Текст книги "Холокост в Украине: Рейхскомиссариат «Украина», Губернаторство «Транснистрия»: монография."
Автор книги: Александр Круглов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 48 (всего у книги 64 страниц)
Окончив повешения, всех полицейских, принимавших участие в повешении, выстроили и строем отвели в полицию; и только там распустили. Тела повешенных советских граждан висели на виселице 5 дней, а затем еврейская община сняла их и похоронила.
В мае-октябре от евреев была планомерно очищена большая часть территории области. Первые расстрелы состоялись в гебите «Дунаевцы». Так, 9 мая были уничтожены 450 евреев в с. Виньковцы{46} и 588 евреев в с. Зиньков{47}. Днём раньше, 8 мая, первая «еврейская акция» была проведена в пос. Дунаевцы. Согласно заявлению жителей с. Демьянковцы (5 км восточнее города),
...К нашему селу из г. Дунаевец [Дунаевцы] вели под охраной немецкой жандармерии мирных граждан – детей, женщин, стариков, мужчин – в количестве более 2500 человек. По дороге тех, кто отставал или сопротивлялся, расстреливали на месте, всего расстреляно во время следования 300-350 человек. Остальных – более 2000 человек – привели к реке возле моста под названием Студеница. В горе 30-35 метров высоты находится шахта, расположенная горизонтально вдоль скалы, длиною в 500 метров, шириною в 1,5 метра, высотой в 1,5 метра. Весь район возле шахты был оцеплен жандармерией в два кольца. После прибытия людей к шахте приехал на автомашине гебитскомиссар Эгерс [Эдуард Эггерс], дал немедленное распоряжение всем раздеться догола. Раздевались женщины, молодые девушки, и даже снимали трусики с детей. Кто не раздевался, подвергался побоям или его расстреливали на месте. После того как всех раздели, был приказ по 15 человек по рву подниматься в гору и входить в шахту. Народ в шахту не стал идти, тогда стали бить прикладами, резиновыми дубинками, и даже сам гебитскомиссар расстреливал тех людей, которые не хотели входить в шахту голыми, которая была на полметра заполнена водой. После побоя [побоев] и расстрела нескольких человек в шахту пошёл старик и вышел из шахты, сказал следующее гражданам: хотя солнце ярко светит и тепло греет, но мы должны идти в овраг шахты. После этого все стали заходить в шахту. Когда они проходили снизу до шахты 25 метров, по обе стороны рва жандармерия всех ударяла плёткой по голому телу, особенно женщин. После того как всех загнали в шахту, у входа в в трёх местах метров на 15 взорвали проход, и граждане, находящиеся в шахте, подняли невероятный крик и стон, но выйти оттуда не могли. Стон продолжался в течение 6-7 дней. Рядом расположена с туннелию [туннелем] конюшня. В земле, где был проход и соединял туннель с конюшней, в это отверстие несколько человек, примерно до 50, ушло. Жандармерия после этого поставила часовых и засыпала это отверстие.
После взрыва шахты вся одежда, вещи, золотые ценности были погружены на машины и увезены жандармерией в Дунаевцы. Вещи и одежду возили машинами в течение 3-х дней...{48}
Находившийся в оцеплении шахты полицейский Магера на допросе в 1944 г. так описал это убийство{49}:
Однажды в один из апрельских дней 1942 г. (не помню, какого числа) я, как обычно, пришёл на дежурство в полицию. Только я пришёл, дежурный по полиции приказал мне срочно пойти к окружному комиссару. Когда я подошёл к окружному комиссариату, то на автомашине я увидел сидевших полицейского Гриностальского Николая, Педгурского Петра Григорьевича и ещё 6 полицейских, фамилии которых я не знаю. Увидевший меня переводчик комиссара Руль мне также приказал сесть в автомашину. Когда я сел, вместе со мной полез в кузов и Руль, а окружной комиссар сел в кабину автомашины, и мы поехали к Демьянковецкой шахте. Приехав туда, комиссар разбил нас на две группы и с двух сторон шахты поставил нас на посты в метрах 150-200 от шахты, чтобы мы никого из посторонних лиц не пускали к шахте...
Примерно через 4 часа мы увидели, что к шахте, которую мы оцепили, полицейские сопровождали примерно 2000 человек советских граждан еврейской национальности. Пригнав к стволу шахты, комиссар приказал всем догола раздеться. Среди большой массы стариков, женщин и детей, обречённых на мучительную смерть, слышались истерические крики, плач детей, мольбы о пощаде. Палач-комиссар в толпу стрелял из пистолета, нагих людей избивал плетью. Когда все разделись, комиссар с помощью жандармов и полицейских группами примерно по 50 человек начали загонять в шахту. Когда, таким образом, всех загнали в шахту, туда же сбросили тела застреленных комиссаром людей. В проход шахты были заложены мины, с помощью которых шахта была взорвана...
После взрыва шахты все полицейские ушли домой, за исключением полицейских Варфоломеева, Куртика, Мазура и ещё одного (фамилию которого я не помню), которые остались охранять снятые с убитых вещи.
Как позже мне рассказывали полицейские Варфоломеев и Куртик, из шахты, где живыми были привалены 2000 человек, на протяжении 5 дней раздавались предсмертные стоны.
Вещи и одежду, принадлежащую зверски умерщвлённым советским гражданам, от места расстрела в село автомашинами перевозил Мельничук, ведавший этим имуществом.
Таким же способом были уничтожены 15 мая и 240 евреев в Сатанове{50} (гебит «Ярмолинцы»). В совокупности, в мае в области было истреблено около 3500 евреев.
В августе-октябре «чистка» гебита «Дунаевцы» была закончена: в с. Солобковцы и Зиньков 4 августа команда СД из Каменец-Подольского совместно с немецкой жандармерией и украинской полицией расстреляла 501 еврея{51}, 6 августа в Виньковцах и в Зинькове – 703 еврея{52}. Согласно показаниям Абрама Розенблата, в Зинькове «еврейская акция» проходила следующим образом{53}:
...В 1942 г. августа-месяца меня полицейские задержали и привели в лагерь с моей семьёй, где было нас примерно 229 человек, и под вечер нас всех... погнали в урочище Станиславовка для расстрела, но в пути следования нам навстречу ехал веломашиной комендант полиции Песюк (убит). Сказал (а за ним и немцы), что сегодня расстреливать не будут, поскольку поздно, и так нас всех возвратили обратно в местечко Зиньков. Вслед за проехавшим комендантом полиции шли полицейские с расстрела... Пришли обратно в местечко Зиньков, где мы на протяжении 3-х дней находились под усиленной охраной, а после нас распустили и староста сказал, что расстреливать нас уже не будут. Но после, не пройдя 6-ти дней, как нас вторично забрали... Когда нас доставили к месту расстрела, то нас выстроили; один из немцев подошёл и отобрал 102 человека и сказал, что «я оставляю в живых для выполнения разных работ», а остальные 480 ч.[еловек] идут на смерть. Полицейские сразу стали сильно избивать стоявшее еврейское население – малых детей прибивали и выкидывали на подводы, а взрослым ломали руки... и так этих 480 ч.[еловек] расстреляли.
В Дунаевцах 19 октября{54} были расстреляны около 2000 евреев{55}. Участвовавший в акции полицейский Онуфрий Магера на допросе в 1944 г. показал{56}:
...В 10-м часу я увидел, что от гетто по направлению Солоненского леса под конвоем полицейских и жандармерии двигалась колонна около 2000 человек советских граждан еврейской национальности. Впереди колонны следовал окружной комиссар Дунаевского округа, кажется, по фамилии Эрнест. Вместе с ним шли два гестаповца и ещё несколько немцев из других районов... Примерно в 12 часов дня мимо меня пошла новая партия советских граждан еврейской национальности – около 1000 человек – в сопровождении тех же полицейских и жандармов. Проходивший мимо меня помощник начальника полиции Сычалко предложил мне оставить пост и следовать за колонной. Вместе с колонной я пришёл за Солонецкий лес. Придя туда, я увидел, что большая вырытая могила наполовину уже заполнена телами убитых людей. Комиссар и гестаповцы находились на месте зверского расстрела. Не доходя до могилы примерно 50 метров, вторая партия жертв, обречённых на смерть, была остановлена. Присутствовавший палач-комиссар приказал всем донага раздеться. Жандармы и полицейские, вооружённые винтовками, автоматами и дубинками, плотным кольцом окружили безоружных женщин, стариков и детей. Когда все разделись и сложили свою одежду, два гестаповца начали брать по 5 человек, приказывали им ложиться в яму вниз лицом и из автоматов расстреливали. Новые жертвы ложились на тела убитых, а иногда и на ещё живых тяжелораненых, женщины ложились в яму со своими детьми, а пьяные гестаповцы методично увеличивали гору трупов.
В момент расстрела произошёл следующий случай: когда подошла очередь идти в яму для расстрела одному из бывших руководителей так называемой «еврейской общины», Горену Шико, последний набросился на стоявшего около ямы палача-гестаповца, втащил его в яму и зубами вцепился в горло гестаповца. Я, стоя недалеко от ямы и видя эту сцену, с дубинкой бросился на помощь гестаповцу, оглушил ею Горена Шико и, когда гестаповец высвободился, застрелил еврея из автомата. За то, что я спас гестаповца, его друг угостил меня водкой...
Общее руководство расстрелом 3000 советских граждан еврейской национальности возглавляли окружной комиссар Эрнест и весь состав жандармерии, непосредственно расстрел производили четыре гестаповца, приехавшие из Каменец-Подольска... Этапирование арестованных к месту расстрела, охрана их на месте расстрела была возложена на полицию...
В мае-июне «еврейские акции» были проведены в гебитах «Шепетовка», «Староконстантиновск», «Изяславск», «Каменец-Подольский». В частности, в первых трёх гебитах за четыре дня были расстреляны около 16000 евреев, а именно:
Дата казни
Населённый пункт
Кол-во жертв
Примечания
20 мая
Старо-Константинов
6500
[1]
в т.ч. евреи из Остропольского
[2]
, Грицевского и Старосинявского
[3]
р-нов
25 июня
Шепетовка
824
[4]
в т.ч. евреи из Судилкова (ок. 600)
[5]
и окрестных сел, пригнанные в гетто Ш. в январе 1942 г.
Славута
ок. 2500
[6]
в т.ч. евреи из Берездов, Красностав, Аннополь, пригнанные в С. в начале марта 1942 г.
Полонное
1270
[7]
в т.ч. евреи из окрестных сел (Понинка, Новолабунь, Воробиевка, Котелянка)
27 июня
Изяслав Ляховцы
св. 2000
Плужное
2300
Кунев
150
неск. сотен,
всего 5000
[8]
Свидетель акции в Староконстантинове учительница А. Ченцова описывала происходившее так:
20 мая 1942 г. евреям было велено собраться на площади у электростанции в 6.00 утра. Их погнали на поле возле кав. городка. Впереди шли 7 человек под особой стражей, в доме которых было найдено оружие. Приведя на площадь к сараю, 7 человек как шпионов и партизан повесили, остальных оцепили и, отделив специалистов, велели раздеться донага. Очевидцами этого были украинцы-шуцманы, работники «Заготзерно» и нефтебазы, работавшие поблизости. Потом заставляли бежать по доске, перекинутой через яму, и стреляли из автомата по бежавшим. Раненых не добивали, и к вечеру яма, ещё живая, была зарыта шуцманами. Дети находили на этом месте золотые монеты, доллары и советские деньги. Вещи с убитых и из их опустевших квартир были свезены в комиссариат, где сортировались под руководством белоэмигранта Ковальского, служившего в комиссариате. Часть получили немцы (лучшее), другую продали с торгов{57}.
Во время акции в Шепетовке имел место инцидент, который свидетели описывают следующим образом. Из показаний свидетеля Раисы Губерук:
[...] Второй массовый расстрел происходил 25 июня 1942 г., и в этот раз было расстреляно немцами и полицейскими около 800 человек граждан еврейской национальности [...] Сначала, примерно в 10.00 утра, на территорию гетто заехало штук восемь грузовых машин, на них погрузили детей и взрослых граждан еврейской национальности; и машины под конвоем полицейских часов в 11 уехали. После этого к месту расстрела граждан еврейской национальности повели в колонне под охраной полицейских и немцев. В колонне находилось более 500 человек [...]{58}.
Из показаний бывшего полицейского Афанасия Дударя:
[...] Во время конвоирования я шёл сбоку колонны. Кроме полицейских, колонну сопровождали и немцы, они ехали на открытых легковых машинах в голове и в хвосте колонны. Указанную колонну граждан еврейской национальности мы приконвоировали к месту расстрела за Шепетовку, в лес, к большой яме, расположенной около Новоград-Волынского шоссе. Яма была вырыта заранее на лощине. Около ямы всех граждан еврейской национальности посадили на землю и приказали им раздеваться. После этого их по несколько человек брал немец и совершенно голыми подгонял на край ямы, где стоял второй немец и из автомата стрелял их [...]»{59}.
Из показаний бывшего полицейского Геннадия Стельмашевского:
[...] Когда евреев партиями стали подводить к яме, где их должны расстреливать, один из евреев набросился на начальника СД Графа и ударил его рукой по лицу, в руке у него была безопасная бритва, которой он нанёс Графу порез. Находившийся здесь полицейский Ковальчук Александр [...] стал бить этого еврея по рукам палкой. После этого начальник СД Граф, Ковалевский{60} и переводчик из пистолетов стали расстреливать евреев, я лично это видел, так как находился в оцеплении в 30-40 метрах. В это время было расстреляно много евреев, я затрудняюсь сказать сколько, но, во всяком случае, было не менее 500 человек. Всех этих евреев расстреливали трое: Граф, Ковалевский и переводчик СД, фамилии его не знаю. Около них находился ещё один человек, немец из жандармерии, который перезаряжал пистолеты, сам он не стрелял. У каждого из них было по два пистолета [...] Во время этого расстрела, вернее, в тот момент, когда один из евреев ударил Графа, получилось некоторое волнение среди арестованных (замешательство), в результате чего немцы, находившиеся в оцеплении, открыли по евреям стрельбу из автоматов, при которой был ранен в живот Ковальчук, его сразу же отвезли на автомашине в госпиталь [...]{61}.
10 сентября 1942 г. в Шепетовке были расстреляны несколько сотен специалистов с семьями{62}.
В июле 1942 г. были истреблены евреи в гебите «Антонины» (около 3000 жертв){63}. Предварительно, в начале 1942 г., евреи гебита были собраны в лагерях Красилов, Базалия, с. Орлинцы Антонинского р-на, с. Кульчины Красиловского р-на. Свидетелем убийства (у с. Манивцы) был житель с. Манивцы Павел Курий (в 1942 г. – 43 года):{64}
От центра с. Манивцы в 1,5 км находится или, вернее, находилось военное подсобное хозяйство с постройками. Когда немецкие войска заняли село, то подсобное хозяйство ограбили и на подсобном хозяйстве остались одни постройки – конюшни, свинарники. В мае 1942 г. немцы совместно с полицией начали собирать евреев с Антонинского, Красиловского и Базалийского районов... в эти разбитые постройки подсобного хозяйства и собрали несколько тысяч... Собранных в эти постройки евреев несколько дней гоняли на работы – на строительство шоссейной дороги, а после работы загоняли в конюшни. Охраняли евреев вооружённые полицейские Антонинской, Красиловской и Базалийской районных полиций... В конце мая [правильно: июля] 1942 г. к месту нахождения [евреев] прибыли на машинах немцы и полицейские указанных районов... Содержащихся под охраной в конюшнях евреев прямо в конюшнях раздевали наголо, грузили на автомашины и увозили в лес, который расположен от построек подсобного хозяйства не больше 1,5 км. В лесу были готовы две ямы – одну вырыли перед расстрелом, а вторую очистили из-под силоса, где евреев и расстреливали... В то время, когда производился расстрел, часть немцев и полицейских находились в оцеплении места расстрела и села, и доступ к месту расстрела или к месту, где содержались евреи, был запрещён...
За день до расстрела из общего числа отобрали евреев-специалистов и отправили в м. Антонины, где они работали в мастерских – сапожниками, портными -до следующего расстрела в сентябре 1942 г.
После расстрела евреев в конце мая [правильно: июля] 1942 г. с сахарного завода с. Кременчуг было привезено две машины извести, которой засыпали трупы расстрелянных, а сверху засыпали землёй...
Согласно свидетельству{65} жителя с. Манивцы Аркадия Вайнера (в 1942 г.-15 лет), он после оккупации села с семьёй был переселён в гетто в с. Кульчины, а в мае 1942 г.
...Всех молодых погнали, как стадо, из Кульчин в с. Орлинцы Антонинского р-на (километров 8). Там нас заселили в конюшни, коровники, свинарники – в колхозный комплекс. Давали есть кормовую свёклу, иногда – гороховый суп. Нас отправляли на тяжёлые работы: мы грузили большие камни на высокие немецкие повозки. Если не удавалось камень погрузить, приходилось вручную толкать 5-6 км к назначенному месту – к помещению в парке Потоцкого. Там этот камень выгружали, полчаса перерыва, опять погрузка и вручную обратно толкали повозку... Так продолжалось месяца два-три. Потом объявили, что нас будут отправлять с Антонинской железнодорожной станции. И нас привезли в Манивцы, то есть в моё родное село. До войны там находилось военное подсобное хозяйство в больших двухэтажных зданиях. Оттуда нас гнали ремонтировать дорогу Староконстантинов – Теофиполь. Нам не дали никаких инструментов. Мы руками вырывали бурьян у этой дороги. Так мы проработали дней десять. Потом отобрали мужчин, человек 80, самых здоровых и крепких, дали хлеб, дали лопаты и сказали, что отправляют на сахарный завод в километрах четырёх, на торфоразработку. Их не было недели две. После изнурительных работ по переноске камня и на строительстве дороги семью переправили в концлагерь, находившийся между с. Манивцы и Росоливцы. Сюда же гнали и евреев из созданного весной 1942 г. Красиловского гетто, а также из окрестных сёл. В июле 1942 г. к нам подъехало 8 или 10 машин с высокими бортами – в таких обычно возили силос для животноводства, чтобы не рассыпался. Началась погрузка евреев, и начался массовый расстрел. Все здания окружили украинцы-полицаи и немцы. Ни еды, ни воды уже не давали. Среди нас были маленькие дети, стоял плач, крик, все были голодные... Все вокруг говорили: что Бог дал, так и будет. Детей поили мочой... Группы периодически загоняли в грузовик и увозили на расстрел. И подошла наша очередь... Машина была битком набита людьми, и кто попал подниз, того задавливали... Возле меня в углу кузова стоял полицай. Я приподнялся и перебросил его через борт. Он упал на землю, а я прыгнул за ним и начал убегать. По мне стали стрелять и ранили. Я прыгнул в камыши у озера, и полицай не видел, где я. Таким образом, я остался жив.
Согласно показаниям свидетеля Гис (Giese), которая работала на кухне поста жандармерии в посёлке Антонины, перед акцией в июле 1942 г. она слышала, как среди чиновников жандармерии искали добровольцев для участия в расстреле. Она сама получила указание приготовить еду для членов расстрельной команды. После расстрела руководитель отделения СД в Староконстантинове Граф, руководивший расстрелом, зашёл к ней на кухню и попросил попить{66}.
Между 10 и 12 сентября 1942 г. были также расстреляны ремесленники с семьями (около 300 человек), находившиеся в лагере Манивцы{67}. Павел Курий об этом расстреле рассказал следующее{68}:
...Примерно за 3-4 дня [до расстрела] евреев-специалистов из Антонины, Красилова, Базалия привозили на подводах и сажали в конюшню. Перед расстрелом евреев выводили из конюшни на улицу, где полицейские и немцы производили им обыск, а затем загоняли снова в конюшню, где раздевали наголо и, уже голыми, группами под оружием загоняли в приготовленную яму [возле конюшни] и в яме расстреливали из автоматов... На этот раз было расстреляно не менее 700 человек{69}...
В сентябре 1942 г. были убиты и специалисты с семьями в Славуте.
В гебите «Каменец-Подольск» в июне-октябре 1942 г. большая часть евреев была расстреляна на месте, а часть переведена в гетто Каменец-Подольского. Так, в Орынине 21 июня были убиты 1700 евреев (480 мужчин, 650 женщин и 570 детей), а около 300 специалистов переведены в Каменец-Подольский{70}. Принимавший участие в этой акции бывший комендант украинской полиции в Орынине Александр Шевчук описал её так{71}:
Между 20 и 30 июня 1942 г., т.е. в период, когда я в Каменец-Подольском служил командиром роты полиции и мне подчинялись полицейские трёх районов, начальник областной жандармерии Каменец-Подольского лейтенант Райх дал мне задание поехать в Орынинский р-н. Я должен был взять с собой 30 шуцманов и в три часа ночи ждать его в одном месте между Орыниным и Каменец-Подольском. Это задание я выполнил и вместе с полицейскими ждал в условленном месте. Туда к этому времени прибыли наряду с начальником областной жандармерии, лейтенантом Райхом, его заместитель майстер Якоб, три вахтмайстера, 60 шуцманов и 20 гестаповцев. Лейтенант Райх выделил мне ещё 20 шуцманов и приказал окружить еврейский квартал Орынина. Когда приказ был выполнен, лейтенант Райх вместе с гестаповцами вызвал старосту еврейского комитета Гольдфарба и приказал ему собрать все еврейское население на базарной площади Орынина, чтобы отправить их в город Каменец-Подольский. К этому времени в Орынине было немного еврейских мужчин, так как остальные неделей ранее были назначены перевозить какой-то груз вместе с колхозными лошадьми. Поэтому на площади собрались, главным образом, женщины, дети и старики. Руководитель биржи труда Каменец-Подольского немец Барыш зачитал присутствующим список, в котором перечислялись различные специалисты. Все те, которые были в списке, были отделены от других и образовали отдельную группу из примерно 250 человек, которые под охраной 15 шуцманов были отправлены в гетто Каменец-Подольского. Остальные, в общей сложности около 2000 человек, должны были построиться в колонну и отведены в направлении деревни Жердя. Около 30 полицейских, которые были назначены для оцепления Орынина, были мною отозваны и откомандированы для охраны этой 2-х тысячной колонны.
Тем временем жандармы и гестаповцы в Орынине смогли мобилизовать 70 колхозников с лопатами. Они должны были выкопать две большие ямы между Орыниным и селом Жердя. Охраняемая нами колонна евреев была отведена к этим ямам. Затем из колонны стали выводить группы по 10-15 человек, которые перед этим должны были раздеться, и расстреливать их из автоматов. Расстрелы производили 20 гестаповцев и три жандарма. Шуцманы и я охраняли колонну и следили за тем, чтобы никто не убежал. Среди людей, ожидавших расстрела, разыгрывались ужасные сцены: женщины и их дети громко плакали, две женщины попытались бежать, но были застрелены шуцманами. Расстрел длился около пяти часов. После этого гестаповцы перерыли одежду расстрелянных ими людей и забрали ценности, как часы и золото. Остальные вещи получили шуцманы и 70 человек, которые оставались там, чтобы зарыть ямы. Оттуда гестаповцы, жандармы и полицейские вернулись в Орынин, где гестапо обыскало дома расстрелянных. Они забрали всё, что имело какую-нибудь ценность. Эти ценные вещи были погружены в 20 машин и доставлены в Каменец-Подольский. После этого оцепление еврейского квартала было мною снято.
В Старой Ушице 23 июля были расстреляны 700 человек – неработоспособные местные евреи и евреи из местечка Студенцы{72}, а специалисты с семьями также переведены в Каменец-Подольский. Ход акции в Старой Ушице подробно описал бывший командир роты украинской вспомогательной полиции Фёдор Залога. В его показаниях от 25 мая 1944 г. мы, в частности, читаем:
[...] Утром следующего дня, на рассвете, после подъёма, все выехали на машинах в два приёма к Старой Ушице и, не доезжая к ней 1-1,5 км, машины были остановлены; шуцманы построены, и здесь лейтенантом Райхом через Крубазик была объявлена цель приезда и задача – собрать всё еврейское население Старой Ушицы и Студеницы, доставить к месту расстрела, которое находилось здесь, невдалеке от шоссейной дороги [...] Всё еврейское население Старой Ушицы было собрано на площади, которая была оцеплена жандармами и шуцманским составом. Причём всё мужское население, взрослые и дети, кроме грудных, отделялось от женского здесь же на площади. Всем было приказано сесть на землю и не разговаривать между собой. Попытки разговаривать прекращались окриком и ударом приклада или палки жандарма, были такие случаи и со стороны отдельных шуцманов. Начальником СД и начальником жандармерии было сказано, что евреи пойдут в Каменец-Подольский; и даже в отдельных случаях женщинам разрешали взять одежду на себя и детей, так как вначале и мужчины, и женщины с детьми, которых застало сообщение о выходе на площадь ещё сонными, выскочили из квартир в едва накинутых платьях и босые. В процессе сбора еврейского населения по квартирам было выявлено много спрятавшихся; причём убежищами были погреба, заранее приготовленные для этой цели, с запасом продуктов и одежды; чердаки, на которых евреи прятались, дымоходы, двойные потолки, углы и места между потолком и крышей, там, где были соломенные крыши; комнатные печи, в которые залезали через отверстия для накладки дров; сараи, заранее приготовленные кучи навоза и т.д. Были попытки отдельных мужчин убегать по крышам домов – там, где крыши сходились близко – перескакивая с одной на другую, с крыши того дома, где происходит обыск, на крышу того дома, где он уже окончен. Причём всех, кого находили (в основном это были мужчины разных возрастов), избивали прикладами, палками, наганами. Особое усердие в этом проявляли работники СД и жандармерии – немцы, а также работники криминальной полиции, имеющие уже опыт до этого в Каменец-Подольском и Орынине[...] Был случай, когда спрятавшегося на чердаке еврея выстрелом из винтовки там же убил шуцман, фамилии которого я не знаю. Второго выстрелом из пистолета ранил в руку немец при попытке перебежать из одного дома в другой, уже пустой дом. Больных, стариков и старух, которые не могли идти на площадь сами, вели или несли на руках родственники, а если их не было, то, по распоряжению, другие евреи [...]
Начальник СД, начальник жандармерии с районшефом, отдав распоряжение, выехали на машинах к месту расстрела. Распоряжения, сделанные начальником СД и начальником жандармерии, были следующие:
1. Послать в с. Студеница Старо-Ушицкого района автомашины для того, чтобы привезти отдельных жителей – евреев, проживающих там. В с. Студеница были отправлены 3 или 4 автомашины с шуцманским отрядом 15-20 человек, которые к концу расстрела евреев, жителей Ст. Ушицы, привезли и евреев, жителей с. Студеница, в количестве примерно 80-100 человек [...]
2. Организовать охрану всех еврейских квартир от разграбления местными жителями [...]
Весь путь по Старой Ушице от площади до окраины прошёл более или менее спокойно, без всяких инцидентов. Но как только колонна прошла окраину, поднялся вначале тихий, потом всё возрастающий плач детей, а затем и женщин (мужчины вели себя более выдержанно), почти не прекращавшийся на протяжении всего пути следования [...] Пройдя 1-1,5 км от Старой Ушицы, я увидел стоящие на дороге легковые машины, на которых, как я впоследствии узнал, приехал окружной комиссар Райндль со своими работниками, и с которыми разговаривали начальник СД и начальник жандармерии. Когда колонна почти поравнялась с машинами, и впередиидущий жандарм доложил окружному комиссару, начальник СД рукой указал направление к яме, куда вся колонна и свернула. В этот момент, когда колонна свернула к яме, поднялся всеобщий крик, в этом от женщин не отставали теперь и мужчины. Никакие окрики, сопровождавшиеся ругательствами немцев, и удары прикладом, и пинки ногами не могли его остановить. Грубые крики мужчин и пронзительные высокие крики женщин переплетались с детским плачем и просьбами взять их на руки, и то постепенно затихали, то с возрастающей силой поднимались вновь. Так продолжалось до места расстрела на протяжении 100-200 метров, где была вырыта яма. Яма эта, размером примерно 12 на 6 метров и глубиной 1,5 метра, была вырыта, как я уже говорил выше, местными крестьянами, жителями местечка Старая Ушица, по распоряжению районшефа Белоконя, с одной своей стороны, от Каменец-Подольского, имела вход шириной примерно около 2 метров с уклоном ко дну её, по которому и шли обречённые на смерть мирные граждане. На этом отрезке пути еврейское население Старой Ушицы, увидев, что Каменец-Подольский – это обман, начало выбрасывать ценные вещи: портсигары, кольца, серьги, золотые деньги, даже портмоне, зажигалки и перочинные ножи. Было изорвано большое количество советских денег, американских долларов, немецких марок и т.д., выброшены документы, фотокарточки, письма и другие бумаги с записями [...] Процесс расстрела слагался из следующих, если так можно выразиться, элементов: В 15-20 метрах от ямы, как я уже говорил выше, плотной массой стояли обречённые на смерть мирные граждане-евреи, впереди стояли мужчины, которым было приказано раздеться догола, между прочим, раздевали догола и всех женщин и детей, и по пять человек, подгоняемые ударами, направлялись к яме. Возле ямы стояли несколько человек немцев, которые, в свою очередь, ударами палок или прикладами загоняли беззащитных граждан в яму к палачу. Немец, палач Пауль (фамилии не знаю), изрядно выпивший шнапса, приказывал жертвам ложиться лицом вниз к противоположной ко входу стороне, и выстрелом в затылок, в упор, жертва умерщвлялась. Следующая «пятёрка» ложилась головами на трупы своих собратьев и таким же образом убивалась, получив в голову, как говорили немцы, «одно зерно бон-кофе». Вверху над ямой стоял «счётчик» – работник криминальной полиции, и крестиком (это был условный знак) отмечал «пятёрки». Должен сказать правду, что были нередки случаи, когда вместо пяти человек семья, состоявшая из 6-8 человек, несмотря ни на что, до полусмерти избитая на протяжении 15-20 метров немцами, все же в яму шла вместе, но крестик ставился один, как и для пяти человек. Невдалеке от ямы стояли начальник жандармерии лейтенант Райх, начальник СД (фамилии не знаю) – основные руководители расстрела, и на месте, под благосклонным взглядом окружного комиссара Райндля, отдавали в процессе расстрела те или иные распоряжения. Разговаривая с ним в перерывах между отдачей распоряжений, злорадно улыбались, покуривая сигареты, поощряя озверевших от запаха крови своих подчинённых; смеялись над удачными ударами, которые в большом количестве сыпались на головы и без того обезумевших евреев; или с каменным выражением на лицах молча наблюдали эту страшную картину истребления ни в чем не повинных людей. Иногда, отвернувшись спиной к яме, застыв в самодовольных позах, тихо о чем-то разговаривали между собой. Райндль, налюбовавшись такой картиной, пожав руки руководителям, отсалютовав рукой всем остальным, не желая отрывать их от «горячей работы», улыбнулся, ещё раз что-то сказал и, пробыв около двух часов, сел в автомашину и поехал в Каменец-Подольский. Расстрел продолжался. Картина не была бы полной, если не рассказать подробнее о том состоянии, в котором находились обречённые на смерть. После первых выстрелов палача вся масса на несколько секунд притихла и, поняв весь ужас своего положения, на разные голоса подняла такой крик, от которого переставало биться сердце и застывала в жилах кровь. В адрес немцев неслись угрозы о возмездии за их злодеяния, проклятья. Более старые призывали Бога и просили его отомстить. Мужчины под ударами прикладов и палок на пути следования к яме и в самой яме выкрикивали всевозможные лозунги в честь Родины, партии, товарища Сталина и советского правительства [...]Cpeдu стариков и женщин многие обезумели. Эти люди с широко открытыми, обезумевшими глазами, не обращая внимания на удары, медленно, с опущенными руками шли вперёд, спотыкались, падали, снова поднимались и, подойдя к палачу, останавливались [...]Ни одного слова, ни одного движения не говорилось и не делалось. И только сильный толчок автомата или ноги палача бросал такую жертву на дно ямы, где она и была прикончена. Маленьких детей, покинутых родными или насильно оторванных от матерей, немцы, находясь сверху, бросали в яму. Мальчик 3-4 лет, покинутый обезумевшей матерью, скинул с себя всю одежду, подошёл к яме сам. Немец, пьяно улыбнувшись, схватил его за руку и, что-то сказав палачу, бросил в яму, и палач выстрелил в него в то время, когда ребёнок находился в воздухе. Когда подошла очередь женщин, немцы также потребовали раздеться догола. Многие женщины, желая прикрыть свою наготу, оставляли рубашки, которые немцы срывали с циничными для западноевропейской немецкой «культуры» замечаниями, причём это сопровождалось также избиениями, особенно досталось некоторым молодым женщинам или девушкам, которые заплевали одному работнику СД и нескольким жандармам глаза и лицо. Их били по лицу, груди и носками сапог в половые органы. Даже чулки и носки на ногах у женщин и детей срывались при помощи дула винтовки или палки. Многие женщины молили о сохранении жизни и если не им лично, то хотя бы маленьким детям. Падали на колени, хватали и целовали у немцев руки, сапоги. Такие просьбы «удовлетворялись» ударами по голове. Многие разрывали на себе свои одежды, рвали волосы, кусали руки, били себя по голове и груди. Некоторые мужчины пытались бежать. Во время массового расстрела в Старой Ушице таких случаев было два[...] Среди женщин попыток бежать не было. Во время раздевания обречёнными на смерть евреями разрезалась на куски хорошая обувь и одежда, в землю прятались ценности, но зорко следившие за этим опытные немцы, а особенно работники СД, прекращали это. Прикрытые землёй или травой ценности передавались специальному «сборщику» – одному из работников СД. Семьи, родственники, даже знакомые, прощаясь, жали друг другу руки, целовались. Иногда, слившись в прощальном поцелуе, простаивали под градом ударов несколько секунд и только насильно разорванная озверелым и пьяным немцем, тесно прижавшись друг к другу, вся семья, неся детей на руках, шла в яму. К концу расстрела, когда дно ямы было уже заполнено, палач, став в проходе, приказывал жертве бежать по трупам и расстреливал её на ходу. Если выстрел был неудачный и человек ещё был жив, находившиеся здесь криминалисты во главе со своим знаменитым Каменец-Подольским убийцей Гладуном – начальником криминальной полиции, выстрелами из винтовок и из пистолетов добивали его[...] Под руководством немца, работника СД, 3-4 шуцмана начали перетряхивать и просматривать всю одежду и обувь расстрелянных. Особенно одежда просматривалась очень тщательно и под наблюдением других работников СД. Это делалось потому, что в складках одежды, под подкладкой, в поясах брюк и т.д. обнаруживали золотые деньги и вещи, бумажные деньги (доллары, марки и советские червонцы), облигации займов Советского Союза и другие документы. Всё это укладывалось в мешок, который находился у работника СД, в том числе зажигалки, перочинные ножи, кожаные портфели, портсигары, бумажники. Новые вещи: платья, платки, сапоги, ботинки, пальто и ещё не шитый материал немцы, иногда вырывая друг у друга из рук и бранясь, брали каждый себе [...]{73}.
