Текст книги "Холокост в Украине: Рейхскомиссариат «Украина», Губернаторство «Транснистрия»: монография."
Автор книги: Александр Круглов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 64 страниц)
Когда мы пришли по шоссейной дороге к селу Попово (я тогда шёл впереди колонны вместе с Виклюком Дмитрием, который являлся секретарём Мур.-Куриловецкой полиции), то повернули с шоссейной дороги в правую сторону, отвели колонну метров примерно на 200-500, остановили колонну и всех лиц еврейской национальности посадили на землю; некоторых мужчин, человек около 70, отвели от остальных на небольшое расстояние и посадили на землю отдельно от основной массы. Там же на некотором расстоянии была большая яма длиной примерно 15-20 метров, шириной примерно 5-6 метров, глубиной около трёх метров.
Когда мы пришли с колонной, то недалеко от ям около повозки стояли Андрусев, Хотнянский, комендант жандармерии Лепах и два или три немца (кто они, я не знаю). Потом к ним подошли Мостовой Леонид, Бондарь Гавриил, Гречух Иван, Колесников (имя, отчества не знаю) – начальник Ярышевской районной полиции, и заместитель Колесникова... Всех полицейских поставили в оцепление вокруг места расстрела с трёх сторон с целью предотвращения побега еврейского населения... Я упустил ещё сказать, что полицейские Ярышевской районной полиции во главе с начальником полиции Колесниковым из Ярышева привезли все еврейское население, которое с этой же колонной привели к месту расстрела.
Расстрел начался так. Всех евреев заставили раздеться догола, их вещи обыскивали и бросали на кучу в сторону, вернее, вещи даже не обыскивали, а просто бросали на кучу. Лиц еврейской национальности, раздетых догола, по пять человек подводили к яме, командовал этим Хотнянский, затем их заводили в яму, где и расстреливали. Расстрел начал начальник жандармерии Лепах, который расстрелял несколько партий по пять человек. Расстреливал из автомата с рожковым диском одиночными выстрелами. Расстреляв несколько партий, Лепах вышел из ямы, отдал автомат другим, которые продолжали расстрел. Кроме Лепаха, расстрел производили два или три немца (кто они, я не знаю) и Андру сев, но в какой очерёдности – я не помню. Помню, что Андрусев, Лепах и указанные немцы заходили в яму, сменяя один другого, где из автомата одиночными выстрелами расстреливали заведённых в яму лиц еврейской национальности... Хотнянский, Мостовой и Колесников ходили вокруг лиц еврейской национальности, заставляли их раздеваться и вели их к яме, заставляя быстрее подходить и заходить в яму...
Через некоторое время после начала расстрела мужчины еврейской национальности, сидевшие отдельно от остальной массы евреев, что-то зашумели и часть из них бросились бежать от места расстрела... Когда начался побег примерно 10-15 лиц еврейской национальности, то Хотнянский Григорий выхватил у кого-то из полицейских винтовку и начал стрелять по убегающим и побежал догонять их. Одновременно по убегающим открыли огонь и немцы... При этом большинство из пытавшихся бежать были сразу же задержаны стоявшими в оцеплении полицейскими и возвращены к месту расстрела, а примерно три человека из них прорвались через оцепление и побежали в лощину по направлению к ставку с водой. Туда же за ними побежал и Хотнянский, стреляя в убегавших, а также за ними, помню, побежал полицейский Колёсник Иван... Колёсник Иван через некоторое время возвратился к месту расстрела и продолжал стоять в оцеплении, а потом возвратился и Хотнянский. Через один или два дня после этого я от кого-то (от кого – не помню) слышал, что один из убегавших евреев был убит на берегу ставка...
Среди жертв были и 40-45 евреев, привезённые из с. Ярышев. Сбежавший по дороге Ефим Бортников (в 1942 г, – 22 года) вспоминал{125}:
...Везли нас на 8-9 пароконных подводах. На каждой подводе сидело 5-6 человек еврейских граждан, по одному немцу и вооружённому полицейскому. Они нас охраняли. За день до вывоза из Ярышева еврейских граждан арестовали, и всю ночь мы содержались под стражей в Ярышевской полиции... Из Ярышева нас вывезли рано утром. Ехали мы по шоссейной дороге в сторону м. Мурованые Куриловцы. Я догадывался, что нас везут на расстрел, а не на работу. Поэтому меня не покидали мысли о побеге. Я говорил Подлубному Григорию, Гольшмиду Эйберу, Лейзенбуху Киве, ехавшим со мной на подводе, убежать из-под конвоя и спастись, но они меня не поддержали, верили немцам, что нас везут в Вар на работу, а не расстреливать. Под м. Мур-Куриловцы я соскочил с подводы, перескочил через каменный забор и скрылся в саду. Со мной никто не убегал. Немцы и полицейские меня не преследовали...
Через три-четыре дня после расстрела 10-12 жителей с. Попова, в том числе Григорий Бондарь (в 1942 г. – 33 года), были назначены старостой волости Парфением Олейником явиться с лопатами к яме,
Где ранее расстреливали еврейское население, так как там ещё будут расстреливать евреев, а мы должны закопать трупы расстрелянных... Когда я туда пришёл, то около ямы уже было примерно 40-50 человек мужчин, женщин и детей еврейской национальности, которые уже раздевались, снимая с себя всю одежду. Эти еврейские граждане были окружены полицейскими и немцами. Там же был немец-агроном, которого называли по фамилии Веллер, и немецкий комендант Мур.-Куриловецкой жандармерии... Когда все граждане еврейской национальности разделись догола, то Веллер и ещё два или три немца брали по пять человек евреев, которых подводили к яме, ставили на краю ямы лицом к яме, а сзади к ним подходил комендант Мур.-Куриловецкой жандармерии и из автомата с рожковым магазином очередью стрелял в советских граждан – и они падали в яму... После их расстрела нас заставили засыпать трупы расстрелянных граждан землёй... Там же, недалеко от ямы, стояло 4 или 5 подвод, которые после расстрела подогнали к куче одежды, погрузили её на эти подводы, и подводы поехали в Мур.-Куриловцы...
...Когда расстрел граждан закончился, то один из немцев нашёл одного мальчика еврейской национальности лет 6-7, который как-то отошёл к подводам и там находился. Немец привёл этого мальчика к яме, где Веллер винтовкой зацепил его за хлястик пиджачка и таким образом поднял его на стволе винтовки и сбросил в яму, а комендант жандармерии выстрелил в него и убил в яме{126}.
Завершился 1942 г. убийством последних 7 евреев-ремесленников в Комсомольском 13 декабря{127} и около 100 евреев-ремесленников в Ильинцах 15 декабря{128}.
В совокупности, в 1942 г. в немецкой зоне оккупации было истреблено (не считая убийств в рабочих лагерях) около 40000 евреев.
В «еврейских акциях» в апреле-июне 1942 г. наряду с немецкой полицией безопасности, немецкой жандармерией и украинской полицией принимал участие и 2-й батальон 49-го венгерского пехотного полка (командир батальона – подполковник Нандор Папа). Солдаты батальона участвовали минимум в шести массовых расстрелах: они зачищали гетто, конвоировали евреев и производили оцепление места казни, преследовали тех евреев, которые пытались бежать. Один из офицеров батальона фотографировал расстрелы; снимки распространялись за плату, причём несколько фотографий получило и вышестоящее ведомство{129}.
В 1943 г. массовые расстрелы евреев имели место (исключая еврейские рабочие лагеря) в Оратове, Терновке, Хмельнике и Гайсине. В Оратове в овраге в 2 км от села 20 января (или февраля) были расстреляны 34 еврея{130}. 3 марта было ликвидировано гетто в Хмельнике (около 1300 жертв){131}, а 2 апреля – гетто в Терновке (несколько десятков жертв){132}. В Гайсине 7-10 мая были расстреляны ещё остававшиеся в гетто 120-130 евреев-ремесленников{133}. 26 июня были убиты 50 евреев из рабочего лагеря в Хмельнике. В нём вначале находилось 135 человек, но 85 смогли бежать, в том числе 13 – с места казни{134}. Наконец, 26 августа в Гайсине были расстреляны ещё 28 евреев{135}.
Убийства евреев в рабочих лагерях на автостраде IV.
После ликвидации гетто в Хмельнике евреи в немецкой зоне оккупации остались лишь в рабочих лагерях и командах. Заключённые большинства из них использовались на строительстве стратегической автострады IV (Львов -Тернополь – Волочиск – Проскуров – Летичев – Литин – Винница – Умань -Кировоград – Кривой Рог – Днепропетровск – Сталино – Таганрог), которая на территории области проходила через Литин, Винницу, Вороновицу, Немиров, Гайсин, Краснополку. Вдоль этого участка дороги (в пределах области) было создано более двух десятков лагерей, которые находились в распоряжении нескольких немецких фирм, осуществлявших техническое руководство строительством. Общее представление о лагерях и фирмах даёт нижеследующая таблица{136}:
Лагерь
Период существования лагеря
Немецкая фирма, в распоряжении которой находился лагерь
2 км западнее Винницы (Зарванцы?)
май 1942 -
Немиров 2 лагеря
май 1942 – май 1943
Fix Stöhr KG
Бугаков
весна 1942 – 4 февраля 1943
Stöhr KG
Берёзовка
15 октября 1942 – 4 февраля 1943
Stöhr KG
Зарудинцы
1942-1943
Stöhr KG
Чуков
осень 1941 – весна 1943
Stöhr KG Fix
Райгород
июнь 1942 – 1 февраля 1943
Stöhr KG Horst und Jüssen/ Basaltwerke Neschen GmbH
Низшая Крапивна
весна 1942-24 мая 1943
Stöhr KG
Гайсин
1942-1943
AG Dohrmann/Schütte
Тарасовка
9 июля 1942 – 10 декабря 1943
AG Dohrmann/Schütte
Михайловка
май 1942 – август 1943
AG Dohrmann/Schütte
Краснополка
весна 1942 – осень 1943
Eras KG Kaspar Emmerich
Нараевка
сентябрь 1942 – ноябрь 1942
Kaiser (Hanau)
Киблич
1942 – июнь 1943
Kaiser (Hanau)
Теплик
август 1942 – май 1943
Kaiser (Hanau) Ufer Eras KG
Кунка
весна 1943 – конец 1943
Удыч
лето 1943 – весна 1944
Вороновица
1942-1943
AG Dohrmann/Schütte
Чечелевка
1942
Карабеловка
1942
Литин
1942-1943
Backhausen
Рабочие лагеря сначала комплектовались за счёт евреев немецкой зоны оккупации, а когда к июлю евреи в этой зоне, в основном, были уничтожены, немцы с августа 1942 г. по договорённости с румынскими оккупационными властями систематически пополняли эти лагеря евреями из румынской зоны. Так, в середине августа 1942 г. гауптштурмфюрер СС Франц Кристоффель (Franz Christoffel), который в марте – ноябре 1942 г. возглавлял дорожно-строительный участок II (Винница – Умань) в Гайсине, произвёл «вербовку» евреев на работы в лагерях близ Ладыжина (Каменный карьер) и в с. Четвертиновке, обещая им хорошее обращение и питание; в лагере Печера «вербовкой» занимался мейстер полиции Альфред Ениг (Alfred Jähnig){137}. Всего с августа 1942 г. по май 1943 г. только из уезда Тульчин было привезено и распределено по лагерям минимум 4800 евреев{138}.
Лагеря находились в совершенно неприспособленных для проживания людей помещениях – сараях, хлевах, конюшнях. Так, 500 евреев в лагере Михайловка до ноября 1942 г. находились в конюшне вместе с лошадьми, а затем были переведены в здание сельской школы. В Берёзовке еврейские дорожные рабочие размещались в двух сараях, в Немирове – в бывшей синагоге, в Чукове – в здании школы. Основной пищей был гороховый или картофельный суп, в который иногда добавляли пшено или конское мясо; суп выдавался после работы, иногда его привозили на рабочее место. Завтраком, как правило, была чашка тёплой воды. Раз в семь-десять дней каждый заключённый получал порцию хлеба очень низкого качества. Работали заключённые непосредственно на строительстве дороги или в близлежащей каменоломне, песчаном или гравийном карьере. Дорогу следовало расширить до 8 метров и укрепить щебнем и гравием. Евреи при этом выполняли самые простые вспомогательные работы. Они должны были выгружать и загружать песок и щебень, перевозить его, разбрасывать лопатами, копать вдоль дороги дренажные канавы, зимой убирать снег и сооружать заграждения от снежных заносов. В каменоломне они должны были размельчать куски камней. Длился рабочий день 8-10 часов, зимой – только все светлое время{139}.
Для охраны лагерей в распоряжении штаба дорожно-строительного участка II имелись 2-й взвод 1-й роты полицейского охранного батальона «Россия-Юг» (командир взвода – лейтенант полиции Герман Вельс), а также 4-я рота 7-го литовского полицейского батальона; в Литине в распоряжении дорожно-строительного участка I (Волочиск – Винница) находилась 3-я рота этого батальона. В конце 1942 г. эти подразделения (кроме одного отделения немецкой полиции под руководством мейстера полиции Енига) были отправлены на фронт. Весной 1943 г. их заменил 8-й литовский полицейский батальон. Эти немецкие и литовские полицейские в 1942-1943 гг. принимали активное участие в убийстве евреев в рабочих лагерях{140}.
В конце 1943 г., в связи с приближением фронта, лагеря были ликвидированы, последние – 10 декабря, когда были расстреляны примерно 425 евреев из лагеря в Тарасовке{141} и все евреи в лагерях Краснополка{142} и Ивангорода{143}.
В совокупности, в 1942-1943 гг. в лагерях погибло около 10000 евреев.
Рахель Фрадис-Мильнер, которая была депортирована с семьёй в Транснистрию из г. Черновцы 7 июня 1942 г. и прошла через ряд рабочих лагерей, написала о пережитом следующее{144}:
Ночью пришли румынские жандармы. Мы знали, что нас ждёт смерть, а трехлетний ребёнок безмятежно спал. Я его разбудила, дала ему игрушку – медвежонка – и сказала, что мы едем в гости к его двоюродному братику.
Нас повезли в Тульчинский уезд на каменоломню. Там мы пробыли 10 дней почти без еды, варили борщ из травы. Вместе с нами отправили умалишённых из еврейской больницы, их не кормили, и они душили друг друга. Потом нас перевели в Четвертиновку, так как на каменоломню прибыла новая партия евреев из Черновиц.
Всех разместили в сёлах Тульчинского уезда – в конюшнях и свинарниках. Вили, издевались. В середине августа приехали немцы, вызвали всех и спросили, хотели бы мы работать. Они сказали, что возьмут нас на работу и будут хорошо кормить.
13 августа прислали грузовики, приехали две легковые машины с немецким начальством из Винницы. Стариков, больных, матерей с грудными детьми и многодетных отделили, работоспособных и матерей с одним или двумя детьми погнали пешком.
Мы перешли через реку Буг. Там разделили навеки людей. Многие мужья остались без жён, дети без родителей или наоборот... Нам повезло: мы оказались вместе – я, муж и Шура. Мы прибыли в Немиров. Там был лагерь для местных евреев – их было человек 200-300, все молодые и здоровые (остальные были уже убиты). Нас привезли к ним во двор, мы просидели ночь, а на рассвете показались Немировские евреи в лохмотьях, с ранами на босых ногах. Когда они увидели наших детей, они стали кричать и плакать. Матери вспоминали своих замученных малюток. Мы с трудом верили их рассказам. Один рассказал, что убили его жену и трёх детей, другой – что у него убили родителей, братьев и сестёр, третий – что замучили его беременную жену.
К утру возле лагеря собрались украинцы. Мой ребёнок выделялся золотыми волосами и голубенькими глазёнками. Он всем нравился, и одна украинка предложила мне, что она его усыновит: «Всё равно вас убьют, жалко ребёнка, отдайте его мне». Но я не могла отдать Шуру.
В три часа дня нас перевели в наш лагерь. Когда мы к нему приблизились, ещё больший ужас охватил нас. Это было здание старой синагоги, полное перьев от разодранных подушек.
Всюду валялись кофточки, детские туфельки, старая посуда, но больше всего было перьев. Оказалось, что в эту синагогу немцы согнали Немировских евреев и отсюда повели их на казнь. Хорошие вещи забрали, а старые остались. В подушках искали золото и потому разорвали их. Нас окружили колючей проволокой и заперли. Приезжали полицмейстер Гениг [Ениг] и его помощник «Крошка».
Вечером пригнали к нам стариков, больных и детей, которых румыны отказались оставить на их стороне. Это было страшное зрелище...
20 августа утром устроили перепись: отобрали работоспособных, человек 200, оставались ещё 100 стариков и больных, 60 детей. Полицмейстер Гениг, улыбаясь, сказал: «Ещё один нескромный вопрос – кто из женщин в положении?» Назвалась Блау, женщина на восьмом месяце, мать пятилетнего ребёнка. Он её записал, потом всем приказал собраться, идти без детей на работу. Оставались только матери с грудными детьми. Я решила – пусть застрелят, а Шуру я не оставлю. Я стою с ним. Ко мне подошла молодая женщина в слезах и сказала: «У меня ребёнок десяти месяцев, я боюсь остаться, чтобы меня не застрелили». Я ей предложила, чтобы она оставила ребёнка мне.
Я осталась в лагере. Другие уходили работать на шоссе и возвращались, когда уже смеркалось. Запрещалась всякая связь с населением. Выдавали раз в день гороховую похлёбку без соли и без жиров и 100 г хлеба. Дети умирали от голода. На счастье, некоторые украинки бросали детям немного фруктов и хлеба. Я, как единственная смыслящая в медицине (по образованию я провизор), была назначена врачом лагеря и имела возможность иногда ходить в аптеку и украдкой приносила детям немного еды. Это была капля в море. Люди работали как рабы, не могли даже помыться, чуть что – палка. Стражники напивались и ночью избивали всех. Немецкое начальство забирало все пригодные вещи. 6 сентября адъютант полицмейстера проверял нас. Он подозвал меня, чтобы помочь ему разобрать имена. Шура заплакал, я ему рукой показала, что нельзя стоять рядом со мной. Немец заметил и сказал: «Пусть ребёнок подойдёт к своей мамочке».
13 сентября в два часа дня подъехала машина: полицмейстер Гениг, «Крошка» и его помощник-украинец, которого звали «Вилли». Они объявили, что 14 сентября все дети и нетрудоспособные будут направлены в другой лагерь, чтобы «не мешать работать». Они составили списки больных, стариков и детей. Остальных осматривали, как лошадей. Кто не бодро шёл или чем-либо не понравился, попадал в чёрный список. Мы поняли всё. Муж схватил Шуру, зажал ему рот и перелез через проволоку. В дом его не впустили, но оставили в огороде.
Ночь с 13 на 14 сентября. Большое двухэтажное здание синагоги. Света не было. У некоторых нашлись огарки, зажгли их. Каждая мать держит на руках ребёнка и прощается с ним. Все понимают, что это – смерть, но не хотят верить. Старый раввин из Польши читает молитву «О детях», старики и старухи ему помогают. Раздирающие душу крики, вопли, некоторые дети постарше стараются утешать родителей. Картина такая страшная, что наши грубые сторожа и те молчат.
14 сентября. Людей подняли до рассвета, погнали на работу, чтобы они не мешали... Я тоже пошла. Я не знала, что с мужем и ребёнком – живы они или попали в лапы убийц.
Некоторые матери пошли на работу с детьми, некоторые старухи принарядились и тоже пошли на работу, пытаясь уйти от смерти.
Эсэсовцы тщательно осматривали ряды, извлекали всех детей. Шесть матерей пошли на смерть со своими детьми – они хотели облегчить детям последние минуты. Сура Кац из Черновиц (муж её был на фронте) пошла на смерть с шестью мальчиками. Вайнер пошла с больной девочкой, Легер, молодая женщина из Липкан, молила палачей, чтобы ей разрешили умереть с её двенадцатилетней дочкой, красавицей Тамарой.
Когда мы шли на работу, мы встретили машины со стариками и детьми из лагеря Чуков и Вороновицы. Мы видели издали, как машины останавливались, как стреляли. Потом палачи рассказывали, что заставляли обречённых раздеться догола, грудных детей бросали живыми в могилы. Матерей заставляли смотреть, как убивали их детей.
В лагере Чуков находился наш приятель из Единец, адвокат Давид Лернер с женой и шестилетней девочкой, а также родителями жены – Аксельрод. Когда в сентябре убивали детей, им удалось спрятать девочку в мешок. Девочка была умная и тихая, и она была спасена. В течение трёх недель отец носил девочку с собой на работу, и ребёнок всё время жил в мешке. Через три недели наш зверь «Крошка» приехал забирать хорошие вещи. Он подошёл к мешку и ударил его ногой. Девочка вскрикнула и была раскрыта. Дикая злоба овладела палачом, он бил отца, бил ребёнка и забрал у них все вещи, оставив всю семью почти без одежды. Всё-таки девочку он не убил, она осталась в лагере и всю зиму прожила в смертном страхе, ожидая каждый день смерти. 5 февраля при второй «акции» девочка была взята вместе с бабушкой. Безумный страх овладел ребёнком, она так кричала всю дорогу на санях, что детское сердечко не выдержало и оборвалось. Бабушка принесла ребёнка к роковой яме уже мёртвым. Мать, узнав об этом, сошла с ума, её расстреляли, вскоре убили отца – так погибла вся семья.
Когда вечером мы вернулись в лагерь, было тихо и пусто, как на кладбище. Вскоре приехал полицмейстер и вызвал меня. Он спросил, где я была и где теперь мой ребёнок. Я ответила, что была на работе, а где мой ребёнок – это он знает лучше меня. Он ничего не сказал, уехал.
Ночью вернулся муж. Он оставил ребёнка у одной украинки Анны Рудой, и та обещала найти ему пристанище. Мы успели кинуть ей все наши вещи через ограду, и ребёнок был на время обеспечен. На другой день явился «Крошка», обыскал погреб, чердак – повсюду искал моего мальчика. «Твоего блондинчика не было на машине, – сказал он мне. – «Я хорошо знаю твоего мальчика». – Он его заметил, когда была перекличка...
Анна Рудая передала моего ребёнка Поле Медвецкой, которой я навеки обязана. Шесть месяцев она его берегла, как зеницу ока...
Он называл её мамой и очень любил.
21 сентября нас перевели в с. Бугаков. Там был другой немецкий комендант, но он подчинялся Немировским властям: Генигу, «Крошке» и «Вилли». Меня назначили медицинским работником для трёх еврейских лагерей: Бугаков, Заруденцы и Берёзовка. Трудно рассказать, что испытывали люди в этих лагерях. Немцы мне говорили: «лечи их кнутом». Немногие старые люди, ускользнувшие от расстрела, не выдержали и свалились. Их палками гнали на работу. Старика Аксельрода из Буковины в субботу палками погнали на работу. В воскресенье он умер. У старой Брунвассер была закупорка вен на обеих ногах. Её тащили за волосы, сбросили вниз с лестницы, два дня спустя она умерла. Вскоре умерли все остальные. Заболели молодые. Пришла зима.
Мы спали на морозной земле. Ели впроголодь. Начались эпидемии. Тёплых вещей не было, а стояли сильные морозы. Били. Больше всех над нами издевался старший надсмотрщик Майндл, особенно он терзал моего мужа, которого называл «проклятым инженером».
Ребёнка я все время не видела и с ума сходила от мысли, что, может быть, немцы его нашли. В начале января мне удалось тайно пробраться к нему. Когда я подошла к калитке, сердце так билось, будто выскочит. Я оглядывалась, чтобы меня не заметили. Дверь открыла Медвецкая и крикнула: «Шура, посмотри, кто пришёл?!» Но Шура меня не признал, был тихий и грустный, прятался за Полю. Только когда я взяла его на руки и сняла с себя платки, он начал всё вспоминать. Медвецкая мне рассказала, что он не выходит из комнаты, даже двора не видит. Его научили, что он племянник из Киева и зовут его Александр Бакаленко. Когда входили чужие, он прятался. Когда я уходила, Шурик дал яблоко: «Для папы». Он спросил меня, правда ли, что всех детей убили, и назвал своих товарищей по именам. Я горячо поблагодарила Медвецкую и ушла.
Я ходила из лагеря в лагерь, старалась, как могла, облегчить страдания больных. А больных становилось всё больше, больных и босых – последняя пара ботинок или туфель сносилась... Утром больные не могли встать. У меня начальство требовало списки больных, я не давала, зная, что это означает верную смерть. Многие понимали, что нам не уйти от смерти. Единственная была надежда, что придёт Красная Армия, хотя мы были уверены, что в последнюю минуту нас немцы убьют.
2 февраля поздно вечером меня отозвал в сторону полицейский и сказал: «Докторша, смотрите, чтобы завтра все, кто держится на ногах, вышли на работу». Я поняла, что дело серьёзное, и предупредила больных, но они не поверили. Муж мой был болен, он остался, остались почти все больные. В 12 часов дня подъехала вереница саней и много полицейских во главе с немцем Майндлом. Подъехал также «Вилли» из Немирова. Я слышала, как Майндл сказал: «Больных и босых...»
Я спряталась позади, чтобы меня не заставили указать больных. Началось нечто ужасное: за волосы полуголых людей вытаскивали на снег. Забрали всех, кому было больше 40-45 лет, а также всех, у кого не было одежды или обуви. Во дворе делили на две группы. Те, кто ещё может работать, и смертники. Рядом со мной стояла моя подруга, Гринберг из Бухареста, красивая женщина 30 лет, хорошо одетая, но в рваных туфлях. Её заметили и потащили к смертникам, а вслед и меня, потому что на мне тоже были старые фланелевые туфли. Она говорила: «Я здорова», ей отвечали: «У тебя нет обуви».
Я подумала о Шурике, и это придало мне силы. Мой муж стоял в группе трудоспособных. В последнюю минуту, когда нас повели к саням, мне удалось перебежать в другую группу и спрятаться. Моя подруга тоже попыталась перебежать, её заметили и сильно избили. Молодая девушка 18 лет умоляла, чтобы ей разрешили пойти на смерть с матерью, ей разрешили. А когда она уже сидела в санях, она испугалась и захотела вернуться, но её не пустили. Одна женщина приняла яд и давала дочери, но та отказалась. Один парень пытался убежать, его застрелили. Через час смертников увезли, а остальных погнали в лагерь. В 10 часов вечера, когда вернулись здоровые с работы, они увидели, что нет матери, сестёр или отца.
4 февраля 1943 года нас перевели в Заруденцы – там расстреляли две трети лагеря, и освободилось место.
Я приходила сюда 1 февраля проверить больных, и моим глазам представилась страшная картина. Люди, покрытые лохмотьями, босые, с телами, истерзанными чесоткой и столь разнообразными язвами, которых в обычное время никогда и не встретишь, сидели на полу на каких-то тряпках и серьёзно, озабоченно били вшей. Они были так заняты своей работой, что даже не обратили внимания на мой приход. И вдруг движение, крики, люди вскакивают, глаза блестят, некоторые плачут. В чём дело? Привезли хлеб... и, о счастье, дают по целой буханке хлеба на каждого человека! Это что-то небывалое, новое, вероятно, спасение близко – думают несчастные. Оказалось, что аккуратные немцы, зная, что 5-го будет «акция» и несколько дней нельзя будет точно знать количество необходимого хлеба, так как сразу будет неизвестно, сколько людей останется, решили выдать авансом по целому хлебу. Об этом расчёте мы узнали уже после того, как сами очутились в Заруденцском лагере смерти.
По дороге снова отобрали всех, кто плохо шёл, и посадили на сани. Смертников собрали в Чукове – из Немирова, Берёзовки, Заруденец, Бугакова. Там их продержали двое суток голыми, без еды и без воды, а потом убили.
На работе мастер Дер рассказывал нам, что он присутствовал при казни (он назвал её «die Action») и что это вовсе не так страшно, как мы думаем. Потом мы узнали, что мастера Дер и Майндл, хотя и числились служащими фирмы, где мы работали, были эсэсовцами.
...Суровый, зимний рассвет, ещё темно, а нас уже нагайками выгоняют на работу. Наспех несчастные завязывают мешочки с соломой вокруг порванных ботинок, чтобы не отморозить ноги. Одевают старые одеяла на голову, обвязывают верёвками и становятся в ряды. Нас несколько раз тщательно пересчитывают и выгоняют на дорогу. Тяжело поднимаются измученные, израненные ноги; намокшие тряпки с соломой мы еле вытягиваем из глубокого снега, а снег всё сыплет и сыплет без конца. Нас гонят около 5 километров. Дойдя до места работы, мы облегчённо вздыхаем, берём лопаты и начинаем чистить снег. Вдруг волнение: «Чёрный едет!» (Майндл). В глазах у всех дикий страх, неистово движутся лопаты, каждый старается сделаться меньше, незаметнее, чтобы не обратить на себя внимание. «Оставляйте работу, – кричит он, – вы должны пройти 8 километров отсюда с лопатами и там очистить дорогу».
Белая безбрежная степь, глубокий снег, вьюга, кружат хлопья снега так, что почти ничего не видать. На санях сидит чёрный высокий немец и с пеной у рта, с длинным кнутом в руке, гонит 200 несчастных человеческих теней. Ноги становятся всё тяжелее, сердце готово выскочить из груди, кажется, мы не выдержим этого дикого марша. Но инстинкт жизни силён, мы боремся и приходим к назначенному месту. Сани останавливаются, и злобный насмешливый взор, полный наслаждения, останавливается на измученных людях.
Я ходила с другими на работу: счищали снег.
7 февраля ко мне подошла незнакомая женщина и сказала:
«Я сестра Поли Медвецкой. Заберите Шуру, на неё донесли, и она его спрятала у дальней родственницы».
Она сказала, что в Немирове прятали несколько еврейских детей, но их нашли и 5 февраля всех убили. Остался только Шура.
Что мне делать? Когда я ещё работала докторшей в лагерях, я иногда заходила к крестьянам и лечила их. Делала я это с большой опасностью, так как Майндл сказал: «Если узнаю, что ты зашла в украинский дом, я тебя застрелю на месте».
Но в этих деревнях не было врача, и я не могла отказать, когда меня просили зайти к больному. Рядом с нашим лагерем жила семья Кирилла Баранчука. Я часто туда заходила, потому что у них был болен отец. Баранчук мне однажды сказал, что таких людей, как мы, он бы у себя на груди спрятал и перенёс бы через Буг.
О нем я и вспомнила. Я попросила сестру Поли Медвецкой пойти к Баранчуку и сказать, что я его на коленях прошу поехать в Немиров, взять к себе на несколько дней мальчика, а там что-нибудь надумаем.
Дорогой дядя Кирилл спас Шурика, привёз его из Немирова, завернув в свою шубу. Там жена его и дети – Настя и Нина – окружили мальчика любовью. Они приходили на шоссе и рассказывали, что мальчик жив и молится за нас.
Мы решили убежать – надо было спасти Шурика.
26 февраля в 2 часа ночи муж сказал: «Поднимайся». Мы выждали, когда полицейский зашёл греться, и перелезли через проволоку. Мы пошли к Кириллу Баранчуку. Они нас хорошо приняли, а ведь это грозило им смертью. Мы пробыли там 4 дня, пришли в себя, и 2 марта Кирилл Баранчук вместе со своим дядей Онисием Змерзлым отвезли нас в Перепелицы, к Бугу. Село было полно немецких пограничников, никто не хотел нас впустить. Мы знали, что терять нам нечего, и в 3 часа ночи мы пошли наугад через Буг. Муж с ребёнком на руках шёл впереди. Была тёмная ночь. Лёд начал таять, я попала по колено в воду и вывихнула ногу, но не вскрикнула. Шурик заметил это, но и он молчал. Наконец, мы на том берегу.
Крестьяне нас впустили в хату, мы отогрелись, отдохнули, потом нам дали крестьянскую одежду. Мы пошли пешком к Могилёву-Подольскому, выдавая себя за киевских беженцев. 10 марта мы пришли в Могилёв и там попали в гетто. Было ещё много издевательств и мучений, но мы дождались того дня, когда пришла Красная Армия. Мы можем свободно жить... Но на всю жизнь останутся страшные раны: от рук немцев погибли мои дорогие родители, два молодых брата, старший с женой и двумя детьми, младший – талантливый музыкант. Погибли мать и сестра мужа. Сердце моё как камень – мне кажется, если бы его резали, так и кровь не текла бы.
