Текст книги "Запад и Россия. История цивилизаций"

Автор книги: Анатолий Уткин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 51 страниц)

Союз с Украиной. Влияние Киева

На отношение Москвы к Западу во многом повлияло антипольское восстание на Украине, завершившееся Переяславской Радой 1654 г. – Россия и Украина стали единым государством. Во-первых, это сразу ослабило влияние Польши и католические тенденции на Украине. Во-вторых, с вхождением Киева в состав Российского государства начал сказываться западный опыт Киева. Здесь особое влияние оказала Киевская духовная семинария, рже имевшая разветвленные связи с Западом: ее представители уже в XVII в. учились в Германии и Италии, поддерживали контакты как с протестантами, так и с католиками. Благодаря киевским богословам впервые на русской земле прочитали труды Фомы Аквинского и других западных мыслителей.

Имея в виду Украину, А. Тойнби указывает, что «в ходе борьбы России удалось вернуть под свой суверенитет земли, которые долгие годы находились под западным правлением. Однако военные и политические победы еще не гарантировали возвращения этих территорий в лоно былой культуры. Более того,) благодаря последовательной пропаганде западной культуры даже внутренние земли Московии начали подвергаться вестернизации» [100]. Некоторые западные исследователи считают, что Киев стал своего рода «троянским конем» Запада, подготовившим в России почву для реформ Петра.

Вхождение Киева в состав России имело для нее немалое цивилизационное значение. Вызванные в 1650 г. в Москву из Киева два ученых монаха – Епифаний Славинецкий и Арсений Сатановский – осуществили перевод нескольких книг с греческого и латинского. Они собрали вокруг себя грамотных московских людей, предоставили им книги, существенно важные для западной цивилизации; части истории Фукидида, географию Европы и Азии, описание казни английского короля Карла I, труды по воспитанию детей и учебники анатомии, сборники работ целого ряда греческих и латинских авторов. Основными заказчиками этих переводов были царский дворец и Посольский указ.

В Московии появились люди, которые жаловались на то, что «в молодости не получили образования. Этих людей становилось все больше и больше и они необходимо должны были прийти к мысли дать образование своим детям, чтобы те не жаловались» [93]. Но недобранные знания следовало приобрести у иностранцев, а признание чужого превосходства вызывало у русских неприятие. Известный ученый серб и славянский патриот Юрий Крижанич пытался объяснить Западу, что «московитяне являются не еретиками, не схизматиками, это простодушные люди, введенные в заблуждение греками» (при этом он признавал великую культурную традицию греков). Русских он призвал сделать просвещение народа «средством сбрасывания с шеи немецкого ярма». Немцам Крижанич ставил в вину страсть к новшествам, а грекам – презрение к учению. Поляки, по его мнению, слабы излишней верой в иностранцев, а русские – презрением к ним. Обращаясь к московскому царю, он писал: «Чехи, а недавно и ляхи (поляки. – А.У.) впали в одинаковое с задунай-цами окаянство. Ибо, хотя ляхи и хвастают обманчивою тению государства и своим своевольством, однако дело известное, что сами они не могут избавиться от своих бед и позора». В обширном сочинении «Политические думы» Крижанич говорит о необходимости преобразований, введения наук и вместе с тем старается возбудить самую сильную недоверчивость, «ненависть к людям, от которых можно было бы заимствовать науку, почерпнуть средства к выводу России из ее печального состояния ненависти к иностранцам» [93].

Русский царь читал сочинения Крижанича, который, пожалуй, первым с такой силой излагал мысли, вариациям которых в русской истории в дальнейшем не будет конца. В своем сочинении Крижанич пытается ответить на вопрос, почему страны Запада столь могущественны. Англия и Нидерланды потому богаты, что там «разумы у народа хитры, морские пристанища и торги отличные, цветет всякое ремесло, земледелие и обширная морская торговля; еще славнее и счастливее бывает государство, когда в нем при этом и законы хороши, как, например, во Франции». Россия же заперта для торговли, население косно, ремесло не поощряется. Громадные расстояния и отсутствие просвещения, особенно исторических знаний, отбрасывают ее назад, процветают лень, пьянство и расточительство. В отношении подчиненных проявляется жестокость, в народе нет бодрости, он не может защитить свое достоинство. Самое великое национальное несчастье – неумеренность, неумение «средним путем ходить – но все по окраинам и пропастям». Кабаки, откупщики и доносчики мешают развитию страны. «Люди, привыкшие все делать „тайком, как воры, со страхом, с обманом, забывают честь, становятся трусливы на войне, делаются склонны ко всякой нелюдскости, нескромности и нечистоте; не умеют они ценить чести, не умеют делать различия между людьми». С.М. Соловьев подчеркивает, что этого серба нельзя заподозрить в злорадстве относительно язв Древней России. Крижанич убеждал русских людей умело заимствовать плоды цивилизации у иностранцев. Нужно, чтобы русские люди «перескочили несколько веков, от низшей степени образованности к самой высшей, из детства к полной возмужалости; но народы скачут таким образом только под перьями теоретиков, не хотящих знать истории, действительности» [93].

Печальна была судьба обличителя: он был сослан в 1661 г. в Сибирь и освобожден лишь царем Федором. Это был первый подлинный западник, вдохновляемый идеей подъема всех славян, «живущих вокруг Днепра;», и в то же время воспринявший русский мир с уважением и симпатией, что имеет непреходящую важность во всех многовековых попытках российской модернизации. Задача культурной трансформации России посредством знакомства с Западом была поставлена во всей полноте.

Трудами таких подвижников, как Крижанич, идея обновления Руси приобрела популярность.

Глава третья
ЦАРЬ-РЕФОРМАТОР

У нас, у русских, две родины: Россия и Западная Европа.

Ф.М. Достоевский (1879)

Канун великих перемен

В 1670 г. Г. Лейбниц, один из самых светлых умов современной ему Европы, предсказывал, что в будущем Россия станет колонией Швеции [64]. Этот прогноз разделяли многие в Западной Европе. Предвидя политические перемены в Восточной Европе, Лейбниц, в частности, опубликовал (под псевдонимом) трактат в защиту кандидатуры германского принца на польский престол, а русских конкурентов он подал в самом невыгодном свете: «Погрязшие в схизме, нетерпимые, не слушающие требований рассудка, жертвы невежества, хуже чем турки, создавшие при этом слишком мощное государство и жестокую диктатуру» [326]. Этот взгляд на Россию как на азиатскую и варварскую страну, лежащую за пределами европейской цивилизации и истории, стал на Западе традиционным.

Для России благоприятным фактором стало то, что ее непосредственные западные соседи – Швеция и Польша, переоцениваемые геополитиками Запада, вступили в полосу государственного упадка, Германия еще не поднялась, а Франция, доминировавшая на континенте, опиралась на соседние с Россией Турцию, Польшу и Швецию. Людовик XIV создал колоссальную 350-тысячную армию, но его стратегические цели не были связаны с Россией. Однако благоприятные обстоятельства не могли сохраняться постоянно, и России предстояли суровые исторические испытания. Именно в это время страну возглавил жестокий и гениальный вождь, понявший, что сохранение России зависит от ее способности воспринять опыт вырвавшейся вперед цивилизации, от адаптации западной технологии – военной и социальной – к русским условиям.

Наблюдая в ранней юности за чужестранцами из Немецкой слободы, Петр осознал превосходство Запада, и, видимо, тогда вызрело его непоколебимое желание «войти в Европу». В 1697 г. в составе Великого посольства царь посетил Запад (впервые после князя Святослава в 972 г. восточнославянский правитель вышел за пределы своей страны), и многое повергло его в недоумение. Увидев вокрут Вестминстерского дворца в Лондоне бесчисленные юридические конторы, Петр воскликнул: «И это все законники? У меня на все царство их двое и одного я собираюсь повесить» [294].

Знакомство Петра с Голландией, Британией и Францией показало царю степень отставания России: у России не было флота, а Голландия строила сотни кораблей в год; в России никто никогда не видел справочников по сельскому хозяйству, а в Англии лишь за первую половину XVIII в. вышло более сорока агрономических трактатов; парижанин эпохи Луи Каторза (Людовика XIV) уже не мыслил себе жизни без газеты – в Москве не знали, что это такое; западные страны устремились за океаны – Россия была замкнута в глубине континента. Корни этой самовестернизации – в признании своей отсталости. Послушаем одного из соратников Петра – Феофана Прокоповича: «Не для самоуничижения, а ради истины вспомним, какое впечатление мы производили на иностранцев прежде: в политике нас считали варварами, гордые и сильные презирали нас, ученые считали нас невеждами, жадные – лакомой добычей» [325]. Возможно, глядя на рейд любезного его сердцу Амстердама, Петр понял то, что нужно России: открытость, мощь всепобеждающего отважного народа; Россия должна участвовать в драме мировой истории, а не горестно ожидать, как будут вершить ее судьбу главные мировые силы.

Каким же сложился русский характер к тому времени, когда появилась возможность включения России в западные дипломатические коалиции, выхода России на балтийское побережье и два мира встретили друг друга? Русский мыслитель Г.П. Федотов писал по этому поводу:

«Глубокое спокойствие, скорее молчаливость, на поверхности – даже флегма. Только за стоической отстраненностью органическое отвращение ко всему приподнятому, экзальтированному, к «нервам». Простота, даже утрированная, доходящая до неприятия жеста. «Молчание – золото». Спокойная, уверенная в себе сила. За молчанием чувствуется глубокий, отстоявшийся в крови опыт Востока. Отсюда налет фатализма. Отсюда и юмор как усмешка над передним планом бытия, над вечно суетящимся, вечно озабоченным разумом. Юмор и сдержанность сближают этот тип русскости всего более с англосаксонским. Кстати говоря, юмор свойствен в настоящем смысле только англичанам и нам… Но, конечно, за внешней близостью скрывается очень разный опыт. Активизм Запада – и фатализм Востока, но там и здесь буйство стихийных сил, укрощенных вековой дисциплиной» [109].

Некоторые умы (и тогда, и сейчас) не могут понять, в чем состоит проблема отношений России и Запада. Многие согласны с млением одного из деятелей Петровской эпохи П.С. Салтыкова: «Русские во всем сходны с западными народами, но они от них отстали. Сейчас нужно вывести их на правильную дорогу» [19]. Эти слова можно назвать квинтэссенцией западничества. Но если бы дело обстояло таким образом, если бы задача заключалась лишь в перемене кафтана на камзол, проблема модернизации не была бы главнейшей и наиболее сложной общественной проблемой русской истории. Россия принадлежит к иной восточноевропейской цивилизации, поэтому здесь вождю-реформатору не удается обойтись внешними формами. Сложность задачи заключается в том, что менталитет, идейно-психологическая парадигма русского мышления цивилизационно коренным образом отличается от западной. Поэтому по меньшей мере наивно всякое представление о том, что западный менталитет может попросту быть заимствован. >

Петр I имел мужество признать превосходство Запада, и у него было достаточно здравого смысла, чтобы придать вестернизации дух сопротивления отсталости и воспринимать необходимость использования западного опыта не как национальную капитуляцию, а как национальный подъем. У Петра I сложилась собственная геополитическая картина мира. Мир развивался, устремившись к мировой торговле за океаны, а огромная Россия не имела выхода к морям и была фактически заперта в огромном евразийском пространстве. Не добившись выхода на морские просторы, Россия могла бы стать жертвой либо новых Тамерланов восточных степей, либо (что становилось гораздо актуальнее) конкистадоров Запада, повернувших в глубь континента. Можно ли было рассчитывать, что Западная Европа, про-, явившая интерес и воинственную хватку в отношении всех реги-(онов мира, имевшая традиции грандиозных колонизаций, пренебрежет обширным пространством, не тронутым западным влиянием? Смогли бы русские, вооруженные чуть ли не арбалетами, противостоять профессионалам европейского военного искусства доказавшим свое мастерство во всех частях Земли? Оценив позиции России, восприняв Запад и как угрозу, и как надежду, великий реформатор России определил свою стратегию. Следовало решить две главные задачи: увеличить материальную мощь своего государства; рекультуризировать свой народ, т. е. изменить его культуру, избавив его от косности и привив ему легкость в восприятии перемен как естественного процесса. Как пишет Н. Рязановский, «вся жизнь Петра I была одним интенсивным усилием нагнать Запад, как сказали бы современные ученые, модернизировать свою страну. Реальности, с которыми он столкнулся во время Северной войны, лишь еще больше укрепили его неоднократно выраженное убеждение в том, что промедление смерти подобно» [325].

При решении первой задачи он мог опереться лишь на зачатки экономической структуры страны. Безотрадная картина открылась первому западнику на троне: бездорожье и отсутствие связей с внешним миром, всего несколько железоделательных заводов: в Туле, Кашире, Москве, Воронеже; одна аптека на всю страну; торговля в эмбриональном состоянии; в России не было университетов; наука – национальная терра инкогнита. Интеллектуальный уровень страны не шел в сравнение с уровнем западного региона, где уже совершили свой творческий подвиг Т. Гоббс и Б. Спиноза, Р. Декарт и Дж. Мильтон.

Россия встретилась с Западом, находясь на качественно ином этапе исторического развития. Петр «осознал грозящую России опасность попасть в экономическую зависимость от передовых стран, превратиться в колонию или даже быть завоеванной соседями» [359]. Творческий подвиг реформатора едва поддается описанию: тотальной трансформации была подвергнута система государственного управления; отроки из глухих поместий отправились на Запад для освоения его творческого опыта; в короткий срок были созданы 200 мануфактур, 11 металлургических заводов; по приказу царя в Амстердаме переводили не отвлеченные трактаты, а технические и научные труды; в Москве основали Школу математики и навигации. Убеждением, личным примером и насилием Петр I сделал частью национального самосознания представление о том, что пассивное ожидание самоубийственно; что национальная гордыня в данном случае может обернуться лишь национальным несчастьем.

Опираясь на растущее население России, на талант своего еще не вполне востребованного историей народа, император Петр предпринял тяжелую, временами отчаянную попытку приобщения страны к мировому, т. е. западному, потоку цивилизованного развития.

Шведский авангард Запада

Петр приблизил Россию к Западу географически. Победы Петра в Приазовье и Финском заливе позволили России выйти из географической изоляции и войти в прямой контакт с внешним миром. Значение Петра тем более велико, что Швеция – единственная подлинно западная страна на границах России – уже начала победоносное движение на восток: к концу XVII в. Стокгольм осуществлял контроль над Карелией, Ингрией, Эстонией и Ливонией. Шведы планировали расширение своих владений до недосягаемого пока для них Архангельска на Белом море, куда переместился центр русской торговли, и не сомневались в успехе, хотя 2 млн шведов противостояли 10 млн русских. Шведский король Карл XII «был, настолько полон презрения к русским, что полагал твердо: немного усилий потребуется для того, чтобы сокрушить армию царя и низвергнуть его самого с московского трона» [238]. Информация, циркулировавшая на Западе, поддерживала это его мнение. Англичанин Уайтворт в 1707 г. писал из Москвы, что среди всех русских военачальников только двое могли бы рассчитывать на получение звания армейского капитана на Западе. Такие европейские специалисты по России, как Г. Нойгебауэр, видели опасность для Швеции в мобилизационных усилиях Петра. Чтобы гарантировать доминирование Швеции на севере Европы и обеспечить экспансию в восточном направлении, они рекомендовали Карлу, не дожидаясь возможного укрепления «петербургской» России, отнять у Петра трон и передать его оппоненту вестернизма, наследнику престола – традиционалисту Алексею.

Когда в 1708 г. Карл вошел в русские пределы, его ураганное наступление произвело глубокое впечатление и на Западе, и на окружение Петра. Отступая, теряя надежду, русский царь, не имея другого средства остановить западного завоевателя, прибег к тактике выжженной земли. Англичанин Джеффрис писал из шведской армии, что русские сожгли все пространство от границы до Смоленска. Шведы, выступая в данном случае авангардом Запада, были готовы к различным неожиданностям, но не к такой отчаянной самоотверженности. Однако шведы верили в свою удачу и вопреки всему продвигались в глубину неведомой страны. Через несколько месяцев после начала кампании их отделяли от Смоленска уже лишь семь шведских миль, от Москвы – 40 миль, но пространство, как поняли шведы, не являлось решающим обстоятельством. Характер сопротивления говорил о безграничной жертвенности русских. Хотя Карл с удовлетворением отметил, что «теперь русские вошли в собственные пределы», он вскоре был вынужден признать, что новая Россия сражается не только с прежней беззаветностью, но и с новым мастерством. Можно сказать, что 1708 г. стал решающим рубежом: Россия в жестоком испытании постепенно преодолевает свое фатальное отставание в военной сфере.

Накануне Полтавской битвы находившийся в шведском лагере Джеффрис считает необходимым признать: «Московиты стали учить свои уроки лучше, чем когда-либо после Нарвы и Фрау-штадта, они уже равны (если не превосходят) саксонцам в дисциплине и доблести; правда, их кавалерия еще уступает нашей, но их пехота упорно держится за свои позиции и их теперь трудно смутить. Они (русские. – А.У.) уже используют самые изощренные методы, они держат нас в состоянии постоянного напряжения» [244]. Россия впервые (и первой среди незападных стран) создала армию, равную западной, благодаря чему стала возможной полтавская победа. Полтавская битва произвела на Запад глубокое впечатление. По оценке американского политолога П. Кеннеди, «потрясающая победа России над шведами при Полтаве поставила все прочие державы перед фактом превращения когда-то отдаленного и в значительной степени варварского Московского государства в участника европейского расклада сил… Теперь Западу было исключительно трудно, может быть даже невозможно завоевать ее». Важнейшим для России обстоятельством явилось то, что независимость России была обеспечена на столетия. Новая Россия превратилась в страну, способную противостоять насильственному внешнему влиянию. Одним из косвенных результатов победы России над прославленным западным полководцем стало восстановление Данией и Саксонией военного союза с Россией.

Россия в европейском раскладе сил

Получив первую же гарантию выживания страны, царь начал укреплять ее внутренние структуры. Проанализировав европейский опыт, он посчитал оптимальным для России образцом шведское государственное устройство: формирование четырех сословий, отделение военной службы от гражданской, главенствующие прерогативы сената и коллегий, деление всей страны на губернии. За четверть века фасад России приобрел западный облик. Что же касается глубины преобразований, то прямому западному воздействию подверглись не более 0,5 % российского населения. Результаты реформ определяются соотношением внутренних потребностей развития и внешних факторов. В России внутреннее осознание необходимости развития объясняется влиянием западного примера и страхом перед будущим в условиях отсталости.

Как подчеркивает Н. Рязановский, «большинство исследователей Петра Великого и его правления отмечают тот факт, что он отвернулся от московского прошлого к новому миру Запада; но они часто недооценивают страсти и психологической мощи его реакции и убеждений. Прошлое означало для монарха невежество, предрассудки, неэффективность и коррупцию – в политических терминах слабость и поражение; Запад представлял собой знание, разум и спасение. «Западничество» Петра Первого тем более примечательно, что он Не восхищался всем слепо, но всегда старался отделить как на Западе, так и дома здоровые зерна от плевел и всегда оставался убежденным русским патриотом» [325].

По оценке А. Тойнби, «петровская политика ставила своей целью превращение русского универсального государства в одно из государств современного западного мира, с тем чтобы русский народ мог занять определенное место среди других западных наций. Стратегия Петра Великого была направлена на то, чтобы при включении России в западное сообщество в качестве равноправного члена сохранить ее политическую независимость и культурную автономию в мире, где западный образ жизни уже получил широкое признание. Это был первый пример добровольной самовестернизации незападной страны» [100].

Осознав свое отставание от Запада, власть в России стала оппозицией (в той мере, в какой она ощущала свою ответственность) по отношению к собственному народу. Даже одежду, вкусы, способы разрешения основных жизненных проблем русская элита, начиная с 1700 г., пыталась изменить на инородные. Вольтер писал: «Искусства и ремесла были перенесены в земли, многие из которых были в те времена дикими… Законы, полиция, военная дисциплина, военно-морской флот, торговля, мануфактуры, науки, искусства – все это пришло в Россию» [386]. По мнению «отшельника из Вернэ», «создание Российской империи было величайшим событием после открытия Нового света».

Поразительно, но с тех пор правители на Руси делятся, не на доморощенных (автохтонов) и западников, а на западников и ультразападников, на сторонников постепенных изменений и приверженцев экстренных перемен.

В те далекие времена Петр пытался решить подлинно драматическую дилемму (возможно, самую большую драму всемирной истории), вставшую перед страной в условиях неравного развития, грозящих необратимостью отставания. Но и тогда, и сейчас во всех важнейших случаях концентрации российских сил с целью решения задачи приближения к Западу державная власть, осуществляя физический, материальный бросок, препятствовала идейно-культурному сближению русского народа с Западом. Но это в конечном счете оказывалось не менее важным, чем дополнительное приращение экономических показателей. Серьезные реформаторы, осознавая современную им реальность, должны были признать (если им не изменяло мужество), что наиболее важным элементом перемен являлась культурная реориентация, т. е. воспитание своего народа самодостаточными гражданами, а не согласными на любую долю спартанцами. У русского народа, никогда не знавшего легкой доли, вполне хватало спартанского стоицизма. Но не хватало организованной раскрепощенности, веры в свою персональную судьбу, исторического видения, «откуда и куда» течет поток мировой истории, отвращения к жизни за спиной любого самодура, желания созидать свою судьбу, не теряя достоинства.

Самая сложная проблема русской истории заключается именно в этом. Своим талантом и трудом русские доказали, что они могут быть равными другим в культуре, литературе и науке, в освоении континента и космоса. Цифры говорят об этом лаконично и убедительно: в 1750 г. на Россию приходилось 5 % мирового валового продукта, в 1800 г. – 5,6 %; в 1900 г. начинает ощущаться индустриальный бросок – 8,8 %; в 1953 г. – 16 %, в 1990 г. – 21,1 %.