение всего континента против России, так как только могущественная Германия, вставшая между Балтикой и Черным морем, может защитить Запад от растущей мощи России [228].

Ведущий германский либерал Ф. Науманн в октябре 1915 г. опубликовал книгу «Срединная Европа;», где представлял новую европейскую политическую архитектуру, предпосылкой которой был разрыв связей Запада и России, создание буферного польского государства из российской части Польши. Либеральная фракция, желая развала Российской империи, использовала такие средства, как революционная агитация. Немцы начали активную пропагандистскую работу среди финнов, русских евреев и кавказских народов, расширили помощь украинским националистам – в этом они видели один из решающих факторов расширения германского влияния на Востоке.

Степень готовности России

Вплоть до конца 1914 г. (т. е. примерно 5 месяцев) государственные деятели и стратеги обеих сторон Антанты жили непомерными ожиданиями. При этом британское и французское правительства верили в неукротимый «паровой каток», движущийся на Германию с Востока.

Отражающая этот период книга британского военного представителя в России А. Нокса о русской армии 1914 г. полна восхищения ее могучей боевой силой. Но Нокс заметил и поразительные черты ее ущербности. Он описывал и стоицизм, и «бессмысленные круговые вращения через песчаные поля и грязь» [266], запоздалые приказы, слабую организацию тылового снабжения, отсутствие телефонной связи, упорное нежелание допрашивать пленных офицеров, слабость коммуникаций и бесконечно слабую организацию войск – особенно в сравнении с безупречной военной машиной, управляемой прусскими офицерами. При этом поразительным для Нокса был природный оптимизм солдат и офицеров, спасавший их в немыслимых ситуациях невероятной по жестокости войны (о первых днях войны немецкий генерал Гофман, действовавший в Восточной Пруссии, писал в дневнике: «Такой войны еще не было никогда; вероятно, больше не будет. Она ведется со звериной яростью» [232].

В ходе 40 месяцев конфликта (1914 – декабрь 1917 г.) Запад верил в военный потенциал своего восточного союзника. Россия была до 1914 г. действительно растущей военной державой, и в ходе войны она приложила колоссальные усилия по увеличению своего военного потенциала. Специалист по данному периоду русской истории академик С.Н. Струмилин указывает, что производственный потенциал России в 1913–1918 гг. увеличился на 40 %. Но, как оказалось, она не достигла состояния самодостаточности. У нее были колоссальные внутренние изъяны, которые выявила мировая война. Первые же месяцы войны показали, что Россия не готова к долговременному конфликту индустриального века.

Видимо, от отчаяния русские государственные деятели стали верить, что сама примитивность экономической системы России, преобладание крестьянского населения и крестьянского хозяйства в экономической системе страны станет ее защитой в борьбе экономик, полагая, что самодовлеющее крестьянское хозяйство обеспечит фактическую автаркию страны, сделает ее нечувствительной к колоссальной трансформации внешнего мира.

Ошибочным было также представление о бездонности людских ресурсов России. Среди 5 млн новобранцев 1914 г. были квалифицированные рабочие, на которых держалась русская промышленность. Отток этих специалистов в армию привел к негативным последствиям для русской индустрии. Как справедливо пишут С. Кон и А. Мейендорф, «наивно было ожидать, что русской гениальности будет достаточно для организации и координации деятельности на просторах половины континента… (система) не могла изменить характер своего народа, характер бюрократии, не смогла даже обеспечить лояльности всех частей образованных классов с тем, чтобы мобилизовать всю силу нации» [268].

Общая государственная незрелость полузападной страны проявлялась и в косности военной мысли. Например, одним из трагических проявлений консерватизма военного истеблишмента была привязанность к стационарным артиллерийским установкам. Знаменитые западные крепости России, на строительство которых было затрачено столько материальных и трудовых ресурсов, получили превосходную тяжелую артиллерию (правда, осведомленные немцы старались не приближаться к этим крепостям), но русская армия практически не имела мобильной тяжелой артиллерии. К августу 1914 г. германские и австрийские дивизии более чем впятеро превосходили русские по плотности огня. Причем на это малое количество русских артиллерийских орудий приходилось лишь по 1000 крупнокалиберных снарядов, а немцы имели в 3 раза больше. (Вплоть до 1920 г. в России не предполагалось производить тяжелые мобильные орудия.)

К началу великой войны в европейской части России одна верста железнодорожного пути приходилась на 100 квадратных верст территории; в Германии этот показатель был в 10 раз выше. В России было значительно меньше паровозов, чем у ее западных соседей, российские поезда двигались с вдвое меньшей скоростью. На западных границах России не было ни подготовленных водных артерий, ни дорог с твердым покрытием. Два единственных открытых порта России – Архангельск и Владивосток – принимали по 20 судов в неделю – в 100 раз меньше, чем английские порты. Огромная Россия не успела обустроить свой дом должным образом, и ей невыносимо трудно было тягаться с чемпионами индустриального развития. Чтобы довести экономику до уровня, хотя бы в некоторой степени сопоставимого с германским, британским, французским, американским, русской системе управления экономикой было необходимо по меньшей мере еще одно поколение инженеров, управляющих, промышленных рабочих.

Страна вступила в смертельную схватку, имея лишь одного грамотного на троих рекрутов (объявляя мобилизацию, Генеральный штаб разослал полоски красной бумаги – иного способа оповещения населения не было), тогда как требовались индустриальные навыки – умение владеть автоматической винтовкой, пулеметом, пушкой, гаубицей. В 1914 г. рядовой любой из вступивших в войну армий должен был использовать в 20 раз больше боеприпасов, стрелять в 10 раз дальше, двигаться в 20 раз быстрее, чем его предшественник в Крымскую войну. Здесь цивилизационный барьер был ощутим более всего.

При этом русские питали иллюзию, что западные союзники смогут предоставить практически все необходимые военные припасы и займы. Запад действительно был технологическим, финансовым и торговым центром мира, но объективные обстоятельства мешали рациональному совмещению его возможностей с потенциалом России. Помимо прочего, сказалось незнание России, работы ее социального и индустриального механизма, менталитета ее правящего слоя и населения.

Западные союзники, прежде всего англичане, старались заполнить вакуум, обусловленный разрывом экономических связей России с Германией. В ходе войны Россия получила из Англии 776 орудий всех калибров, 2,7 млн снарядов, 208 локомотивов и вагонов, займы в размере 568 млн фунтов стерлингов (треть британских займов периода войны). Однако этой помощи оказалось недостаточно. В своих «Военных мемуарах» Д. Ллойд Джордж, бывший в период войны до 1915 г. министром вооружений, а с 1916 г. премьер-министром Англии, многократно отмечал, что за свою черствость и безразличие к военным нуждам России союзники в конечном счете заплатили страшную цену: «Если бы мы послали в Россию половину снарядов, впоследствии потерянных на Западе, и одну пятую пушек, стрелявших ими, не только было бы предотвращено поражение России, но по немцам был бы нанесен жестокий удар» [56].

Мировая война дала ответ на вопрос, смогла ли Россия за столетие стать самостоятельной экономической державой. Как говорилось выше, конец иллюзиям Николая I был положен Крымской войной. Начиная с 1860-х гг. Россия интенсифицировала свои оборонные усилия. В частности, была принята программа достижения самообеспеченности в сфере производства вооружений и боеприпасов. Царское правительство пригласило на помощь гигантов военного производства – английские компании «Викерс» и «Джон Браун», французскую «Шнайдер-Крезо». Мировая война показала, что русская промышленность не выдержала экзамена.

Вскоре после начала военных действий Главное артиллерийское управление (и другие военные ведомства) ощутило недостаточность предвоенных усилий. Выяснилось, что крупповские пушки и пулеметы эффективнее – это было первое поражение царизма. Самонадеянно решившись на мировой передел, он не обеспечил эффективного функционирования военной структуры. Примитивная система управления аграрной страной не годилась для борьбы с отлаженным военно-промышленным механизмом Германии. Петр I сконструировал жесткую централизованную систему управления империей, но его потомки не смогли трансформировать ее в более гибкую систему управления страной, более приближенную к основной массе населения, к провинциям и губерниям, более инициативную и мобилизующую местные ресурсы. Положение усугубилось во время войны, когда страна была разделена на две зоны – военную, подчиняющуюся ставке, и тыловую, оставшуюся под контролем императорского правительства. Даже специалистам для перемещения из одной зоны в другую требовалось особое разрешение, что в конечном счете создало водораздел между двумя зонами. Любое число шпионов не могло принести больше вреда, чем разделение ресурсов, распыление усилий, расстройство военного снабжения армии и прифронтовой полосы.

Централизация не мобилизовала внутренние силы России. Царю непосредственно подчинялся Совет министров, Императорский совет, министерства, суды, полиция, губернаторы и пр. Будь у Николая Романова талант Наполеона Бонапарта, он и тогда бы не смог из одного центра эффективно управлять империей от Балтики до Тихого океана. А его таланты были намного скромнее.

Дума

И во время войны Государственная Дума концентрировала помыслы на борьбе за власть. Комитеты Думы могли жаловаться или критиковать правительство, но лишь частично выступали как генератор общественной энергии в великой войне на выживание. Городские управы и земства заслуживают лучших слов, но они были лишь вспомогательным органом и не могли изменить системы, не готовой к планомерным многолетним усилиям.

Наблюдая за русской политической сценой, англичанин Д. Уоллес удивлялся различию в политической культуре России и Запада. Об этом свидетельствует, в частности, его обращение к одному из лидеров партии кадетов: «Вместо того чтобы сохранять атмосферу систематической и бескомпромиссной враждебности к министерству, партия могла бы сотрудничать с правительством и посредством этого постепенно создать нечто подобное английской парламентской системе, которой вы так восхищаетесь; этого результата можно было бы достичь в течение восьми – десяти лет. Слыша эти слова, мой друт внезапно прервал меня и воскликнул: «Восемь или десять лет? Мы не можем ждать так долго!». «Хорошо, – ответил я, – вы должно быть знаете ваши обстоятельства лучше, но в Англии мы должны были ждать в течение нескольких столетий» [390].

Россия ослабевает

Несогласие между обществом и царским правительством, которое не сумело подготовить Россию к войне и поэтому несло ответственность за поражения, еще более ослабило позиции России. Однако правительство не желало признавать неэффективность и слабость своего правления и предпочитало наивные утверждения вроде того, что германцы обязаны своим превосходством проволочным заграждениям. Истинные причины не были определены, и, может быть, именно этим правительство обрекло себя. Первый удар колокола – гибель армии генерала А.В. Самсонова и его самоубийство в Восточной Пруссии; второй – кризис со снарядами и винтовками в декабре 1914 г.; третий – великое отступление, начавшееся в феврале 1915 г. и продолжавшееся до осени.

Стало ясно, что союз России с Западом был политическим и военным союзом социально и культурно разнородных организмов. Разумеется, правящие слои России и Запада находили общий язык, так как взращивались в условиях общей европейской цивилизации. Но напряжение войны высветило тот факт, что как общество Россия едва ли является частью западной цивилизации. Годы войны отчетливо продемонстрировали, что Россия ни по внутренней структуре, ни по менталитету населения не является западной страной. Кризис, грозивший перерасти в национальную катастрофу, привел к вопросу: а может ли Россия в будущем в принципе претендовать на то, чтобы стать частью Запада? Является ли путь слияния с Западом единственным для ее прогресса? И нужно ли ей стремиться быть западной страной, если история поставила вопрос о национальном выживании?

Военные поражения изменили отношение русских к союзникам. Славянская душа, как обычно, с необычайной легкостью перешла от восторга к подозрению. Братские объятия были забыты довольно быстро. В России, писал Дж. Бьюкенен, «негативные чувства против нас и французов распространились столь широко, что мы не можем терять времени, мы должны представить доказательства того, что мы не бездействуем в ситуации, когда немцы переводят свои войска с Западного на Восточный фронт» [149]. В это же время начальник британского генерального штаба генерал Робертсон заявил, что, если англичане и французы не выступят на Западе, русские придут к идее сепаратного мира.

Союз с Западом еще не ставился под сомнение, преобладала лояльность в отношении союзников, но по старой русской традиции нужно было на стороне искать виновных за поражения на фронтах.

В связи с этим начало возрастать значение «партии двора» – критической по отношению к Западу политической группы, которая в августе 1914 г. была в тени всеобщего воодушевления. Лидером этой партии общественное мнение чаще всего называло (несправедливо) императрицу Александру Федоровну (прежнюю принцессу Гессен-Дармштадтскую, кузину германского императора). Руководители этой партии были в Государственном совете и в Государственной Думе: князь В.П. Мещерский, министр юстиции И.Г. Щегловитов, барон В.Р. Розен, депутаты В.М. Пуришкевич и Н.Е. Марков. Они оправдывали свои (в той или иной мере замаскированные) сомнения относительно союза с Западом прежде всего соображениями внутренней политики.

С июля 1915 г. группа влиятельных лиц – министр внутренних дел Н.А. Маклаков, обер-прокурор Синода Н.Я. Саблер и министр юстиции И.Г. Щегловитов – начали открыто доказывать Николаю II, что Россия далее не может вести войну (только в ходе майских боев на реке Дунайце немцы захватили в плен около 300 тыс. русских солдат и офицеров).

Наиболее проницательные представители Запада также увидели признаки поражения России. Британский военный представитель А. Нокс еще в 1914 г. предсказал распад России. В его докладах открылась беда России – неумение использовать наличные ресурсы и стремление приукрасить ситуацию.

Посол Франции М. Палеолог услышал однажды от русских друзей: «…Русский человек проявляет необыкновенное мастерство исключительно ради того, чтобы провалить все свои предприятия. Мы собираемся влезть на небо. Но, отправившись в путь, быстро приходим к выводу, что небо ужасно высоко. Тогда мы начинаем думать только о том, как бы упасть возможно скорее и ушибиться как можно больнее» [76]. Героическое воодушевление сменилось упадком духа, пассивной покорностью судьбе.

Монархия зашаталась

Война заставила сомневаться в древнейшем русском установлении – монархии. Николай II имел немало превосходных черт характера, и его обаяние подтверждено достоверными историческими свидетельствами. Но еще в 1901 г. во время похорон королевы Англии Виктории Вильгельм II сказал британскому министру иностранных дел Э. Грею, что Николай II «годен только на то, чтобы жить в крестьянском доме и выращивать репу» [149].

Адмирал Альфред фон Тирпиц писал о Николае II: «Он был честным и лично бесстрашным человеком со стальными мускулами; его инстинктивное аристократическое достоинство соединялось с доброй привычкой прямого обращения ко всем насущным политическим проблемам и лицам, ответственным за них. Но его внутренней потребностью было раствориться в тишине буржуазной жизни. Вот почему он так любил Вольфсгартен в Гессене, где ничто не радовало его больше, чем отсутствие посетителей» [368].

Уже в начале XIX в., ссылая М.М. Сперанского, монархия, по словам Г.П. Федотова, «изменяет своей просветительной миссии». Виноваты же в том, очевидно, «страх перед свободой, неверие в человека, неверие в свой народ». В конечном счете «русская монархия изменяет Западу не потому, что возвращается к Руси, а потому, что не верит больше в свое призвание. Отныне и до конца, на целое столетие, ее история есть сплошная реакция, прерываемая несколькими годами половинчатых, неискренних реформ. Смысл этой реакции – не плодотворный возврат к забытым стихиям народной жизни, а топтание на месте, торможение, «замораживание» России, по слову Победоносцева. «Целое столетие безверия, уныния, страха, предчувствие гибели» [108].

Трагедией последнего императора России было, с одной стороны, отстранение от наиболее жгучих национальных задач (в этом плане он был плохим наследником Петра I), а с другой – отношение к своему народу как к некоему враждебному лагерю, постоянное ожидание смуты, каверзы, покушения. Народность свелась к псевдорусской одежде царя, а западное дело – к неустойчивому покровительству двум величайшим вестернизаторам – С.Ю. Витте и П.А. Столыпину. Николай II всегда предпочитал Москву Петербургу, и Петр I не был его любимым героем. В этом смысле старания В.О. Ключевского – поклонника Петра и учителя Николая II – пошли прахом. Николай II говорил своему врачу: «Я признаю великие достоинства моего предка, но он мне симпатичен менее всех. Он слишком восхищался европейской культурой… Он отверг русские обычаи, хорошие обряды, следование которым составляло наследие нашей нации» [191]. Петру I он предпочитал его отца – Алексея Тишайшего. Не случайно он назвал своего сына Алексеем, а на самом большом балу в честъ Николая II (1903) весь двор был наряжен в костюмы времен царя Алексея Романова. (Еще один маленький, но характерный факт: когда речь зашла об отмене буквы «ерг», император заявил, что не предоставит высокого поста тому, кто будет следовать новой орфографии.)

Везде, где это было уместно, Николай одевался в русском стиле – в косоворотку. В обществе он говорил лишь по-русски, а на английском и немецком – только в кругу семьи. Фактически Николай ненавидел своего лучшего министра Витте и был прохладен к реформатору Столыпину. Царь фактически отстранился от жесточайших национальных проблем резко бросившейся вослед Западу страны. На наш взгляд, справедлива оценка американского историка П. Кеннеди, назвавшего Николая II «олицетворенной в одной личности «потемкинской деревней», простодушным, скрытным, уходящим от тяжелых решений и слепо верящим в свои священные отношения с русским народом, к благосостоянию которого он не проявлял интереса» [260].

Николай II всегда стремился походить на отца – Александра III, но сам же ощущал отсутствие внутренней силы. В отличие, например, от Вильгельма II он всегда уходил на второй план и не пытался быть тверже и сильнее. Александр III умер слишком рано и не смог помочь своему старшему сыну, увлеченному теннисом и крикетом, естественно войти в дела государства, и это сказалось на всем царствовании. В 1894 г. неподготовленный наследник растерянно спрашивал: «Что со мной будет? Я никогда не хотел быть царем… Я ничего не знаю в искусстве управления. У меня нет ни малейшего представления даже о том, как разговаривать с министрами» [121].

Западные послы наблюдали за императором. Они сомневались в том, что у него было решающее для правителя качество – воля. Так, Палеолог, отмечая простоту, мягкость, отзывчивость, удивительную память Николая II, указывает на его неуверенность в собственных силах:

«Чтобы руководить государством, которое стало таким громадным, чтобы повелевать всеми двигателями и колесами этой исполинской системы, чтобы объединить и употребить в дело элементы настолько сложные, разнообразные и противоположные, необходим был, по крайней мере, гений Наполеона» [76].

Императрица Александра Федоровна стремилась укрепить волю супруга: «Россия любит кнут. Это в ее природе – нежная любовь и железная рука… Будь Петром Великим, Иваном Грозным, императором Павлом… Как бы я хотела влить свою волю в твои жилы» [107]. Бедой Николая II было то, что он ладил лишь с посредственностями, люди воли и характера не привлекали его. (Возможно, у Николая II был комплекс неполноценности – некоторые его решения трудно объяснить иначе.) Появление шарлатанов (еще до Распутина) при царском дворе говорит о слабости императора. Его (и императрицы) эксперименты с поиском контакта с «народным духом» посредством протежирования старцам раздражали русских западников и приводили в недоумение твердых «охранителей почвы». Царь искал душевного спокойствия, а не благоденствия народа, не его подлинной силы, и народ отвернулся от своего суверена.

В сентябре 1915 г. Николай II принял на себя командование армией, объясняя этот свой шаг крайностью положения и исторической ответственностью монархии. Нужно отдать должное его пониманию ответственности верховного правителя. Но его рассуждения в эти дни не могли вызвать надежд западных послов, в его словах сквозила обреченность: «Быть может, для спасения России необходима искупительная жертва. Я буду этой жертвой». Палеолог послал в Париж пессимистический прогноз развития событий: «Вопрос отныне заключается в том, чтобы знать, будет ли в состоянии Россия выполнить свое назначение как союзница» [76].

У Запада никогда не возникало сомнений в лояльности императора Николая II как союзника по коалиции. Император определил для себя две главные задачи своего царствования: ликвидировать зависимость от Германии в экономике и найти способ примирения с главным антагонистом предшествующего столетия – Великобританией. По его мнению, решение этих задач было необходимо для развития России. Испытание войной не поколебало эти идеи, и в ходе войны он не отступил от этой схемы.