Текст книги "Затерянные в солнце (СИ)"

Автор книги: ВолкСафо

сообщить о нарушении

Текущая страница: 76 (всего у книги 81 страниц)

Зеленый глаз Ингвара жадно впился в лицо Тьярда, лоб его вновь иссякли морщины, когда тень воспоминания проскользнула в его взгляде.

– Что ты сделал, Тьярд? – голос Ингвара звучал гулко и хрипло, и человеческую речь в нем распознать было очень сложно. Оно и немудрено: сколько дней он был без сознания.

– Я вылечил твою дикость, отец, – улыбнулся ему Тьярд, чувствуя бесконечную нежность и тепло. – Теперь ты свободен.

Несколько секунд еще Ингвар молча смотрел на него, словно пытаясь понять смысл его слов, а в следующее мгновение медленно открыл и второй глаз, и Тьярд увидел в глубокой зелени его радужки свое отражение.

====== Глава 57. Битва за Роур. Акт третий ======

Роща Великой Мани

Ледяной ветер усилился, волоча с собой полные пригоршни колючих морозных снежинок. Метель с каждой минутой становилась все сильнее, и теперь Торн приходилось щурить глаза для того, чтобы разглядеть хоть что-нибудь. Долина внизу под ней вообще скрылась из глаз за белесым дрожащим маревом снега, и прямо ей под ноги на открытое всем ветрам плато возле Источника Рождения с каждой минутой наметало все больше и больше снега, и он закрывал ровной белой шапкой изрытые ее лапами, сапогами дермаков и Псарей борозды.

Торн чуяла в воздухе острый запах битвы. Тысячи ее собратьев скользили сейчас внизу бесплотными тенями, безжалостно набрасываясь на захватчиков, сбивая их с ног ударами тяжеленных лап и раздирая на части. И Торн чувствовала внутри какое-то странное ощущение… общности. Вот это уж точно было впервые в ее жизни. Она всегда была окружена сотнями и тысячами анай, однако никогда, ни разу в жизни не чувствовала себя частью всего этого. А теперь все было иначе.

Вой, полный ярости и лютой злобы, вой тысяч глоток сальвагов то и дело разрывал на части воздух, и в их голосах Торн слышала песню войны и силы. Все они сейчас были одним единым организмом, который двигался вперед, подчиняясь железной воле вожака Сейтара, и Торн донельзя хотелось тоже вот так же вскинуть голову и взвыть, бросая вызов зимней стуже, ветрам и врагам, что вторглись в ее дом. Однако, она не могла этого делать, не имела права выдавать свое местонахождение. Это было слишком рискованно и могло навредить Найрин.

Торн осторожно подошла к самому краю плато, за которым начиналась длинная обрывистая лестница, вырубленная в скале. Сквозь метель видно было плохо, но она все-таки различила силуэты нескольких черных теней, которые медленно и упорно карабкались по обледенелым ступеням вверх. Судя по всему, упавших вниз Псарей все-таки заметили. А может, остальные Псари решили усилить охрану стратегически важного пункта в связи с атакой сальвагов.

В любом случае, таран она так вниз и не спихнула, пододвинув его к самому краю плато и оставив лежать так. Если эти твари попробуют вскарабкаться сюда, если они все-таки не сорвутся в пропасть, скользя по сплошному льду, в который превратилась лестница, то она всегда сможет скинуть им на головы это бревно, и задержать их еще на несколько драгоценных секунд. Вот только ей бы очень хотелось знать, сколько еще таких секунд ей нужно.

Торн обернулась назад, туда, где за темной аркой прохода была сейчас Найрин. Оттуда не доносилось ни звука, Торн не чувствовала внутри себя ничего странного или необычного, словно вовсе ничего с Источником и не происходило. Только вот ощущения, которые доходили до нее от Найрин через связь между ними, менялись так быстро, что там, должно быть, разыгралось настоящее сражение. Нимфа была сосредоточена, как клинок, она уперлась, и Торн это почти физически ощущала, хоть их и разделяла толща камня. Порой в этом стремлении просверкивало удивление, такое глубокое, что в нем можно было утонуть, порой – благоговение и смирение, будто Найрин находилась в присутствии Богини, но основным мотивом оставалось жесткое и прямое стремление. Найрин работала, и Торн, по правде говоря, не слишком-то хотела знать, что она там делает. Ее задачей было отстоять плато, все остальное могло подождать.

Она уже начала отворачиваться, как вдруг какая-то тень мазнула по самому краешку зрения. Торн инстинктивно бросилась вбок, и лапы заскользили по льду на самом краю плато, а в то место, где она только что стояла, вонзился черный кнут, с шипением прожигая снег, словно он был раскаленным.

Она вновь прыгнула, чтобы занять позицию как можно дальше от края плато. Если она ухнет вниз, то карабкаться вверх уже будет очень сложно, а в теле анай она привлечет лишь ненужное внимание. Когти со скрипом вонзились в лед, и Торн резко развернулась, так, чтобы расщелина с Найрин осталась за ее спиной, и враг не мог бы подобраться к ней.

Напротив нее стоял Псарь, и ветер колыхал край его черного изодранного плаща. Голова его была закрыта капюшоном, но Торн чувствовала на себе полный ненависти, горячий безглазый взгляд. Псарь вновь поднял кнут, и она зарычала, вздыбив шерсть на затылке. Он стоял слишком неудобно: если она прыгнет на него, они, скорее всего, оба покатятся вниз с плато.

Уперевшись лапами в лед, Торн принялась пятиться назад, продолжая угрожающе рычать и скалить зубы. Псарь проворчал что-то сквозь стиснутые зубы и уверенно пошел к ней, поднимая кнут. Видимо, он думал, что перед ним обычный сальваг из тех, что сейчас атаковали долину.

Торн припала брюхом к земле, прижимая уши и скаля зубы. Псарь выругался вновь, вскинул руку с кнутом, и горячая ослепляющая вспышка обрушилась на ее спину. Торн зарычала в ответ, содрогнувшись от боли всем телом, когда концы кнута обжигающими змеями прошлись по спине. Он был еще слишком далеко, она не могла ударить. К тому же, нужно было заставить его верить в то, что перед ним – обычный сальваг. Если Псарь поймет, что тут что-то посерьезнее, то подаст сигнал своим собратьям, и тогда уже Торн придется совсем туго.

Черный кнут в руке Псаря взвился вновь, а узкие губы презрительно искривились.

– Шрамазд бхарадат, – гадливо проворчал он, и рука его хлестнула вперед.

Только Торн уже ударила. Сильные лапы распрямились, кидая ее вперед. Всего один рывок, и голова Псаря лопнула, словно тухлая дыня, прямо в ее пасти. Торн дернула шеей, и обезглавленное тело отлетело прочь, конвульсивно содрогаясь. Даже упав в сугроб, Псарь не перестал биться, продолжая неуклюже разбрасывать руками и ногами снег вокруг себя. Ну и живучие они, с омерзением подумала Торн, выплевывая изо рта горечь гноя, что тек в жилах Псаря вместо крови.

Вкус во рту был премерзкий, потому, чтобы избавиться от него, она наклонилась над ближайшим сугробом и хорошенько пожевала ледяного снега, промывая пасть. Потом еще раз глянула на обезображенный труп врага и вернулась на свое место у края плато.

За время ее отсутствия дермаки успели преодолеть еще несколько десятков метров ступеней, и теперь уже были вполне различимы даже сквозь густую метель. Их было всего-то семеро, и ползли они вверх крайне неохотно, подбадривая друг друга пронзительными криками.

Торн осторожно прилегла за бревном, спрятав уши, чтобы ее не было видно снизу. Спину жгло в тех местах, где ее коснулись концы хлыста Псаря, но прикосновение ледяного ветра делало свое дело, как и ее сальважья кровь, и с каждой минутой боль становилась все менее острой. Метель бушевала над ее головой, постепенно заметая ее целиком, и мех посеребрел, став почти того же цвета, что и у горных сальвагов.

Их оказалось так много, гораздо больше, чем она даже могла бы мечтать. Впрочем, в последние годы это уже не так волновало Торн. В ее далеком детстве, когда ей казалось, что она одна такая на всем белом свете, когда она готова была что угодно отдать, лишь бы знать, что есть и другие сальваги, – тогда да, такая информация стала бы для нее спасением и помогла бы гораздо легче принять себя и пережить все то, что она пережила. А может, и нет. Торн вдруг усмехнулась, вывалив из пасти язык и подставляя его под прикосновения ледяных снежинок, чуть покалывающих кожу. Если бы не было всей этой борьбы, этого долгого ухабистого пути, всей этой боли, она бы никогда не смогла понять, что любит Найрин, не смогла бы довериться ей, не смогла бы по-настоящему понять и простить свою ману… Все сложилось бы совсем иначе, и Торн не была уверена, что ей бы хотелось такого развития событий. В конце концов, на все Воля Твоя, Огненная, и лишь Ты знаешь, что лучше для меня. А потому я слушаю Твою волю и подчиняюсь ей.

Грязное, покрытое разводами пепла и сажи лицо с слишком звериной пастью и маленькими зелеными глазками, возникло прямо над древесным стволом, за которым лежала Торн. Дермак щурился от бившего в лицо снега и силился оглядеться по сторонам, но ураганные порывы ветра мешали ему это сделать. Несколько секунд он еще, рыча что-то нечленораздельное, оглядывался и моргал, а затем взгляд его упал на Торн.

Она не ждала и ударила сразу, выпрыгнув с места и толкая его головой в лицо. Толстый слой шерсти на лбу принял на себя удар и смягчил его, чего нельзя было сказать о дермаке. Глаза его закатились, и тварь медленно обвалилась назад, прямо на своих товарищей. Торн поднялась на ноги и перегнулась через бревно. Бесчувственное тело дермака летело в бездну, а его соратники лишь прижались к скале, гортанно что-то крича и крутя головами. Как только они увидели Торн, визг их стал нестерпимым.

Уперевшись лапами в лед, она нагнула голову и налегла на бревно. Ноги разъезжались, толкать его было тяжело. К тому же, на морозе мелкий ледок намерз на его нижней части, и бревно село крепче, чем раньше. Однако, она справилась. Несколько сильных рывков, и бревно сдвинулось с места, медленно покатилось вперед и рухнуло вниз. Торн выпрямилась, тяжело дыша и глядя туда же. Дермаки не успели даже ничего сделать, лишь утробно взвыли, а в следующий миг бревно уже снесло их с обледенелого склона, и все они исчезли в белом мареве метели внизу.

Она довольно фыркнула в усы и отошла прочь от края плато. Дермаки упали, значит, еще какое-то время никто сюда не полезет.

Тьма сгустилась по краю плато, и из нее вышли два Псаря. Торн замерла, глядя на них, одним длинным прыжком отпрыгнула в сторону пролома в стене. Псари несколько секунд оглядывали ее, переглянулись и, не сговариваясь, медленно двинулись ей навстречу, заходя с двух сторон.

Торн прижалась спиной к самой скале, грозно рыча на нападавших. Видимо, дермаков послали не просто так, и кто-то следил за их передвижениями. Только вот для нее это ничего не меняло. На этот раз Псарей было двое. Справиться с двумя было уже сложнее, но иного выхода-то у нее не было.

Прижавшись брюхом к скале, Торн сжалась в пружину, внимательно следя за ними глазами, чтобы предугадать удар. Один из Псарей занес кнут, и она сразу же дернулась в другую сторону, к тому, что прятал под полами плаща кинжал. Только тот исчез, моментально растворился в воздухе, и Торн пролетела прямо сквозь чернильное пятно его следа, едва не вылетев за края плато. В последний момент вцепившись когтями в лед, она смогла удержаться на кромке, и сразу же прыгнула в другую сторону, краем глаза успев заметить Псаря, который выпал прямо из воздуха и ударил кинжалом в то место, где она только что была.

Дело худо. Торн рванулась в сторону, когда Псарь выскочил прямо за ее спиной, а потом прыгнула еще раз, когда он возник прямо перед ней, метя кинжалом ей в глаза. Они поняли, что я не простой сальваг, и дерутся в полную силу. Это означало только одно: ей нужно просто драться лучше них. Как и всегда. Есть только один человек, которого я так и не смогла победить. И я хочу, чтобы моя царица осталась единственной, с кем я так и не смогла справиться.

Торн резко изменила направление своего движения, с места выпрыгнула высоко вверх, почти вертикально. Волчье тело было не таким гибким, как тело анай, однако оно помнило. Псарь, что появился из ниоткуда прямо в том месте, где она только что была, застыл на миг, оглядываясь, и Торн рухнула ему на голову всем своим весом, давя его под собой. Раздался громкий хруст, и позвоночник Псаря переломился под ней. Однако лапы запутались, и отпрыгнуть еще раз достаточно быстро она не смогла.

Ледяная сталь раскаленной иглой прошила бок под правой передней лапой. Торн взвыла от неожиданности и дернулась в сторону, перекатываясь через себя по земле. Ворох алых капель брызнул на снег, а прямо перед ней сразу же возник Псарь, и кнут стегнул по морде, ослепив ее болью. Торн клацнула в ответ челюстями, все-таки умудрившись ухватить его за ногу в тот миг, когда Псарь прыгал в размытое пятно в воздухе, чтобы мгновенно переместиться в другую точку.

Челюсти с хрустом сомкнулись, послышался звук разрываемой ткани и сухой треск кости, а за ним приглушенный вскрик. Торн резко развернулась, оглядываясь по сторонам: Псаря больше нигде не было. Лишь метель завывала, бросая во все стороны полные пригоршни снега.

Она обождала несколько секунд, прижавшись к снежному насту и оглядываясь по сторонам, однако враг так и не появился. А это означало, что дело плохо, и времени у нее совсем немного. Скорее всего, Псарь ушел за подмогой, и в следующий раз их будет уже не двое, а гораздо больше. Игры кончились.

Теплая струйка крови стекала по передней лапе Торн на белоснежный наст, и с этим тоже нужно было что-то делать. Роксана, пусть у меня будет еще несколько секунд, молю Тебя!

Торн высоко выпрыгнула и ударилась об землю, а потом сразу же закричала, когда ледяной снег со всех сторон обхватил тело. В шкуре зверя холод был каким-то чужим, отдаленным, толстый мех и жировая прослойка прекрасно защищали ее от крючковатых когтей мороза. Теперь же голую кожу моментально обожгло, холод вырвал из ее глотки крик, однако и рана зажила. Подорвавшись с земли, Торн вскочила на ноги и вновь выпрыгнула.

Она вновь поднялась зверем, отряхивая шкуру от снежинок и чувствуя долгожданное тепло. И сразу же попятилась, занимая свое место у прохода в сторону Источника Рождения. Сил теперь было чуть меньше: переход всегда отнимал много энергии, но она заставила лапы не дрожать, а плечи – развернуться. Она будет стоять здесь столько, сколько нужно, и еще дольше, пока Найрин не доделает все, что она должна сделать с Источником. Она никого не пропустит туда, к своей девочке, чего бы ей это не стоило.

Взгляд метнулся вправо. Там, возле самой расщелины в скале, лежал ее меч в ножнах. Если будет нужно, она примет форму анай и станет сражаться в этом теле. В конце концов, форма сальвага была очень хороша и сильна, но недостаточно гибка для того, чтобы драться с Псарями. Зато у нее был выбор, у нее всегда был выбор.

Во славу имени Твоего, Огненная! Я не посрамлю Тебя! Широко расставив лапы, Торн прижалась брюхом к снегу и принялась ждать. И они пришли.

Пять черных теней медленно закрутились над белоснежным плато, и когда из них начали выступать фигуры Псарей, Торн оскалила зубы и зарычала. Сколько бы вас ни было! Десять, двадцать, да хоть все! Я не пропущу вас к ней!

Роща Великой Мани

Метель разгулялась ни на шутку, добавившись к туману и обеспечив настолько плохую видимость, насколько это вообще было возможно. Теперь Леде приходилось буквально прижиматься к обгорелым остовам деревьев и почти что ползти брюхом по толстому слою пепла, передвигаясь очень медленно, чтобы проклятущие твари не увидели ее и не набросились гурьбой.

Сражение за долину длилось уже достаточно долго для того, чтобы дермаки окончательно прекратили паниковать и метаться по долине, а Псари сумели организовать оборону. Теперь темные ходили небольшими отрядами по паре десятков тварей, издавая при этом совсем немного шума, и заметить их издали Леде удавалось лишь в самый последний момент. Естественно, что в одиночку справиться с отрядом в два десятка и более дермаков она не могла, а потому в последний час от нее ничего не зависело. И это раздражало ее больше всего.

Сейчас от нее здесь не было ровно никакого толку, скорее наоборот. Фактически, теперь она подвергала свою жизнь очень большой опасности, не совсем понимая, за что. Если бы можно было прибиться к сальвагам и охотиться вместе с ними… Только вот волки предпочитали охотиться поодиночке, потому что двигались они при этом гораздо незаметнее и тише. В связи с этим и у Леды не было возможности примкнуть к кому-нибудь, чтобы и ее действия тоже были хоть сколько-нибудь результативными. И теперь она лишь угрюмо пробиралась между обгорелых остовов деревьев, стараясь сохранить собственную жизнь.

Рана в плече затянулась и больше не кровоточила, как и остальные царапины и синяки, полученные ею от дермаков. Поначалу Леда еще изумлялась этому, а потом поняла, что все дело в волчьей крови, которая теперь текла в ее жилах. Ая упоминала, что эта кровь сделает ее сильнее и выносливее, но Леда не думала, что эти изменения будут столь кардинальными. Впрочем, тем лучше для нее.

Она внимательно огляделась из-за дерева, за которым только что укрылась от переливающихся серых валов тумана, дыма и метели. Не заметив вокруг никакого движения, Леда осторожно сделала шаг вперед, и сразу же вздрогнула, когда высокий, разрывающий уши звук насквозь пронзил ее голову. Звук этот все не стихал и не стихал, похожий на визг тысяч искривленных в ужасе глоток, парализующий и лишающий возможности двигаться. Он поднимался, становясь выше, и внутри этой гулкой вибрации звучал настойчивый призыв, которого Леда не понимала. В тот миг, когда ее барабанные перепонки должны были лопнуть от напряжения, звук, наконец, прервался, и она разогнулась, с трудом отнимая ладони от ушей. И сразу же спряталась за дерево.

Мимо нее сквозь темноту побежали дермаки. Сначала один за другим прошли два отряда общей численностью около пятидесяти голов, потом, буквально через две минуты, еще отряд, за ним еще и еще. Леде оставалось лишь вжиматься всем телом в горелый ствол и придерживать дыхание, стараясь не выдать себя ни единым движением, потому что дермаки бежали буквально в нескольких десятках метров от нее, и раз она могла их видеть, значит и они могли углядеть ее силуэт. Впрочем, им до нее никакого дела не было. Все они спешили в одну сторону, повинуясь пронзительной ноте рога, все они бежали сквозь туманные валы, глядя только вперед, только вот Леда из-за низкой видимости никак не могла определить направление их движения.

В груди что-то болезненно заскреблось. Она ведь на самом деле прекрасно знала, куда они все бегут, и ей не нужно было подтверждение. Однако, что-то внутри все еще не желало верить, а потому Леда, скрепя сердце, позвала Сейтара.

Мысленный контакт установился сразу же: дрожащее марево, серебристое и холодное, словно окружающие их горы, спокойный интерес и навостренные уши.

«Что ты хотела, маленькая сестра?»

«Только что Псарь протрубил перестроение. Куда уходят дермаки?» Леде было еще очень сложно формулировать свои вопросы в такой форме, но на этот раз она справилась достаточно быстро и сносно, чтобы Сейтар понял ее однозначно. В ответ пришла картинка, которая ей совершенно не понравилась.

На немыслимой высоте, на плато возле самого водопада, прижавшись к скале, отчаянно сражалась Торн. Она была уже в теле анай, обнаженная и окровавленная, однако сальважья сила сквозила в каждом движении ее рук, в каждой проступившей под кожей мышце, в каждом рыке, срывавшемся с изменившегося рта, из которого поблескивали длинные клыки. Меч сверкал в ее руках серебристой вспышкой так быстро, что Леда не могла уследить за его движениями. Со всех сторон Торн обступали Псари; их там было, кажется, трое. Холодный пот побежал по позвоночнику Леды, когда Торн с рычанием перехватила на руку обжигающий прикосновениями хлыст, не обращая внимания на плавящуюся под его жгутами кожу, притянула к себе Псаря и, сверкнув оскаленными клыками, перегрызла ему глотку.

Видение кончилось, и Леда помотала головой, приходя в себя. На Торн здорово насели, и с этим нужно было что-то делать.

«Сейтар, вы сможете отправить туда сальвагов? Чтобы они хоть как-то ей помогли?»

«Сверху подойти мы не сможем, слишком круто. Снизу же Псари собрали свои войска, туда бегут дермаки. Мы будем жать их там».

Следом за этим от Сейтара пришло ощущение сосредоточенности и стремления, словно извинение, что он больше не может поддерживать диалог. А потом он исчез из разума Леды, и та услышала его отдаленный хриплый вой, отзывающийся на прозвучавший до этого рог Псаря. Теперь она уже могла отделить голос Сейтара ото всех остальных и прочитать в его зове призыв. И знала, что сейчас он зовет всех сальвагов к лестнице и водопаду, чтобы сражаться с дермаками и Псарями там. Однако самой Леде было в другую сторону.

Перед глазами промелькнули воспоминания о том, как погибла Амала, о том, как они сражались плечом к плечу с Магарой против Псарей, о том, насколько тяжело биться с ними. Леда решительно отогнала все это прочь. Это не имело значения. Значение имело лишь одно: Торн там наверху стояла насмерть, и ей нужна была помощь, а здесь, внизу, Леде делать было абсолютно нечего. Сжав зубы, она открыла крылья и ударила ими по воздуху, взметая тучи пепла и дыма.

Источник Рождения

Найрин плела, и нити энергии под ее пальцами казались ей живыми. Она чувствовала их, жила ими изнути самой себя. Она плела живое полотно мира, и это больше не казалось ей чем-то удивительным, странным, необычным. Она просто была этим полотном.

Пески времени несли золотые песчинки, и Найрин, раскинув руки, плыла в их потоке, и те просачивались сквозь ее пальцы, ее волосы, сквозь каждую пору ее тела. Крохотные маленькие солнышки, бесчисленные вселенные, что казались песчинками, песчинки, что включали в себя целые вселенные, текли сквозь нее, без конца, а может, она текла сквозь них.

Ее пальцы наугад вытягивали нить, и та, касаясь кожи, посылала внутрь Найрин ответ. Голубые нити воды становились морями, чьи невероятные глубины давали дом молчаливым рыбам и крохотным пузырькам воды, что поднимались вверх от самой черной глубины, к поверхности, поднимались к солнцу, к пронизанной лучезарными золотыми лучами голубавото-зеленой толще, что сама казалась расплавленным светом, дрожащим маревом, а потом поднимались под уверенными и веселыми пальцами ветра, взметались все выше и выше, превращаясь в гигантские валы, которые на бесконечном просторе стремились к самому горизонту, где море сливалось с небом, и Найрин была белой пеной на их гребнях. Под раскаленными пальцами солнца капельки воды выпаривались и в толще теплого, мокрого, прозрачного воздуха поднимались по воле все тех же ветров к самому небу. Там было холодно, и капельки сжимались, становясь крохотными резервуарами, каждый из которых хранил в себе целый мир. Эти резервуары сбивались в стайки, соединялись друг с другом, образуя темные тучи, и ветер гнал и гнал громады облаков туда, где длинные песчаные отмели вгрызались в бесконечную ширь океана, и волны облизывали песок, шипя и волоча за собой мелкую пыль ракушек, камешков, крохотные частички остовов молчаливых рыб. Облака стремились дальше, над золотистой россыпью песков, над зелеными купами деревьев, выше и выше, царапаясь об острые верхушки гор, проползая над квадратами засаженных полей, над зелеными морями трав и горячим дыханием пустынь, все дальше и дальше, и следом за ними менялось время. А потом наступало что-то: немыслимый миг напряжения, когда ветра становились растревоженными и нетерпеливыми, и их кусачие тумаки начинали сгущать тучи, бросать их из стороны в сторону, тревожить. И с каждой секундой им становилось все невыносимее, все тяжелее. Они не могли больше подниматься к небесам, не могли ползти к горам, они сталкивались и сражались друг с другом, они рычали и смешивались, и в их грохоте рождались ослепительные вспышки и шум, сотрясающий их глухое нутро. Когда напряжение становилось нестерпимым, когда все, что удерживало их вместе, рушилось, капли падали. Найрин чувствовала это ощущение полета, немыслимого медленного полета из небесной вышины вниз, и глухой удар о сухую землю. Она чуяла, как крохотные брызги, мельчайшие осколки каждой капельки просачивается сквозь неуступчивую, темную, твердую землю, как они пропитывают ее, смешиваются с ней, обнимают ее. Как со всех сторон они окружают крохотное семечко, уснувшее в ее толще, укрывшееся в чаше ее заботливых бережных ладоней до весны. И как это семечко вдруг решает, тугое, тупое семечко, в котором разума не больше, чем в камне или ветре, как это семечко вдруг совершенно твердо решает, что пришло его время. И оно начинает впитывать эту воду, и эту землю, оно стремится вверх, что-то происходит в нем, все быстрее и быстрее бегут по его жилам соки, все сильнее один единственный приказ, который нельзя нарушить, которому нельзя противостоять. И семечко проклевывается, а крохотный золотой листок, преодолевая немыслимое сопротивление, тянется к солнцу. Он задыхается в толще земли, он не может терпеть ее тяжелую упругую грудь, ему недостаточно больше того, что она может ему дать. Ему нужно солнце, огненное солнце мира, живительное тепло, которое подарит ему жизнь, настоящую истинную жизнь, а не тупое прозябание в инертной и твердой почве, в которой все происходит так медленно и никогда не меняется. И вместе с первым крохотным зеленым ростком, прорывающим, наконец, твердую грудь земли, Найрин раскидывала свои руки к солнцу, и это было немыслимо.

Все было одно, и теперь она чувствовала это. Все, все до самой последней мельчайшей песчинки, до самого крохотного существа, все галактики и вселенные, все червяки и листья, все это было – Одно, громадное, пульсирующее, живущее в одном могучем ритме, что нес и нес пески времени сквозь что-то, что даже не было пространством. И в этом во всем маленькая Найрин казалась себе едва ли не самой крохотной песчинкой из всех, и одновременно – она была всем. Не было больше границ для ее тела, для ее души, для ее воли, как не было ни того, ни другого, ни третьего. Был лишь Ритм, и она была этим Ритмом.

Нити энергии танцевали под пальцами, и рисунок ткался сам. Вот уже золотой ключ в его центре засиял, будто только что рожденное солнце, разбрасывая во все стороны пучки энергии и материи. Найрин улыбалась ему в ответ, она оплетала его все туже и туже, гигантской кисточкой рисовала она на золотой поверхности Источника, и подчиняясь ее движениям, смешивались цвета, сливались, менялись. Все менялось.

Найрин заглянула в самое сердце Источника, и увидела там саму себя, сидящую, склоняясь над его водами, и глядящую в него, в котором отражалась она сама и так бесконечно. Вокруг нее вставали огромные горы, под которыми спало древнее царство из тех, что только будет покинуто, древнее царство, где уже тысячелетия не было ни одного человека, но это больше не было странным для Найрин, ведь для нее больше не существовало прошлого, настоящего и будущего. Она стала временем, а время не знало самого себя, лишь стремясь вперед к очередному повороту, очередному рубежу, стремясь только за тем, чтобы встретить самое себя и слиться с ним. И чтобы все повторилось вновь, по совершенно новому кругу, который будет точно таким же, как и всегда, и – другим.

Она видела, как окровавленная Торн, прижимаясь к скале и скаля зубы всего в нескольких метрах от нее, и при этом – в тысячах тысяч солнц, – ожесточенно сражалась, покупая ей миг за мигом, своей жизнью выплачивая кровавую дань, которую все они должны были громадному Колесу. Она видела, что Псарей вокруг нее становилось все больше, что откуда-то из немыслимой дали к ней спешит Леда, но она знала, что Леда не сможет помочь, что она не сможет изменить, знала, что Леда погибнет. И по мановению ресниц Найрин взметнулись горные метели, сорвались с круч белые ревущие потоки, закружили Леду, смяли и бросили ее прочь, с круч в глубокий снег долины, не дав ей добраться до плато, потому что Найрин знала – это не нужно. Она видела золотое стремление Торн, словно копье света, что вырывалось из ее груди наперекор всему, с каждой секундой становясь все сильнее и сильнее. Она видела, что силы у нее заканчиваются так же, как вытекает и кровь из ее ран, она видела Псарей, что уже готовы разорвать ее на куски, но Найрин знала: Торн справится, и времени ей хватит, потому что сейчас для Найрин не было времени. Или было лишь время и ничего кроме него.

Она видела, как над Роурской долиной кипит небо, и огненные вспышки пробивают насквозь тучи, заставляя те сталкиваться друг с другом, как тучи закручиваются над армией дермаков, что изо всех сил стремятся противостоять стихии. Она видела золотые точечки всех-всех, кто сражался на другой стороне, кто бился за свет и правду, словно россыпи светящегося в темной ночной толще воды планктона, который медленно колыхало течением. Она знала, что все они, что каждый из них, сейчас отчаянно, всем своим существом зовет ее, знала, что все они – лишь часть ее огромного тела, впитывающего в себя весь мир, и она была с ними. И тогда, когда их ряды отбросило назад, когда вражеские ведуны обрушили на них свою мощь. И тогда, когда маленькая серебристая фигурка, изо всех сил призывающая ее, шагнула сквозь бездну по ледяному мосту, шагнула навстречу первому сыну, что предал ее тысячи веков назад и все равно был глубоко любим ею. И она дала силы этой фигурке, чтобы противостоять, чтобы биться, чтобы отбросить его. Вот только руки тех, кто мог взять ее силу, были еще слишком слабы, и сын нанес свой последний удар перед тем, как уйти из этих мест. И тогда небо рухнуло на землю.

Она видела и свою обратную сторону, свою собственную силу, что текла по ее собственным венам. Она была Черным Источником, и Ульхом, что прямо сейчас, окутанный алыми нитями своего безумия, запускал в ее вены зло, была она и злом, тем самым злом, что травило ее изнутри, потому что она была всем. Не было ничего кроме нее, и даже зло, даже то, что выворачивало наизнанку ее волю, что искажало ее и путало, даже этим была она. Потому что на то была воля. Потому что перед тем, как победить зло, они должны были узнать, что это такое, перед тем, как завоевать вечность, они должны были знать, что такое миг. Они должны были понять цену каждого вздоха, каждого лучика солнца, каждой крохотной капельки воды, дрожащей на самом краешке тонкой травинки. Они должны были пережить это, чтобы осознать, что они хотят большего.

Нити складывались, связывались, и узор ткался ей самой. Найрин вглядывалась в его суть, и в какой-то миг поняла, что он – лишь капля в море, в котором нет ни одной лишней капли. Узор ничего не решал, кроме десятков тысяч жизней анай, которые в свою очередь ничего не решали в битве гораздо более страшной, что только ждала мир. Найрин чувствовала громадную тень и времена без солнца, и невероятное сопротивление могучих ветров, что ломали и терзали мир, пытаясь заставить его пасть на колени. Она чувствовала рев боевых труб и вечную Войну, и поступь Роксаны, которая должна была вновь затанцевать свой бесконечный танец на волнах времени, и она знала, что Роксана подчиняется ей. Она знала, что так было нужно. Нужно было заставить их задыхаться, удавить, ужать до тех пор, пока они не станут тем самым крохотным семечком, тем маленьким ростком, пока они не потеряют все и не захотят чего-то другого. Узор не решал ничего, но и решал все. Как ступени бесконечной лестницы в небо, каждая из которых была важна.