Текст книги "Затерянные в солнце (СИ)"

Автор книги: ВолкСафо

сообщить о нарушении

Текущая страница: 77 (всего у книги 81 страниц)

Не было ни одной лишней колючки, что втыкалась в чью-то ногу, ни одного лишнего корня, что подворачивался бы под чью-то стопу, ни одного лишнего злого человека, встающего на его пути, ни одной беды, ни одной слабости, ни одного крушения, которое было бы лишним. Бесконечные дороги, вымощенные звездами, вели через бескрайнюю толщу лет от первого неосознанного вдоха, первого проблеска еще тупой и ничего не сознающей воли, от первой попытки узнать, что же такое я, к сияющий вратам, за которыми лежала вселенная. И в этих вратах маленький белоснежных лотос, прорастая сквозь грязь, расцветал немыслимой красотой серебристых лепестков, и каждый, каждый путник на этом бескрайнем пути однажды тоже проходил под этими воротами, и там, за ними, все менялось. Там больше не было границ и расстояний, потому что там все было едино, там больше не было одиночества и боли, потому что там не было разделения, там больше не было препятствий и преткновений, сопротивления и страха, потому что они были больше не нужны. Там мир становился единым, не разделенным на две половины из материи и энергии, но единым, он становился чем-то третьим, и не было больше разрыва между ними двумя.

Найрин плела и чувствовала, как слезы медленно текут по ее щекам, серебристыми алмазами капая в эфирную гладь Источника. Слезы за Торн, лишившуюся руки и глаза, которая из последних сил пыталась противостоять Псарям, все еще не желая уходить сквозь спасительную темноту расщелины, все еще покупая для Найрин такие драгоценные мгновения. Слезы за Лэйк, поднимающуюся грудью, чтобы закрыть собой Саиру и их будущих детей, слезы за Эрис, что полубессознательно падала в глубочайшую бездну мира, и за Тиену, что летела к ней изо всех сил, чтобы успеть. Слезы за тысячи и тысяч ее детей, детей, которыми она сама была, слезы за дермаков, что умирали в этой тьме, в которой им никогда не было позволено ни лучика солнца, слезы за отчаянно ржущих лошадей, что метались под кортами, не понимая, что происходит в этом хаосе. Слезы за Дитра и Хана, сошедшихся в последней схватке возле Черного Источника с Ульхом, которая должна была кончиться трагично для всех них. Слезы за каждую травинку, за каждую букашку, за каждую самую крохотную пылинку бескрайних степей Роура, на груди которого разорвалась эта громадная кровоточащая рана. Слезы за весь Этлан со всеми его странами и жителями, со всеми его народами и материками, за все другие миры, тысячи тысяч миров, привязанных кровавыми нитями к Колесу, которое они так молили ее сломать, но она не могла. Она сама была Колесом и миром, которое это Колесо мололо. Она сама была тем, кто причиняет страдание, страданием и страдающим. И она знала, что так будет до того часа, когда она не родится вновь, родится среди людей в человеческом теле для того, чтобы спасти их. Для того, чтобы навсегда сломать Колесо и подарить им вечность, которую они потеряли.

Найрин вплела последнюю нить, и узор сложился. Силы покинули ее, она безвольно села, вытащив руки из Источника, не способная больше передать через себя ни частички силы, ни самой крохотной крупицы энергии. И осталось лишь наблюдать, как в безмолвной тишине мира из Источника, в котором спиралями закручивались галактики, ударил столб света. Это было ослепительное, невероятное, золотое сияние, ярче тысяч солнц, тише дыхания стебелька травы, что вырвалось наружу и озарило весь мир. Оно хлынуло сквозь толщу горы вниз, в долину, в которой дермаки, ощутив лишь малейшее касание этой силы, падали замертво, а Псари вспыхивали будто свечки и рассыпались в крохотные искры. Оно лилось на головы сальвагов, что замирали, подняв свои синие глаза к небу. В них оставалось уже так мало человеческого, но они чувствовали ее руки, ее ладони, обнимающие мир, и они пели этой силе, победную песню, полную слез облегчения и благодарности. Оно лилось на снежные шапки гор и на крохотные забытые становища у их корней, на всех тех, кто так долго и тяжело вел эту войну, на тех, кого уже давно покинула надежда, и лишь едва заметный огонек веры все еще теплился в них. Оно лилось повсюду, и Найрин знала, что оно – несет жизнь.

В этой ослепительной тишине она обернулась и увидела Торн. Та медленно ползла к ней по полу, ползла вслепую, потому что видеть уже не могла, волоча за собой искалеченное тело и кое-как цепляясь одной рукой, чтобы тянуть его вперед. Ноги не держали Найрин, но она поползла ей навстречу, не думая ни о чем, желая лишь одного: обнять ее. И когда истерзанное окровавленное лицо Торн оказалось в ее ладонях, она прижала его к груди и заплакала.

Не было больше ничего, лишь в великой тишине извергалась золотая божественная Милость, ложась на мир громадным покрывалом, впитываясь в его поры, словно живительная влага в иссохшую степь. И в этой тишине Найрин тихонько плакала, прижимая к себе то, что осталось от ее любимой женщины, от той, что отдала все, что у нее было для того, чтобы это чудо свершилось. Она чувствовала, как вместе с кровью вся сила выходит из нее, и у нее уже не было сил на то, чтобы помочь Торн. Она могла лишь тихо-тихо прошептать:

– Пожалуйста!..

Эти последние движения отняли силы Найрин, и она бесчувственно упала рядом с Торн, коснувшись щекой ледяного пола. Перед глазами все плыло, но она видела, собственными глазами видела, как из ослепительного золотого сияния выходит женщина.

Тело Ее было подобно огню, и огненные волосы развивались вокруг Ее головы, а глаза-пламенники не отрывались от них с Торн, и Она улыбалась. Она улыбалась победно, гордо и нежно, и любовь немыслимой силой извергалась из Ее глаз, когда Она шагала Своими тяжеленными, подкованными созвездиями сапогами, из немыслимой дали, протягивая им руки. Найрин заплакала, навзрыд, словно слезы лила каждая ее клетка, просящая лишь об облегчении от этого невыносимого бремени, просящая не за себя, но за Торн. И Роксана обняла их обеих Своими огромными огненными руками, прошептав им короткое:

– НЕ БОЙТЕСЬ. ВЫ ПОБЕДИЛИ.

А потом пала темнота.

Бездна Мхаир

Ноги скользили по длинному гладкому, будто стекло, пандусу, и Дитру приходилось хвататься рукой за шершавые стены, чтобы не упасть, что значительно снижало его скорость передвижения. До дна Источника было всего каких-то пятьсот метров по прямой, однако пандус извивался по его стенам очень плавно, и на самом деле расстояние, что отделяло их от Ульха, было очень большим. И, несмотря на всю свою немощь, Черноглазый двигался очень быстро.

Здесь не было звука, словно исходящая из-под его ног невероятная мощь глотала все, как губка. И Дитр не слышал того, как бьют в пол каблуки его сапог, не слышал даже своего гулкого дыхания и стука сердца в ушах. Но он чувствовал Хана, бегущего прямо за его спиной, бегущего упрямо и быстро, не отстающего ни на шаг. И он видел далеко внизу фигурку Ульха, который, похожий на паука, оскальзываясь, почти падая, опасно кренясь в сторону Источника, бежал вперед изо всех сил.

Дитр знал, что здесь нельзя было использовать энергию Источника, он чувствовал это, чувствовал, что не справится, что не удержит, и что его погубит эта невероятная волна, однако он не мог ничего поделать. Его учили, что Черноглазый всегда должен был выполнять свой долг на благо своего народа, выполнять его неукоснительно и до конца. А его долг сейчас состоял в том, чтобы остановить Ульха и остановить его любой ценой, а потому он на миг сосредоточился и открылся Источнику.

Энергия хлынула в него с немыслимой мощью прорвавшего плотину водопада, и Дитр на миг ослеп, оглох и потерял опору под ногами, едва не ухнув за край пропасти. Лишь рука Хана, вовремя ухватившая его за шиворот, остановила его от падения. Перед глазами все металось, весь мир словно вывернулся наизнанку и теперь состоял из ослепительных потоков всех стихий, пронизывающих стены и потолки пещеры, лицо наклонившегося над ним Хана, даже сам воздух. Кивком благодаря Хана за помощь, Дитр вырвался из его рук и вновь направился вперед по пандусу, оскальзываясь и взмахивая руками, чтобы не упасть, изумленно наблюдая за тем, как энергии танцуют вокруг него, а исток их лежит под его ногами – в невероятной звездной глубине Черного Источника. И там, в самом низу, был Ульх, уже почти что добравшийся до дна.

Сознание, память, то, что было Дитром, расплывалось, размазывалось под напором дикой мощи, хлеставшей прямо через его тело, но он все-таки умудрился на бегу вспомнить рисунок, который подглядел во время боя. Вот только энергия, которую он теперь заплетал в этот рисунок, была гораздо мощнее, чем когда-либо, и казалась ему живой, обладающей собственным разумом и собственной силой. Дитр нарисовал молнию и швырнул ее вниз, в Ульха, только то, что сорвалось с его ладоней, ни у кого назвать молнией язык бы не повернулся. Раскаленный добела поток жидкого света устремился с ревом сквозь дрожащее марево энергий и врезался в стену прямо над головой Ульха.

Тот резко инстинктивно пригнулся на бегу, не переставая при этом рваться вперед. В кружащем калейдоскопе огней перед глазами Дитр все же видел рисунок в руках Черноглазого: черный паук, разбросавший во все стороны толстые лапки. Ульх умудрялся дорисовывать его на бегу, хотя нити в его руках опасно колебались и дрожали.

Преодолевая немыслимое напряжение, Дитр создал еще одно копье света и швырнул его в Ульха, и тот вновь ушел от удара, а результатом атаки стало лишь каменное крошево, которое выбила молния, врезавшись в стену над его головой. Отчаяние взметнулось в Дитре, и он едва не закричал в досаде, хотя этот его крик и не был бы сейчас слышен никому, даже ему самому. Он должен был остановить Ульха любой ценой, должен был. Чтобы спасти свой народ.

Он не понимал, что делает, только руки его задвигались сами, выхватывая из окружающего энергетического поля отдельные потоки. Немыслимый огонь обжигал его пальцы, а потоки моментально вошли в кости, сжигая его тело изнутри, каждую клеточку заставляя дрожать в немыслимой агонии. Это конец, – понял Дитр. Но перед этим я все же успею забрать с собой Ульха.

Он вскинул руки, которые едва слушались его, обожженные изнутри руки, сквозь которые с немыслимой быстротой пламя ярче тысяч солнц стремилось сжечь его сердце. Он сам стал молнией, которую он рисовал, вложив в нее всю мощь, всю силу, всю его волю к тому, чтобы таких, как Ульх, не существовало на этом свете. И, растворяясь в потоке солнечного ветра, в который превратились частицы его существа, бросился на Ульха.

Бездна Мхаир

Ноги заплетались, а от горячего дыхания распирало грудь, но не это было самым страшным. Черные жирные нити энергий в его руках стали такими скользкими, что Ульх уже вообще не понимал, как удерживает их. Словно он окунул свои руки по локоть в масло, и теперь пытался ими удержать кусок хрупкого стекла. Каждый миг, каждый вздох, каждый шаг давались ему с величайшим трудом за всю его жизнь, однако он все же бежал, уходя от разрушительных молний, что посылали в него преследователи, а рядом с ним точно так же бежал Дардан, пригибаясь низко к каменному полу, когда над головой рвались стрелы вражеских молний.

– Остановитесь, учитель! – во всю глотку кричал ему Дардан, и Ульх слышал его голос так ясно, словно тот звучал прямо внутри его головы. – Остановитесь! Если вы завершите начатое, вы погубите нас!

– ДАВАЙ, МОЙ СЫН! – кричал в голове другой голос, и от него Ульху было в тысячи раз хуже, чем от ускользающих из рук нитей и мольбы Дардана вместе взятых. – ОСТАЛОСЬ НЕМНОГО! ЗАВЕРШИ РИСУНОК И ПРЫГАЙ В ИСТОЧНИК, ПРЯМО В МОИ РУКИ! Я УДЕРЖУ ТЕБЯ, Я СПАСУ ТЕБЯ, ЛИШЬ ОДИН Я МОГУ ПОМОЧЬ ТЕБЕ!

Ульх уже ничего не понимал, и по его щекам катились слезы, которыми он захлебывался, словно ребенок. И каким-то совершенно неописуемым для него образом, все внутри начало оживать, возвращаться, а голос Хозяина померк, стал тише и от этого гораздо злее. Ульх чувствовал страх, чувствовал так остро и четко, как никогда в жизни. Он чувствовал нежелание делать то, что он делал, и одновременно с этим – необходимость завершить начатое. Он чувствовал, что хотел бы сейчас быть совсем в другом месте, в месте, где всего этого не было, где-нибудь далеко-далеко в белоснежной тишине, лишенной цвета, и быть там с Дарданом. ОН ЧУВСТВОВАЛ – впервые за целые тысячелетия, прошедшие с тех пор, как его Друг ушел, и появилось то чудовище, что сейчас управляло им.

Однако руки его не слушались, руки делали то, что приказывал Хозяин, руки доплетали.

– Остановись, учитель! – отчаянно кричал ему Дардан, кричал через толщи тишины и черноты, что обволокли его душу. – Остановись! Не убивай меня, молю тебя! Не убивай меня!

Резкая боль прошила руки Ульха при этих словах. Он завопил, тряся головой и пытаясь избавиться от беснующегося в голове голоса Хозяина.

– ДОДЕЛАЙ РИСУНОК И ПРЫГАЙ В ИСТОЧНИК, УЛЬХ! НЕМЕДЛЕННО! Я ПРИКАЗЫВАЮ ТЕБЕ!

Ноги били в каменный пол, он спотыкался и едва не падал, неуклюже махая руками, чтобы не покатиться вниз кубарем. Он обливался потом и страшно мерз при этом, тело его дрожало, словно чьи-то руки выкручивали его, как мокрую тряпку, выжимая из него все, до самой последней капли. И все же, каким-то внутренним чутьем Ульх понял, что из этих двоих прав только один, и этот один – Дардан.

Лихорадочно завертелись в голове мысли. Даже если голос Хозяина в его голове хотел смерти Ульха, это все равно означало, что Ульх еще может защитить, спасти от этого Дардана. Дардан ведь не подчинялся приказам Хозяина, он был свободен, а это означало, что у него еще есть шанс уйти отсюда. Вот только как можно было его увести, чтобы он не пострадал?

Руки Ульха уже почти доделали рисунок, и он знал, что как только они его закончат, его ноги швырнут его в сам Источник, прямо вниз, и тогда уже Хозяин сможет занять его тело и в нем вырваться на свободу. И не будет уже никакого Ульха, лишь Хозяин и его воля. И тогда он убьет Дардана, как и самого Ульха, а все его обещания бессмертия и высшей власти – лишь пыль на ветру.

Ульх закричал, когда горькая длань разочарования стиснула его грудь. Он ведь знал это, знал в тот самый миг, когда его Друг покинул его, и вместо него появился Хозяин. Он знал, что Хозяин не даст ему ничего, кроме смерти, что в его руках Ульх будет лишь марионеткой, послушной воле жестоких пальцев, заставляющих его рыть свою собственную могилу. Ульх знал все это, но не хотел верить, надеясь, что делает что-то хорошее, что ведет окружающий мир к лучшему будущему, что завтрашний день, который он этому миру подарит, будет лучше вчерашнего. Однако чужая воля была сильнее его. Сладкие обещания, полные яда, видения будущей власти, умело отражающие собственные амбиции Ульха. Хозяин играл с ним, будто кот с перепуганной насмерть мышью, играл до тех пор, пока Ульх не сдался, пока его тело не подчинилось. Но внутри него оставалось еще что-то, что помогало ему держаться и сопротивляться, и этим чем-то был Дардан.

На бегу Ульх обернулся и посмотрел на него. Лицо Дардана казалось ему таким знакомым, таким близким, таким родным, словно он смотрел в зеркало. Это было лицо Ульха. Его собственное лицо.

– Ты не оставил меня, мой Друг! – тихо прошептал Ульх, и слезы побежали по его щекам, туманя зрение. Его тело плело рисунок, его тело бежало по воле другого, того, кто бился в его голове от ярости и терзал его изнутри, и Ульх знал, что противиться его воле уже не может. Он знал, что ноги его сами будут ловко бежать по камню, что тело его увернется от брошенной молнии, удержит равновесие и не упадет в бездну, знал, и ему было плевать на это. Он смотрел лишь в расширившиеся глаза своего Друга, который покинул его когда-то только для того, чтобы вновь вернуться в лице Дардана и позволить Ульху себя полюбить. – Ты не оставил меня, и я не оставлю тебя! И ничто никогда не разлучит нас!

– Ничто никогда не разлучит нас, мой Друг! – повторил Дардан еще раз, и в этот миг рисунок в его руках сложился. Вот только Ульху было уже все равно.

Ему уже не нужно было сдерживать энергии, рвущиеся между его пальцев, ему не нужно было контролировать невероятные потоки силы, и теперь он мог сосредоточить свое существо на одном единственном «нет!», которое он должен был сказать своему Хозяину. И когда вокруг взвыли черные ветра, превращая пещеру с Источником в самое сердце беспощадной бури, а непререкаемый голос Хозяина в его голове приказал:

– ПРЫГАЙ!

Ульх ответил единственное, во что он вложил все свои силы, всю свою оставшуюся волю и всю свою любовь к своему единственному Другу.

– Нет! – тихо сказал Ульх, немыслимым напряжением воли, останавливая свои ноги на краю пропасти и раскидывая в стороны руки. Он стал мишенью, и он знал это. Закрыв глаза и закидывая голову назад, он тихо прошептал: – Я люблю тебя, Дардан!

А в следующий миг ослепительное копье света преследователей спалило его дотла.

Бездна Мхаир

Хан спешил изо всех сил, бежал следом за Дитром, видя маленькую фигурку Ульха впереди. Тот уже почти что добрался до края пандуса, обрывающегося прямо в Источник, почти добежал, и ему оставались буквально какие-то несколько метров, чтобы оказаться там. Да и рисунок в его руках уже почти что сложился, даже на таком расстоянии Хан видел его и чувствовал заключенную в нем разрушительную мощь.

Было тихо, так тихо, словно весь звук забрали из мира. Он не слышал ни стука собственного сердца, ни топота ног, своих и Дитра, он не слышал ничего, и лишь тишь укрывала его огромным теплым одеялом. И в этой тишине он увидел, что делает Дитр.

Время растянулось, став вязким и медленным, словно ящерица на льдине. Дитр творил копье света, и Хан знал, что это копье станет для него последним. Мощь излучения Источника была настолько велика, что выдержать ее не мог никто: это Хан сейчас чувствовал каждой порой своего тела. Не было в мире ни одного живого существа, что смогло бы перенести это обжигающее прикосновение. Вот только Дитр уже дважды использовал эту силу, и сейчас делал это в третий раз.

Невидимые ветра обняли тело Черноглазого, и толстенные жгуты силы проникли прямо в его кости. Хан видел это, видел, с какой немыслимой быстротой, быстрее, чем падает свет, это происходит. И он не мог вмешаться, словно кто-то поставил между ним и Дитром сияющий барьер. Словно чья-то нежная ладонь тихонько обняла его целиком, а в ухе тихо-тихо незнакомый голос шепнул всего одно слово: «нет!».

Дитр запрокинул голову, ветра силы взметнули его черные одежды, растрепали в последний раз волосы, а потом тело его вспыхнуло изнутри, словно взорвалась каждая клеточка, рассыпаясь на еще более мелкие частички, и все они образовали что-то. Это было похоже на солнечный ветер или на пылинки, что кружатся внутри луча, это был жидкий свет, расплавленный огонь, невыносимое инферно пламени, топливом для которого стал сам Дитр. Буквально в несколько мгновений этот вихрь образовал копье света, и оно сорвалось вперед, неотвратимое и страшное, как кара Бога.

Хан еще успел увидеть Ульха, который разбросал руки в стороны, словно ожидая копье света, словно специально давая Дитру возможность поразить его. А в следующий миг что-то произошло.

Законченный рисунок с ладоней Ульха камнем упал на дно Источника, и оттуда поднялось что-то, похожее на черный ветер. Моментально вернулся звук, воющий, низкий гул, скрежет, заставивший его барабанные перепонки почти что разорваться в ушах. Немыслимое давление упало на каждый сантиметр тела Хана, прижимая его к полу, и он рухнул, как подкошенный, широко открытыми глазами наблюдая, как солнечное копье насквозь пронзает этот ослепительно черный ветер, несущий в своем дыхании целые сгустки, большие темные пятна зла.

Моментально стало черно, и лишь ослепительное копье прожгло роговицы Хана, в этой черноте пронзая маленькую алую фигурку замершего на самом краю Источника Ульха. Тот исчез в ослепительном копье, словно его и не было, просто исчез без следа, а само копье на месте его тела собралось в пульсирующую золотую сферу. Сфера все сжималась и сжималась, становясь меньше, но концентрированнее, мрак наступал на нее со всех сторон, грозя раздавить, грозя сжать и уничтожить этот последний осколок солнца, что остался еще в этом мире. И Хану на миг показалось, что внутри этой золотой сферы замерла фигура: миниатюрная женщина с коротким ежиком серебристых волос и хвостом на затылке, с ослепительно сверкающим оком во лбу, сидящая, поджав под себя ноги, где-то на самом краю мира. Хан знал ее. Эту анай звали Найрин.

Он не мог бы сказать, почему он это сделал, или как он это сделал, однако он потянулся к этой золотой сфере. Белый Источник был очень далеко от него, в тысячах километров, за Семью Преградами, что до этого ни один смертный не мог преодолеть. И одновременно с этим, Белый Источник был здесь. Он пульсировал в груди Хана, наполняя его силой, жизнью и верой, он пульсировал в золотой сфере, внутри которой дрожал силуэт среброволосой анай, и с каждым мигом чернота все больше и больше сжимала эту сферу, грозя уничтожить ее, смять, как сминают в кулаке кусок пергамента.

Ждать было нельзя, а потому он открылся ей, Белому Источнику, этой сфере, и даже силе, что грозила уничтожить все это. Хан просто открылся, всей душой и сердцем молясь, чтобы все Боги анай, вельдов и кортов сейчас защитили их и не позволили свершиться злу. Чтобы маленькая анай смогла доделать свое дело, а царь Небо – свое. Чтобы Великая Царица вела своих дочерей в бой, а Лейв гнал на дермаков сотни тысяч кортов. Чтобы Дасу, его любимая, ненаглядная Дасу, все так же могла, рассеяно улыбаясь, проводить гребенкой по своим густым волосам, и чтобы на гребенке той все так же были вырезаны узорные завитушки и маленькие серебристые звездочки. Хан улыбнулся, чувствуя чистую мощь, биение чьей-то огромной, словно все небо воли, которая сейчас пульсировала в его груди, и передал эту мощь маленькой среброволосой анай, заключенной в сияющую сферу.

Тьма перестала наступать на крохотный осколок света в сердцевине своей груди. Размер сферы стабилизировался, она сама начала расти, отбрасывая в сторону тьму. Хан лежал на полу, и тьма кружилась вокруг него, как живая. Он чувствовал омерзительные липкие, леденящие душу взгляды каких-то существ, что кружились в этой тьме, слышал внутри себя чьи-то шепотки и хихиканье, голоса, чьих слов он не мог разобрать, но от этого ему все равно было страшно почти что до крика. Но он упрямо держался за свет в своей груди и переправлял его в золотую сферу, которая неумолимо расширялась, и тьма начала отступать. Медленно, неохотно, шаг за шагом тьма начала уходить прочь, а вместе с ней все слабее становился низкий гул, шум ветра и голосов, что образовывали ее.

Золотое свечение сферы стало невыносимым, и Хан закрыл глаза, открывая рот и умоляя Богов, чтобы они позволили ему вдохнуть это золото внутрь себя и хоть чуть-чуть очистить ту страшную черную жуть, что крутилась вокруг него в вихре, способном охватить и разрушить в своих бешеных потоках весь мир. И когда он открыл глаза, все кончилось.

Никакого черного ветра и золотой сферы больше не было. На стенах пещеры вновь загадочно мерцали разноцветные отсветы, идущие из самой глубины Источника. На пустом пандусе был лишь Хан: ни следа Ульха или Дитра, ничего.

Он осторожно привстал на колени, держась ладонями за камень. Сил было мало, его шатало из стороны в сторону, а голова была такой странной, словно он изрядно перебрал крепкого кумыса, который так любили распивать у костров по вечерам корты. Медленно переставляя руки и ноги, Хан подполз к самому краю пандуса и заглянул вниз.

В немыслимой глубине ночного неба вращались галактики, плыли млечные пути, и из крохотной песчинки рождались миры в неумолимом потоке ветров времени. Голова у Хана закружилась, и на миг ему показалось, что он прямо сейчас упадет туда, вниз, упадет и так и останется там, став одной из этих песчинок. Но он все равно упрямо вглядывался в бесконечную бездонную толщу закручивающихся водоворотов энергий, пока не убедился в точности: черных фигур на дне Источника больше не было, как не было там и перетекающих теней с изогнутыми в муке ртами. Гладь Источника казалась спокойной и тихой, и ничто больше не нарушало ее поверхности.

Очень медленно отодвинувшись от края пропасти, Хан улегся на спину и растянулся во весь рост, глядя на то, как играют на стенах и потолке пещеры отсветы энергии. Он не мог даже сказать, что он чувствовал теперь, он совершенно точно не понимал, что только что произошло, да и не уверен был, что хотел понимать. Он знал лишь одно: Ульх и Дитр погибли, и никакая сила уже не могла вернуть их назад.

Хан не знал, сколько времени он лежал вот так, чувствуя спиной прохладный камень пандуса, ведущего в сердце Черного Источника. В какой-то момент он просто ощутил, что теперь уже может встать, а потому медленно и осторожно поднялся сначала на четвереньки, затем, придерживаясь ладонью за шершавую стену, и на ноги.

Обратный путь был гораздо дольше, чем путь вниз. Хан шел медленно, стараясь ставить ноги как можно осторожнее, потому что сейчас они казались ему совсем чужими и ватными, тяжелыми и непослушными. В голове его не было ни одной мысли, и ни одного звука не было вокруг него: все поглощали тяжелые переливы энергий в самом сердце Черного Источника.

Пошатываясь, он, наконец, вошел в короткий коридор, ведущий наружу, прочь от Источника, медленно прошел сквозь черную расщелину и резко выдохнул, когда ледяные прикосновения ветра моментально выстудили кожу. По глазам ударило светом, он ослеп и зашатался, закрывая рукой лицо. И только через несколько секунд, когда глаза немного попривыкли, смог приоткрыть их, самую чуточку.

Небо над горами очистилось, и яркое солнце светило в нем. Это было так непривычно, так странно, что Хан задохнулся, пошатнулся и уцепился рукой за скальный выступ, чтобы удержаться на ногах. Он так давно не видел солнца, казалось, долгие годы.

Солнце горело на самом верху, в зените, прямо над его головой, рассыпая во все стороны острые зимние лучи. Под его прикосновениями мир преобразился. Черные клыки гор, которые он видел до этого, едва-едва прикрытые снегом, теперь были совершенно иными. Порода, что образовывала их, на солнечном свету казалась голубоватой и дымчатой, а редкие снежные наносы – россыпями алмазов, нестерпимо сверкающих, украшающих горы праздничным убором. В глубоких седловинах внизу лежал туман или что-то вроде того: тонкая белесая дымка, которую взметали вверх ветра, а солнце пронзало насквозь, и от этого она тоже искрилась, переливаясь всеми цветами радуги. И небо, огромная, бескрайняя голубая ширь раскинулась надо всем этим, залитая солнечными лучами ширь, без конца и края.

Хан ощутил, что смеется, а глазам стало очень мокро. Он утер лицо ладонью, а рядом вдруг раздался негромкий голос, заставивший его вздрогнуть всем телом.

– Создатель хранит в Своих ладонях мир, Ведущий.

Хан резко обернулся на голос, слезящимися от невыносимого света глазами глядя на две фигуры в темных капюшонах, что стояли на узеньком плато перед самым входом в каверну Черного Источника. Он уже видел этих двоих и знал, кто они. Рольх’Кан одним движением сбросил с головы капюшон и взглянул на него синими глазами вельда.

– Ты вернулся один. Где Черноглазый Дитр?

– Он погиб, – это сорвалось с губ очень легко, однако Хан не чувствовал за душой никакой боли. Дитр знал, что не вернется, Хан прочел это в его глазах в тот миг, когда Черноглазый предложил ему идти следом за ним в Бездну Мхаир. Дитр принял свою судьбу ровно так, как должен был принять ее небесный змей, которыми так восхищались корты. И Хан уважал его решение и память о нем. – Он убил Черноглазого Ульха и погиб.

– А что с Источником? – в голосе Истель’Кан звучало нетерпение, и Хан не мог ее в этом винить. – Раз небо очистилось, вы добились успеха, я полагаю?

– Я не уверен, – тихо проговорил Хан. Он не думал, но что-то внутри него знало, и он лишь озвучивал это знание. Золотая пульсация той огромной сферы, внутри которой он видел застывшую фигурку среброволосой ведьмы анай, до сих пор не покинула его, а потому говорить было странно. Словно кто-то шептал ему в ухо слова, и Хан узнавал и понимал их лишь тогда, когда произносил. – Черноглазый Ульх завершил свой рисунок, и та тьма, что спала в Источнике, вырвалась наружу. Однако сам Ульх погиб, его пронзил молнией Дитр, и мне кажется, что это было правильно… – В голове слегка помутилось, и Хан вновь пошатнулся, хватаясь рукой за скальный выступ. Слова словно сами полились из него. – Мне кажется, Ульх хотел прыгнуть вниз. Да, думаю, если бы он это сделал, все было бы гораздо хуже. Однако, он почему-то остановился на самом краю пандуса и позволил Дитру убить себя. Я не знаю, что там произошло, но мне кажется, что это предотвратило что-то страшное.

– Это твои мысли или что-то в тебе так подсказывает? – прищурилась Дочь Ночи, делая шаг к Хану и дотрагиваясь прохладной маленькой ладошкой до его лба. Для этого ей пришлось привстать на цыпочки: Хан был почти что на голову выше нее.

Вопрос был задан таким тоном, словно ответа не требовал, да Хан и сам не знал, какой на него ответ. В голове было так тихо и спокойно, как в пронизанных солнечными лучами долинах далеко внизу, как в глубоком голубом небе над головой. И когда теплые потоки энергии Источников от рук Анкана проникли в его голову, осматривая его, ощупывая и выясняя его состояние, Хан не противился. Он привык доверять своим союзникам: так учила его мать.

Память внезапно унесла его вдаль, на много-много лет назад, туда, к теплой печи и запаху стали, запаху масла, кож и дерева в мастерской его матери, к ее теплым рукам, которые заворачивали его в шерстяной плед, к ее странным протяжным песням, под которые так сладко было засыпать. И к ее задумчивому голосу, который тихонько шептал: «В мире очень много зла, мой мальчик. Оно завернуто в обертку из добра, благих намерений и всеобщего блага, оно сокрыто за толстым слоем лжи, состоящей из лучших устремлений людей, которые на самом деле – не более, чем пережитки их собственного эгоизма и самолюбования. Ведь помогая другим, решая за других, как им жить, они лишь тешат свое самолюбие. Однако в этом мире зла есть и добро. Его так сложно разглядеть, так сложно найти, словно один единственный золотой камешек в толстом слое ила на речном дне. Но он есть там, в этом иле, он ждет лишь того, чтобы ты протянул руку и взял его. И когда ты разожмешь ладонь, вся грязь вместе с водой соскользнет прочь, и из-под нее сверкнет то, что ты так долго искал. Поэтому не бойся доверять своим друзьям, не бойся любить своих любимых, не бойся идти вперед по своей дороге и протягивать руку помощи тем, кто шарахается от нее. Ведь они тоже боятся тебя и твоей помощи, боятся, что ты на самом деле не любишь их, что ты врешь им. В мире слишком много зла и вранья, мой мальчик, и это значит, что мир прекрасен, потому что он дает тебе шанс принести немного добра и правды во всю эту темноту. Совсем немного, однако, этого будет достаточно в тот миг, когда все свершится».