Текст книги "Запад и Россия. История цивилизаций"

Автор книги: Анатолий Уткин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 51 страниц)

Стойкость ментального кода

Но в русском народе так и не произошло расщепления массы на атомы, превращения населения в граждан, перехода от коллективной ответственности к персональному самоуважению, разделения общины-мира на единомышленников, колхоза на хуторян, народа с общим сознанием на сообщество параллельно идущих личностей. В принципе такая трансформация связана с потерей национального лица, с изменением исконных начал. Именно попытки национальной рекультуризации, попытки изменить культуру народа стали трагедией и казненных на Красной площади стрельцов, и печальных в своем ностальгическом трансе славянофилов, и загнанных историей евразийцев, выброшенных Октябрьской революцией на Запад. Но трагедия осталась, она с нами (как и с теми, кто из-за социального легкомыслия «не видит проблемьк>). Потерять прежнюю культуру, неизбежными последствиями чего являются дезориентация, криминализация, стихийно-культурный бунт, означает претерпеть жесточайшие конвульсии отказа от «веры предков», горечь признания худших черт своего народа.

При этом никто не может знать, какую цену согласится заплатить народ. Если цена будет непомерной (как то ощутили Пугачев, декабристы, петрашевцы, народники, социалисты всех оттенков и анархисты), то модернизации в России нужно сойти с дороги вестернизации, и массовое производство должно быть налажено на основе восточноевропейского, но не западного стереотипа.

Именно этот вопрос – самый главный для России как в начале эпохи петровской вестернизации в XVIII в., так и сейчас – накануне третьего тысячелетия исторического существования России. В процессе вестернизации «неестественное» должно было стать естественным, привычное – отвратительным, нелюбимое – любимым. Разумеется, дело не так просто, как в случае с героями И.А. Гончарова – ленивым Обломовым и энергии-ным Штольцем. Конечно, есть ленивые Штольцы и энергичные Обломовы, но в системе мировидения Штольца так много отталкивающих русскую душу особенностей, что трансформация кажется почти невозможной. (Иначе доля русских эмигрантов на Западе не была бы такой горькой. Но ведь они покинули страну, зная Запад, бывали там раньше, говорили на его языках, изначально любили его. Однако даже эти явные адепты Запада – от моды до философии – ощутили горечь жизни вне родины.)

Процесс перехода к иным культурным ценностям сложен, драматичен, таит опасности массовой деморализации, его успех совершенно не гарантирован. Лучшие из имитаторов Запада – японцы – сумели взять необходимое полезное, сохранив свой в высшей степени своеобразный стереотип. Большинство объясняет это тем, что в японской культуре есть некие параллельные западным черты, главная из которых – естественность восприятия новаций, натуральный выбор лучшего как наиболее приемлемого, отсутствие тормозящей силы косности, приверженности привычному. Но и сейчас, через 130 лет после революции Мэйд-зи, японцы остаются сами собой, а не скороспелой копией другого народа. При этом ни императоры – наследники Мэйд-зи, ни промышленники, ни оригинальная японская интеллигенция не ставили перед своим народом задачу смены ценностей и превращения в некую неозападную нацию.

Романовская династия, начиная с блестящего Петра I и кончая ничем не примечательным Николаем II (равно как и коммунистическая династия – от Ленина и до Горбачева), пыталась изменить национально-психологический код России. Чтобы породить у подданных пафос переустройства, вождям приходилось маскировать внутреннюю отсталость. Потемкинская деревня – это постоянное явление русской жизни, а обращение к реализму неизбежно вызывало тягу к революционному броску. Обращение к Западу, несомненно, дало результаты – вплоть до покорения космоса. Но в плане личностных ориентаций способ модернизации неизбежно сказывался на результате, деспотизм перекрывал путь дисциплинированной творческой энергии. Суть именно в этом. На Западе личностное самоутверждение не связано с обрывом коренных уз, сменой наиболее близких индивидууму традиций, отхода от базовых родовых ценностей. В России именно этого требовало просвещенное верхушечное западничество, кто бы ни был его носителем – боярин Волынский или генсек Горбачев. Внешние формы, открытие границ, массовое образование на западных идеях, становление гражданского общества с капиталистическим укладом экономики – минимум, необходимый для частного изменения цивилизационного кода. Политика Петра увенчалась разгромом шведской армии при Полтаве в 1709 г. а еще через 100 лет – изгнанием из России армии Наполеона.

Насильственная вестернизация

Петровская Россия пыталась посеять семена западного индустриализма на не во всем благоприятную почву православно-христианского общества, в ценностях которого праведный эффективный труд не был представлен как тропа спасения. Не отвечая органичным импульсам развития, фактическая рекультуризация вызывала сопротивление народа, часто отчаянное. Праведное самосохранение встречало жестокие репрессии. Центральное петербургское правительство подавило сопротивление противников реформ Петра, в частности староверов. Оно не могло иметь шансов на успех из-за разбросанности сторонников старого обряда и прежнего пути развития, которым противостояла консолидированная сила правительства. Но, уйдя в национальные глубины, «московская линия» русского пути развития и прежде всего старообрядчество дали основание явлению, которое позже будет названо славянофильством. Исторический час этого явления (никогда не поддерживавшегося официальными властями) придет через столетие с лишним. За это время привилегированное дворянство сделает западничество (вестернизм) магистральной линией развития российского государства.

Как показал Г.П. Федотов, петровская реформа вывела Россию на мировые просторы, на перекресток всех великих культур Запада. «Появилась порода русских европейцев, которых отличала свобода и широта духа, причем отличала не только от москвичей, но и от настоящих западных европейцев… Простой русский человек, включая интеллигентов, был удивительно бездарен к иностранным языкам, как и вообще был не способен входить в чужую среду, акклиматизироваться на чужбине» [108]. Русский европеец, по словам Федотова, был дома везде, куда бы ни забрасывала его судьба. Но Россия после Петра Великого перестает быть понятной для значительной части русского народа, который отныне «не представлял себе ни ее границ, ни ее задач, ни ее внешних врагов, которые были ясны и конкретны для него в Московском царстве. Выветривание государственного сознания продолжалось беспрерывно в народных массах два века Империи» [108].

Восприятие Петра на Западе

В своей монументальной истории Вольтер создал на Западе лестный образ Петра: «Россия сделала за пятьдесят лет то, для чего другим странам нужно пятьсот лет» [386]. Ему вторили Д. Дидро и Ж. Д'Аламбер (о чем можно прочитать в знаменитой «Энциклопедии»). Современный французский историк де Лаб-риоль так оценивает удивление Запада: «Вместе с Вольтером Европа увидела огромную страну, населенную невежественными и грубыми мужиками, произведшую Петра Великого, создателя законов и реформатора… В течение нескольких десятилетий Россия вышла из исторического небытия, создала свои законы и произвела своих интеллектуалов… Московия 1700 г. была трансформирована в «просвещенную» империю» [272]. Но Запад принял славословие критически, о чем свидетельствуют негативные мнения ЖЖ. Руссо, П. Мабли, Э. Кондилака. Значительная часть интерпретаторов повторяет вслед за Софьей Бранденбургской, лично знавшей Петра: «Он – правитель и очень хороший, и очень плохой одновременно. Его характер в точности отражает характер его страны» [324]. По нашему мнению, такая оценка далека от исторической истины. Личность Петра была уникальной, как и его рост, вес, обстоятельства детства, воспитание в Немецкой слободе, соперничество с сестрой Софьей, исключавшие обращение к русской старине.

Представляется, что Петр довольно слабо отражал свою страну. Он обладал чертами неповторимой индивидуальности, далеко отстоявшей от сложившегося на протяжении тысячелетия славянского архетипа, испытавшего сильное монгольское влияние. Всю свою жизнь он проявлял не очень свойственные славянской натуре легкость, постоянную игру, ненасытный интерес к окружающему миру. Славянской натуре свойственна стойкость духа, но не петровская – веселая, не приемлющая поражений, лучше всего проявляющая себя в минуты утрат. Посреди всеобщего уныния (после поражения от турок при Азове, после поражения от шведов при Нарве, после фактического пленения за Прутом) царь Петр не падал, а рос духом.

Современники отмечают в нем фантастическую смесь природной доброты и непреодолимой злобы, неистребимую любовь к шумному веселью и невероятную задумчивость. Петр обладал отличной памятью, был безгранично трудолюбив и ненавидел рутину. Если это – русский характер, то почему история не дала России второго Петра? Почему Петр становился только сильнее там, где Николай II и Михаил Горбачев увядали? Почему он был единственным русским правителем, который ненавидел церемонии, показной блеск, искусственное славословие? На самом деле история дала России человека, исключительно далеко отстоящего от национального стереотипа. Будучи сам особенным, Петр искал особенное в мире и нашел его на Западе, хотя западная мораль была ему чужда.

Говоря о социальной значимости его реформ, нужно отметить прежде всего следующее. В эпоху подлинного самодержавия, когда личность правителя играла определяющую роль, Петр благодаря во многом своему характеру создал в России нечто долговременное: обширный класс ориентированных на Запад служилых людей, сопоставлявших страну не с вековой традицией, а с самыми развитыми странами Запада. Одетые в западные одежды, говорившие на европейских языках, правившие Россией дворяне Петра создали базу для нового типа развития, сформировали предпосылки (постоянно воссоздаваемые в 1700–1917 гг.) мирного сближения с Западом, целенаправленной эволюции российской политической, образовательной, военной, экономической систем в западном направлении.

Вследствие этого многократно возросла потребность в иностранном опыте. Иностранцы стали с охотой приезжать в Россию, здесь их ждал высокий статус и завидная карьера. Россия открылась Западу в невиданной прежде степени и уже не могла быть прежней.

Отметим важнейшие обстоятельства, способствовавшие проведению реформ.

Во-первых, обновление России было бы невозможно, если бы Петр противопоставил его чувству любви к отечеству. Но необходимым балансом западной ориентации стал очевидный и вдохновляющий патриотизм Петра. В отличие от реформаторов типа Михаила Горбачева (ушедшего с политической сцены именно вследствие того, что его патриотизм оказался всенародно поставленным под сомнение) царь Петр накануне Полтавы, обращаясь к солдатам, сумел найти такие слова, которые сделали бы честь Кромвелю, Наполеону или Черчиллю: «Пришел час, когда будет решена судьба нашей страны. Именно о ней вы должны думать, именно за нее вы должны сражаться… что касается Петра, знайте, что он не цепляется за свою жизнь, лишь бы Россия жила в славе и процветании».

Во-вторых, Петр воплощал идею новой России – России, которая при всех жестоких переменах остается сама собой, не меняет своей идентичности, но развивает свой потенциал, подключаясь к западному опыту. В этом одна из причин того, почему России удался (более, чем Оттоманской Порте, Персии, Индии и Китаю) долговременный ответ Западу: система взаимодействия с ним при одновременном сохранении самостоятельности. Это был (исторически) первый случай, когда потенциальная жертва Запада сознательно поставила перед собой цель овладения его материальной техникой, его наукой и системой воспитания ради национального самосохранения.

В-третьих, Петру удалось то, что не получалось у других российских правителей до и после него: он сформировал такую нравственную обстановку в стране, когда царь становился слугой своего Отечества в противовес русской традиции «служения правителю». Используя жестокие меры, он прививал новые нравы, но не мог (и не хотел) ломать традиции русского самовластия, не стремился создать гражданское общество или хотя бы его предпосылки. Однако новая формула власти: «служение Отечеству» в определенном смысле модернизировала страну не меньше, чем даже заимствование западного опыта. Петр создал ориентирующуюся на Запад систему правления и патриотическую, и ставящую мерилом успеха эффективность, а не степень лояльности к власти. Впервые в русской истории он выдвинул положение, что государство должно реформировать систему управления в соответствии со здравым смыслом, передовыми мировыми ориентирами, а не в слепом следовании освященной веками традиции.

В-четвертых, Петр в, своих лшогочисленных указах пытался тщательно объяснить свой государственный стратегический замысел. В отличие от последующих русских реформаторов Петр разъяснял своим соотечественникам (в частности, указами в «Русском вестника), что именно он делает и каковы его цели, показывая пример государственной ответственности.

Начиная с Петра Великого реформы Романовых представляли собой одну постоянную, протяженную во времени вестернизаторскую реформу, проводимую то быстрее, то медленнее и с переменным успехом.

В свое время Ж.Ж. Руссо заметил: «Лучше бы Петр оставил Россию русской» [325]. Так ли это? Как и все настоящие вопросы, этот продолжает сохранять свое ключевое значение для трехсот миллионов евразийцев, собранных на территории прежней Российской империи. Россия показала блестящую способность развивать военную систему государства по западному образцу, явила образцы гениальной оригинальности в литературе, но меньше преуспела в административном искусстве и уж совсем зашла в тупик, стараясь привить западную – «фаустовскую» – психологическую модель на всем пространстве – от Бреста до Владивостока. А без измененного психологического климата глобальные экстравагантности, вроде перехода к капитализму «за пятьсот дней», лишены всякой серьезности.

Ускорение модернизации

Петру было достаточно ограниченной численности обученных западными специалистами войск, чтобы выстоять при Полтаве и победить в Северной войне, поскольку Европа еще не вступила в эпоху «национальных войн». Во многом благодаря этому императору Петру хватило энергии для создания прозападной элиты и вручения в ее руки армии и административной системы государства. Повторяем: Петр Великий не осуществил синтеза Запада и России, не трансформировал «русский дух», но он создал щит, за которым страна могла развиваться в направлении сближения с Западом, не изменяя при этом своей эмоциональной, умственной, психологической природе, не отвергая опыт исконной Руси.

Это сближение осуществлялось медленно: быстрым процесс приобщения к западным ценностям огромной страны быть не мог. Более заимствовать, чем Петр, было бы опасно для царствующего дома: народ в отстаивании своей самобытности проявил бы необоримое неприятие. Уже в 1720 г. две России смотрят друг на друга: с одной стороны Ф. Прокопович, А.Д. Кантемир, В.К. Тредиаковский, затем М.В. Ломоносов, А.П. Сумароков, В.Н. Татищев, с другой – затерянная в лесах и полях Русь, которая еще не соприкоснулась с новым миром.

Проникновение западных идей, вкусов, привычек и в конечном счете базовых ценностей было постепенным. В первые десятилетия XVIII в. прозападным стал только слой столичного дворянства и армейского офицерства. К концу XVIII в. вся культура правящего класса, ее главенствующие формы оказались ориентированными на западные ценности. К середине XIX в. к этим ценностям приобщается городское мещанство. По словам А.П. Сумарокова: «До Петра Великого Россия не имела ясного понимания природы вещей, ее разум тонул в темноте. И эта темнота была привлекательной, а свет казался утомительным. Но пришел Петр и осветил горизонт, отгоняя темноту невежества» [98]. Но основное тело России – крестьянство – если в той или иной степени и соприкоснулось с западными ценностями, то лишь в конце XIX в. Эта «неохватность» России, пестрота ее этнического и религиозного состава осложнили историческое сближение России с Западом. Сложившиеся цивилизации устойчивы в сохранении своей парадигмы и не трансформируются одна в другую без мук внутренней ломки. Да и зачем было затевать эту ломку, считали критики Петра, если новшества исказили основы национальной жизни? Выражая эту точку зрения, И. Болтин писал в 1788 г.: «Когда мы стали посылать наших юношей за границу и поручили дело их воспитания иностранцам, наша мораль изменилась; вместе с предполагаемым просвещением в наше сердце пришли новые предрассудки, новые страсти, новая слабость, желания, незнакомые нашим предкам. Это ослабило в нас прежнюю любовь к Отечеству. Мы забыли старое, не освоив нового» [11].

Почему и как русский народ принял эту смертную муку переделки исконной веры и обычаев старины? Своего рода «промежуточной формой», помогавшей изменению российского менталитета, была понятная и популярная в русском ареале идея служения Отечеству, которую столь высоко поднял в глазах жителей страны царь Петр.

«Идея осмысленного, добровольного и инициативного служения Отечеству (пусть даже в значительной мере персонифицированному в личности императора) стала главной во всей идеологии петровского и послепетровского времени и в различных модификациях просуществовала почти до конца XX в. (до крушения СССР). Предмет сакрализации, национальный символ, лежащий в основе всей системы ценностных ориентаций россиян, с «истинной православной» направленности русского бытия переместился на государство как самодостаточную сущность, альфу и омегу национальной идентичности. Эта была новая идея – служить не царю (привычно;), а Отечеству» [111].

Петр отчаянно боролся со слабостями своего народа – с отсутствием склонности к взаимодействию, с распылением энергии, с убийственным желанием избежать ответственности, с отсутствием инициативы, с презрением к отдельной личности, с тиранией предрассудков. Постепенно теряла популярность одна из самых известных старинных русских пословиц: «Бегство хоть и не честно, зато здорово».

Почти за столетие до Петра шведский король Густав-Адольф охарактеризовал русских как «самую высокомерную нацию, которая не может учиться у других наций». Петр поверг национальное высокомерие. Учение было тяжелым и унизительным, но только благодаря ему страна сумела спастись от неизбежной зависимости от Запада. И он никогда не уничтожал ничего, что не имело подготовленной замены. Процитируем В.О. Ключевского: «Мысль, которая едва теплилась в лучших умах семнадцатого столетия, относительно необходимости прежде всего поднять производительность человеческого труда, направленная на то, чтобы с помощью технических знаний развить нетронутые естественные ресурсы страны… была воспринята Петром как никем иным ни до, ни после: он одиноко стоит в нашей истории» [45].

Спор о преобразователе

Спор о личности Петра не стихает в России. При всем разнообразии оценок деятельности Петра несомненна его ключевая роль в диалоге Россия – Запад. Никто не отрицает значимости самой личности Петра, но соответствие навязываемого им России идеала русскому национальному характеру вызывает большие разногласия. В допетровской России (где правление было далеко не эффективным) функционировали образования и институты, не входившие в систему государственного контроля, относительно независимые от государства. Возможно, они в будущем могли сформировать оригинальную независимую систему управления. После Петра таких учреждений уже не было. «Впервые в истории мир мог наблюдать феномен, когда заимствование западного опыта, далеко не гарантируя вестернизацию, могло повести к укреплению незападных институтов у незападного народа» [373].

И западники, и славянофилы признавали величие Петра, но первые делали акцент на том, что он обеспечил будущее России, вторые – на том, что он искорежил прошлое, нарушил основу здоровой эволюции. Главную проблему определил еще в XVIII в. князь М.М. Щербатов: «Петр вывел Россию на уровень, которого при менее эффективном руководстве она достигла бы лишь через одно или два столетия», т. е. он осуществил успешную модернизацию. «Но при этом была заплачена большая цена – нравы русского народа были изменены не в лучшую сторону» [373]. Это можно сказать обо всех реформаторах, ориентирующихся на западный образец: они уменьшают разрыв в развитии, но, порывая с традициями, частично деморализуют свой народ. (Когда процесс идет слишком быстро, то обычно на смену западникам приходят защитники традиций в условиях социального взрыва, чтобы снять издержки модернизации, но одновременно они замедляют саму модернизацию.)

Один из выдающихся западников, А.И. Герцен, назвал Петра первым русским немцем. Он безразлично относился к английским свободам, но восхищался целесообразностью прусского порядка. Его избрали членом Французской академии, но ему не нравился фривольный французский язык, он восторгался немецким и голландским. Петр верил в возможность пересадки и органического закрепления западных общественных учреждений в России. Деревня всегда была для него символом косности, он любил города, особенно Амстердам с его гаванью и духом открытых пространств. Эта была прометеевская личность на чужеродной почве.

Возможно, самый талантливый из западников, П.Я. Чаадаев, утверждал, что «Петр хотел цивилизовать Россию для того, чтобы дать нам представление о просвещении, он прикрепил нас к мантии цивилизации: мы схватились за мантию, но мы не коснулись самой цивилизации». Заслуга Петра, по мнению Чаадаева, заключается в том, что он освободил Россию от груза прежней истории; он, «придя к власти, нашел лишь чистый лист и… написал на нем: Европа и Запад», т. е. Россия получила шанс войти в будущее не сепаратно, а совместно с самым передовым регионом, получив шанс избежать судьбы стать его жертвой. По мнению В.О. Ключевского, деятельность Петра приблизила Россию к формированию модуса вивенди в отношениях с лидирующим регионом: с помощью деспотических методов Петр стремился стимулировать в порабощенном обществе свободную и независимую деятельность.

Но с западниками категорически не согласны славянофилы. Н.М. Карамзин сделал исторический упрек Петру, считая, что Россия бездумно обратилась к западному материализму, вследствие чего народная религия стала государственной, казенной; церковь оказалась подчиненной государству; разрыв между правителями и управляемыми увеличился, а Россия потеряла свое своеобразие (начиная с национальной одежды). По мнению ведущего славянофила К.С. Аксакова, который признавал Петра «величайшим из великих людей», дело Петра служит доказательством того, что огромное духовное зло может быть причинено величайшим гением, если он действует в одиночку и отходит от традиций своего народа. Петру следовало бороться против опасности доминирования внешних сил, а не имитировать внешние по отношению к России модели. Разрыв верхнего – прозападного – слоя и нижнего, не имевшего понятия о западных ценностях, по утверждению славянофилов, привел к взаимоотчуждению двух частей одного народа.

Сейчас ясно: реформы Петра не проросли сквозь народную толщу русского общества, не стали органической частью его менталитета и потому не превратили Россию в западную страну. Но реформы Петра по меньшей мере создали барьер, который позволил России, сохраняя независимость и самобытность, искать пути вхождения в русло европейской культуры. Не губительное самоуничижение, а консолидация народных сил, подъем национального духа были следствием осуществленных Петром преобразований. А.И. Герцен говорил, что на реформы Петра I русский народ ответил появлением А.С. Пушкина – личности универсальной, обладающей всечеловеческой гениальностью. Ему вторил Н.А. Бердяев, который сказал, что следствием реформирования стал золотой век русской литературы, так как «необычный, взрывчатый динамизм русского народа обнаружился в его культурном слое лишь от соприкосновения с Западом и после реформы Петра I» [7].

Но в то же время появление в России плеяды блестящих гениев знаменовало собой также факт отрыва образованного слоя страны от народа. Раскол был столь велик, что министр финансов царя Николая I граф Егор Канкрин однажды предложил назвать тех русских, к которым он принадлежал (т. е. западноориентированных), не русскими, а «петровскими» [293]. Наличие в русском народе носителей двух психологических парадигм объясняет многие моменты русской истории – от переноса столицы на берега Невы до падения М.С. Горбачева. (Россия не одна пережила конвульсии истории, их испытал весь незападный мир в течение последних 500 лет. Удачливых наций – единицы, Россия все же относится к этим счастливым исключениям.)