Текст книги "Затерянные в солнце (СИ)"

Автор книги: ВолкСафо

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 81 страниц)

ПОЗЖЕ. ПОСЛЕ ТОГО, КАК ДЕЛО БУДЕТ СДЕЛАНО. ОТРАВИ ИНГВАРА, УХОДИ ОТСЮДА, И ТОГДА Я ПОЗВОЛЮ ТЕБЕ ПОЧУВСТВОВАТЬ ВСЮ ИХ БОЛЬ.

Низко поклонившись и тихонько бормоча под нос благодарности другу, Ульх подтащил тело Черноглазого поближе к себе прямо по воздуху, потом поднял его над жаровней и запустил внутрь Огонь. Никакого сложного рисунка и не требовалось: лишь обычная стихия и ничего больше. Тело моментально обуглилось изнутри и рассыпалось пеплом, опавшим прямо в жаровню. Жар был таким, что даже от костей и железных деталей одежды Бруго не осталось ничего. Ухмыльнувшись, Ульх собрал горький запах паленого мяса в воздухе, слепил его в ком и вышвырнул сквозь входное отверстие палатки, а потом вышел следом.

Он шел в глубоком снегу мимо полутемных, подсвеченных жаровнями шатров вельдов и ухмылялся себе под нос. Все это он видит в последний раз, и совсем скоро ничего этого больше не будет. Только бесконечный покой и красота.

Какая-то фигура ждала его с узелком на спине у самого крайнего ряда палаток, и Ульх знал, – это Дардан. Ноги сами ускорили ход, а внутри тепло разлилось то самое, незнакомое ему доселе чувство, которое теперь возникало так часто при взгляде на единственного мудрого вельда города Эрнальда. Ульх так долго искал его и уже давно отчаялся найти. И теперь, в день его величайшего триумфа, он будет не один.

Дардан, как и всегда, низко поклонился ему, а потом приглушенно спросил:

– Час пришел, Черноглазый?

– Да, сын мой, – кивнул Ульх, давя в себе желание дотронуться до теплого плеча его ученика.

– Я могу отправиться с вами, мой учитель? – в глазах Дардана горело неистовое пламя надежды.

– Конечно, сын мой, – кивнул ему Ульх. – Вместе со мной ты увидишь рассвет нового мира. Слишком долго уже мы ждали этого.

– Да, учитель, – низко склонил голову Дардан, а потом хрипло добавил: – Благодарю вас за эту возможность!

– Благодари себя за свою мудрость и терпение, – отозвался Ульх, благосклонно кивая ему. – За то, что ты нашел в себе силы увидеть свет там, где есть лишь тьма. А теперь пойдем. У нас не слишком много времени.

Вдвоем они зашагали к посадочной площадке макто, две тени на фоне усыпанного звездами неба.

В шатре Хранителя Памяти Верго было тепло и пахло пылью, книгами, крепким чаем. Бьерн всем носом вдыхал этот запах и улыбался. В Небесной Башне всегда так пахло, да и от самого Хранителя Памяти тоже. Он помнил этот запах с самого детства, когда Кирх приглашал их, совсем еще маленьких, поглядеть на старинное оружие в хранилищах Башни, а потом кормил вареньем и овсяным печеньем. Бьерн и тогда-то понимал, что попал туда не потому, что так уж нравился сыну Хранителя, а только из-за своей дружбы с Тьярдом. Кирха, казалось, вообще ничего на свете не интересовало, кроме маленького царевича, и с его друзьями он общался лишь потому, что Тьярд без них никуда не ходил. Со временем, осторожный и замкнутый Кирх все-таки начал общаться и с Бьерном, но всегда подчеркнуто отстраненно, не давая тому подходить слишком близко к себе и уж точно не открывая перед ним свою душу. Он был похож в такие моменты на перепуганного жеребенка на длинных ногах, что ужасно хочет понюхать сидящую на цветке пчелу, но не решается выходить из-под мамкиного бока. Бьерна всегда это слегка веселило, но вслух он своих мыслей не высказывал: не хотел задеть ранимого и обидчивого сына Хранителя.

Совместное путешествие все же немного сблизило их всех, даже Кирха с Лейвом. Им просто некуда было деваться друг от друга и приходилось хоть как-то общаться в замкнутом пространстве лагерной стоянки, и все их общение постоянно перетекало в перебранки. Бьерну это уже порядком надоело, но поделать он ничего не мог. Благосклонность Кирха из всех друзей Тьярда распространялась лишь на Бьерна, до всех остальных он изредка снисходил, но не более того. Естественно, что такое положение дел не могло не бесить Лейва, любимчика публики, привыкшего всегда быть в центре внимания. Так что скандалы происходили регулярно.

В последнее время, правда, Лейв как-то изменился. Бьерн осторожно приглядывался к нему и все боялся верить в то, что видел. Лейв стал как-то нежнее, мягче, спокойнее. Нет, он не перестал постоянно ко всем цепляться и нести околесицу, но теперь он все больше времени проводил рядом с Бьерном, будто стремясь быть поближе к нему. Поначалу Бьерн списывал это на свою вновь приобретенную дикость и на то, что Лейв винит себя в этом. Вот только что-то подсказывало ему: дело в другом.

Глаза Лейва стали мягкими, как топленый шоколад, что так редко, но все-таки завозили с юга эльфы. Теперь он чаще говорил приглушенно и как-то странно улыбался Бьерну, и от его улыбки волосы на загривке у Бьерна вставали дыбом. В этой улыбке не было обычного хвастовства, не было флирта, не было дурашливости. Нет, в ней была нежность.

Сначала Бьерн уговаривал себя, что ему кажется, что он все это придумал себе, ведь столько лет ждал, когда же наконец Лейв разглядит его среди толпы своих обожателей. Но что-то внутри него сжималось и трепетало каждый раз, как Лейв оказывался рядом, и Бьерн буквально каким-то звериным чутьем понял: Лейв разглядел. Он все чаще стремился случайно коснуться Бьерна, проявлял о нем невиданную заботу, защищал его ото всех, словно лучшие друзья могли ему навредить. И это было связано вовсе не со смертью его макто, и не с дикостью, и не с тяготами похода. Что-то неуловимо изменилось между ними, и Бьерн только и делал, что целыми днями благодарил всех святых, к кому только мог обратиться, за то, что Лейв наконец понял.

Правда вот, что делать дальше, Бьерн не знал. И дело было даже не в том, что он никогда раньше не заводил отношений и не подпускал к себе никого из молодежи, потому что одна мысль о близости с кем-то другим, кроме Лейва, внушала ему отвращение. Дело было в дикости. Приговор висел над Бьерном, словно тяжелый остро отточенный ятаган, грозя упасть в любую минуту и обрубить все с таким трудом выстроенное, такое выстраданное будущее. Простая правда была в том, что Бьерн мог умереть в любой момент. И не только умереть. Обычно, дикие вельды перед смертью теряли разум и жестоко уничтожали всех близких себе людей, всех окружающих себя вельдов без разбору. И от одной мысли, что он мог даже не нарочно, причинить вред Лейву, на лбу у Бьерна выступал холодный пот.

Бьерн прекрасно осознавал свою силу и чувствовал, что дикость только увеличила ее. Он и раньше-то был гораздо крупнее всех своих товарищей, гораздо выносливее их, недаром же в качестве оружия выбрал цеп, а им сражались только очень немногие наездники вельдов. Лейв был слабее его, как и Тьярд, как и большая часть окружающих его наездников, а прибавившаяся к его силе дикость делала Бьерна теперь по-настоящему опасным. Что будет, если лекарство Кирха не поможет? Ведь он не доработал его до конца. Да, оно помогало Бьерну и прогоняло прочь приступы внезапной ослепляющей ярости и боли в руке, но пока так до конца и не излечило его. И могло никогда не излечить. И что если он разделит свою судьбу с Лейвом, понадеявшись на силу микстуры, а через несколько лет все-таки выйдет из-под контроля и убьет собственного мужа? Что тогда?

Он не мог контролировать себя даже сейчас, когда просто находился в окружении друзей, при том, что никто его не дергал, не провоцировал, и все проявляли крайнюю заботу и доброту по отношению к нему. Бьерн не мог смотреть на макто под другими наездниками. Каждый раз, когда он устраивался в седле Ульрика за спиной Лейва, ему приходилось до боли сжимать зубы и впиваться ногтями здоровой руки в ладонь, чтобы не заорать от терзающей грудь боли. На том месте, где когда-то был теплый шарик души его друга-макто, теперь образовалась сосущая холодная пустота, и каждую ночь Бьерну снились золотые глаза, что в последний раз в невероятной мольбе и муке смотрели на него, прося защитить. А он не смог ничего сделать, он лишь убил собственного друга, купив этим свою жизнь.

Бьерн знал о том, что наступит день, и эта боль померкнет, перестав быть такой острой. Он слышал от других наездников, что пережить боль связанного с собой макто можно, что со временем она утихнет, оставшись лишь тоскливым воспоминанием о присутствии чужой жизни внутри тебя. Вот только у Бьерна не было этого времени. Дикость поджидала каждой его ошибки, каждого мгновения слабости, чтобы запустить свои окровавленные яростные пальцы в его мозг и превратить в безжалостное чудовище, сметающее все на своем пути. Все и всех.

Я не могу любить тебя. Бьерн взглянул на стоящего рядом Лейва. Тот почувствовал его взгляд и улыбнулся Бьерну самой теплой и лучистой из всех своих улыбок, такой специальной, адресованной лишь ему одному. А Бьерн в ответ только опустил глаза. Прости, но я не имею права любить тебя. Потому что я хочу, чтобы ты жил.

– Вот вы и вернулись, дети мои, – голос Верго вырвал Бьерна из размышлений, и он повернулся к поднявшемуся им навстречу из глубокого раскладного кресла, устланного выделанными шкурами овец, Хранителю Памяти. – Иртан не оставил нас.

Бьерн взглянул на Верго и отметил про себя, что тот сильно изменился за последние месяцы. Хранитель выглядел усталым и постаревшим, лицо его осунулось, плечи опустились так, будто на них лежала неимоверная тяжесть. Теперь уже бросалось в глаза, что пика своей зрелости Верго уже достиг, и к нему медленно приближается старость, пока еще бредущая вальяжно, нога за ногу, но уже раздвинувшая губы в хищной улыбке, понимающая, что жертва никуда не уйдет. Больше морщин теперь пересекало лицо Верго, больше серебристых нитей вплелось в длинные когда-то черные, как вороново крыло, волосы. Вот только взгляд остался все таким же юным, горящим и смешливым, будто первый весенний ручей.

И еще что-то новое было в нем. Великое спокойствие, умиротворение и тишина расходились в стороны от Хранителя, словно круги на воде от упавшего на дно камня. Будто он наконец-то сбросил с себя невыносимое напряжение и теперь только дышал всей грудью, жадно глотая свежий воздух. Возможно, так оно и было на самом деле. Теперь Бьерн точно был уверен, что весь этот поход Верго задумал и осуществил их руками, что каждый их шаг был продуман им до мельчайших подробностей. Потому сейчас он низко поклонился Верго, чувствуя глубочайшую благодарность. И дело ведь было не только в том, что Верго спас народ вельдов. Дело было в самом Бьерне. Пусть я и заработал дикость, но напоследок, благодаря тебе, я смогу насладиться тем, чего так давно хотел: небезразличием любимого человека.

Один за другим, все его спутники тоже поклонились Хранителю Памяти, а тот только негромко рассмеялся:

– Встаньте ровно, дети мои. Не вы должны мне кланяться, а я вам, – в дополнение к своим словам он низко склонил перед ними голову, и Бьерн затоптался на месте, чувствуя глубочайшее смущение. Щеки Лейва тоже полыхнули алым. Верго разогнулся и взглянул на них со своей вечной прячущейся под густыми ресницами улыбкой. – То, что вы сделали, позволит спасти наш народ. И это неоценимо.

– Мы сделали лишь то, что ты задумал для нас, отец, – улыбнулся в ответ Кирх, и Верго церемонно кивнул ему, сложив руки в рукава своего светлого свободного одеяния, поверх которого была наброшена телогрейка из овечьих шкур.

– Это не умаляет самого поступка. Ты так не считаешь, сын мой? – Верго внимательно взглянул на него, потом обвел глазами всех их. – Садитесь к огню и разделите со мной трапезу. Думаю, с дороги вы все голодны, как волки.

– Благодарю, Хранитель, это было бы очень кстати! – сразу же отозвался Лейв, бесцеремонно плюхаясь на ковры поближе к теплой печурке в центре комнаты. Кирх поджал губы, глядя на него, а потом тоже опустился рядом.

Бьерн уселся подальше от печурки: с некоторых пор ему было сложно находиться возле источника тепла. Как только дикая рука хоть чуть-чуть согревалась, в ней начинало немилосердно колоть, и слепая ярость поднималась изнутри существа, едва не завладевая всем им. А сейчас ему хотелось хоть немного погреться душой в обществе старых друзей и человека, что был на их стороне. Пожалуй, одного из немногих вельдов, которые будут разделять их взгляды, как только Тьярд официально объявит о том, что заключил мир с анай.

– Я тут слышал кое-что, – проговорил Верго, присаживаясь перед ними и выуживая откуда-то из-под своего кресла слегка запыленные чашки. Бьерн улыбнулся: в Небесной Башне посуда всегда была пыльной, даже если ее только что вымыли, и оттого, что ничего не изменилось даже здесь, ему было хорошо на душе. – Стражники болтали какую-то чепуху про крылья у Сына Неба за плечами. Не расскажите ли вы мне, в чем там дело?

Вельды закивали, и Кирх принялся скупо пересказывать события, произошедшие с ними с момента вылета из Эрнальда. Бьерн рассеяно слушал его, чувствуя, как веки наливаются усталостью. Тепло печурки, такое долгожданное и родное, запах книг и пыли из его детства, приглушенный голос Кирха и тепло бедра Лейва, будто невзначай прижавшегося к его бедру, укачивали его, и Бьерн понял, что задремывает.

Потянулось теплое рассеянное полузабытье, в котором изредка голос Верго, более басовитый и глубокий, разбавлял размеренную речь Кирха, и это тревожило Бьерна, заставляя его шевелиться и приходить в себя. Потом он вновь придремывал, и ему виделась бескрайняя летняя степь. Медленно всходило солнце, и травы дышали его золотыми лучами. Полнилась ими земля, горячая и сухая, пахнущая так сладко, и длинные грациозные газели оставляли на ней маленькие острые отпечатки копыт. А он летел на Греваре над самой землей, выпрямившись в седле и раскинув руки в стороны, и от мощных ударов крыльев макто с земли поднимались тучи пыльцы и лепестков, и он дышал всей грудью, дышал и не мог надышаться.

– Бьерн! – негромкий голос Лейва вплелся в его сны. – Бьерн, очнись!

Сон задрожал, смялся, ускользнул прочь, оставив после себя послевкусие с запахом васильков, сжимающее сердце сладкой тоской. Бьерн с трудом продрал налившиеся свинцом веки. Тело задубело и болело, потому как сидел он в неудобной позе, шея затекла, в дикой руке дергало, словно вся она была одним большим нарывом. Бьерн тихонько вздохнул сквозь зубы. Теперь так было всегда: сны были единственным местом, где он мог отвлечься и забыть обо всем происходящем, вот только времени на них у него больше не было.

Заспанно оглядевшись, Бьерн заморгал. В шатре больше не было никого, кроме них двоих. Печурка малиново светилась, едва-едва, почти целиком прогорев, и плавные мягкие тени скрадывали лицо Лейва, подсвечивая его глаза и делая таким красивым, что внутри у Бьерна что-то болезненно сжалось.

Он вздохнул и сел, протирая рукой глаза и отгоняя прочь поднявшуюся внутри нежность.

– Где все? – глухо спросил Бьерн. – Который час?

– Они ушли только что, – отозвался Лейв, глядя на него как-то странно, не отрываясь. – Трубили со стороны посадочной площадки макто. Кажется, там что-то случилось.

– Наверное, Тьярд, – голос со сна был хриплым, и Бьерн потянулся к чашке с чаем, чтобы немного промочить горло. Чай в чашке давно остыл, он сделал большой глоток, потом добавил: – Тогда пошли. Ему может быть нужна наша помощь.

– Тьярд справится и без нас, – категорично покачал головой Лейв. – Мы сделали для него все, что только могли. Так что не спеши.

Сердце в груди вдруг часто-часто забилось, и Бьерн опустил глаза, не глядя на Лейва. Тот смотрел слишком пристально и решительно, и Бьерн знал этот взгляд. Лейв собирался сделать очередную глупость, и ничто на свете его бы сейчас не остановило. Пожалуйста, не надо, Лейв. Не мучай меня, пожалуйста.

– Бьерн, – ладонь Лейва, теплая и шершавая, нежно и осторожно накрыла ладонь Бьерна, и тот отдернул руку, словно обжегся, а потом вскочил на ноги.

– Нужно идти к Тьярду, – глухо бросил он, отворачиваясь от Лейва и стараясь хоть как-то успокоить бешено колотящееся в груди сердце. Пожалуйста, оставь меня! У меня нет сейчас сил на то, чтобы бороться еще и с этим!

– Подожди, успеется еще, – отозвался Лейв из-за его спины. – Я хочу поговорить с тобой.

– Еще не наговорился за все эти месяцы дороги? – грубо спросил Бьерн, чувствуя, как сердце кровью обливается.

Несколько секунд стояла полная тишина, и Бьерн лопатками чувствовал раненый и обиженный взгляд Лейва. У него всегда был этот трогающий до глубины взгляд: два огромных синих глаза, полных обиды, словно крохотный олененок, подраненный стрелой и не понимающий, за что его так. Я пытаюсь защитить тебя, дурак!

Потом раздался шорох, и Лейв вдруг сильно обнял Бьерна со спины, прижавшись всем телом. Бьерн замер, одеревенев. Тепло тела друга было таким нужным, таким долгожданным. Он позволил себе всего один миг насладиться им, прикрыв глаза, а потом осторожно дернул плечом, чтобы не задеть Лейва.

– Ну, чего ты вцепился, как детеныш макто в мамку? Пойдем уже.

– Бьерн, я люблю тебя.

Голос Лейва звучал приглушенно, куда-то в затылок Бьерну, но тот все услышал. Ноги дрогнули, и Бьерн едва не подломился, едва не упал, но заставил себя держаться ровно. Сердце колотилось в груди так, что это слышно было, наверное, даже царю, который сейчас метался где-то по посадочной площадке макто. А еще было больно, так больно, как никогда в жизни.

– И я тебя люблю, Лейв! – преувеличенно легко и бодро проговорил он. – А теперь давай-ка, отпусти меня.

Бьерн дернулся, попытавшись вырваться из хватки, но Лейв держал очень крепко. Он дернулся еще раз, буркнув уже более раздраженно:

– Пусти, говорю тебе.

– Нет!

Боль перемешалась с раздражением, в дикой руке кольнуло, Бьерн ощутил себя так, будто падает в черную пропасть без дна, в которой нет ничего, кроме отчаянья, а потом грубо дернулся, едва не сбрасывая с себя друга. Вот только Лейв действительно вцепился намертво. Его ноги перецепились за ноги Бьерна, и они оба упали на пол, причем Бьерн приложился прямо больной рукой.

Он не сдержал стона, когда алая боль жесткими иглами запульсировала в больной руке. Сверху за спиной пыхтел Лейв, пытаясь слезть с Бьерна. Как только тяжесть его тела исчезла, Бьерн попытался встать, но не тут-то было. Лейв был сильным наездником, одним из лучших, и сейчас он был сильнее. Его руки легко перевернули Бьерна, он уселся ему на бедра, вцепившись в плечи и не давая Бьерну двигаться. Лицо Лейва было до крайности серьезным, и это почему-то показалось Бьерну ужасно смешным. Истерика, наверное, – решил он.

– Кончай дурить, Лейв. У нас полно дел, – добродушно проговорил он, но мышцы лица подвели его, и губы дрогнули.

– Это ты кончай дурить, Бьерн, – хрипло проговорил Лейв, а потом резко приник к нему и поцеловал.

От него пахло глиной, овечьими шкурами, долгой дорогой и еще – цветами. И губы у него были мягкие и теплые, и Бьерн вдруг ощутил себя так, словно вновь откидывает голову и подставляет волосы нежным прикосновениям ветра. Он не мог ничего сделать, да и не хотел, яростно отвечая на поцелуи дурашлепа Лейва, самого красивого, самого нужного, самого родного на свете Лейва, которым только и жил эти долгие годы, чувствуя странную, невыносимую легкость и нереальность происходящего.

Потом Лейв отстранился, тяжело дыша и все также держа его за плечи, и очень пристально оглядел его.

– Теперь ты понял, медведь ты тупой?

– Я давно уже все понял, Лейв, – Бьерн смотрел на него, и от нежности в груди все таяло, а боль в дикой руке теперь казалась какой-то далекой. – Только это ничего не меняет.

– Чего – ничего? – прищурился Лейв.

– Мы не можем быть вместе, – просто ответил Бьерн.

– Почему?

– Потому.

Несколько секунд Лейв молча смотрел на него, часто моргая, будто сейчас заплачет, а потом лицо его исказил гнев:

– Это из-за твоей дикости, да? Ты опять делаешь вид, что весь такой непобедимый герой, что будешь меня защищать и хранить от всего? Так вот, что я тебе скажу, Бьерн! – голос его вдруг стал очень тихим, и Бьерн понял, что впервые за долгие годы видит Лейва до крайности серьезным. Тот проговорил почти что по слогам. – Плевал я на твою дикость. Плевал я на твою заботу. И на твое поганое мнение тоже плевал. Ты не имеешь права выбирать за меня, что мне делать, а что нет. А потому заткнись и поцелуй меня.

– Ты можешь пострадать, – хрипло проговорил Бьерн, чувствуя предательскую слабость, сжавшую глотку.

– Плевал я на то, что ты думаешь, – повторил Лейв.

– Я не хочу тебя ранить.

– И на это я тоже плевал.

– Боги! Да что тебя как заклинило-то?! – едва не вскричал Бьерн, чувствуя, как внутри что-то надрывается, все быстрее и быстрее лопается, как бегут трещины по всей его предыдущей жизни, словно по гранитной скале, и из них во все стороны разрастается зеленый веселый летний плющ с маленькими белыми цветочками.

– Да потому, что ты идиот! – прорычал Лейв, и его пальцы дрожали, когда он лихорадочно расстегивал ремень Бьерна. – А теперь просто заткнись и поцелуй меня! Потому что времени у нас крайне мало.

– Что, прямо здесь?! – вытаращился на него Бьерн. – Сейчас?!

– А почему, Иртан тебя за ногу, нет? – прорычал Лейв, возясь с его рубашкой. – Я ждал целую кучу лет, и больше ждать не собираюсь.

– Да ничего ты не ждал! – рявкнул Бьерн, вцепляясь в завязку своих штанов и не давая Лейву развязать ее. – Это я ждал тебя десять лет! А ты только три недели назад это понял!

– Какая разница? – поморщился Лейв. – Три недели были настолько же мучительны, насколько твои десять лет, поэтому закрой рот и поцелуй меня!

Бьерн попытался спихнуть его, но сил не было. А потом откуда-то издали послышался рев. Бьерн сначала и не понял, что это, замерев под Лейвом и перестав сопротивляться. Рев тысяч глоток нарастал и нарастал, и в нем клокотало столько ярости и безумия, что Бьерну стало страшно. Он уже слышал такой рев один раз, как раз перед отлетом из деревни женщин, когда что-то обуяло Гревара, и он напал на других макто.

– Что это? – вдруг замер Лейв, выпрямляясь и прислушиваясь.

– Макто, – тяжело проговорил Бьерн. – И судя по всему, они взбесились. Все.

====== Глава 17. Жертва ======

Ледяной снег жег ступни Ингвара, а морозная ночь вонзила клыки в обнаженные плечи. От всего тела валил пар, словно он только что вышел из горячей бани на холод, но ему было все равно. Ярость, опьяняющая, сводящая с ума ярость клокотала в крови, пульсировала в висках, билась в горле, делая каждый вздох таким тяжелым, будто грудь стянули железными цепями. Но в этом было и что-то неуловимо прекрасное, такое нужное ему все эти месяцы. Ощущение жизни.

С черного чистого неба на голову сыпались острые кристаллики звезд, а обломок луны висел над самым горизонтом, скалясь на него, словно бросая вызов. Только он сейчас почти что ничего и не видел, все окружающее превращалось в размытые тени, скользящие перед глазами и смешивающиеся в одно пятно. И в этом пятне вниз медленно летела одна единственная, рубиновая, пронизанная светом капля крови.

Черная ярость поднялась и захлестнула голову, и Ингвар почти что ослеп от боли в диком глазу. Держать его закрытым было так сложно, невыносимо сложно, как никогда в жизни. Почти так же больно, как когда умирал Родрег. Слова бестолкового глупого щенка растревожили рану в груди. Что он мог знать о том, что такое любовь? Как он мог понимать, каково это – нести ее в своей груди все эти годы? Глупый мальчишка, так невыносимо похожий на Родрега, такой далекий. Всем, кого я любил, не было никакого дела до этого. И это верно, потому что любовь дает силы жить. Мучая и разрывая нас на куски, она дает нам ощущение борьбы и жизни, и если не будет его, не будет и самой жизни.

Сжав зубы, Ингвар отогнал прочь медленно падающую каплю. Ему сейчас было не до воспоминаний, не до грусти. Анатиай, проклятые отступницы из тех, что забили своим бредом голову его единственного сына, осмелились показаться на границах его лагеря, а Ингвар прекрасно знал: где трое анатиай, там и вся армия. Их нужно было убить немедленно, чтобы не донесли весть. Если они успеют подготовиться, победить их будет сложнее. А Ингвар не хотел терять людей, если можно было сохранить их для битвы с ратью Неназываемого. И пусть битва эта будет проиграна, он с честью сразится в ней. И никто не сможет сказать, что вельды струсили или отвернулись. Вельды примут вызов и будут биться до конца, но сначала исполнят свой священный долг.

Длинные ноги несли его через полутемный лагерь вельдов. Со стороны посадочной площадки для макто протрубили сигнал об обнаружении вражеской разведки, и Ингвар едва не зарычал от ярости. Он должен сам собственными руками убить этих анатиай и показать своему сыну свою правду. Потому что если мальчик не раскроет глаз и продолжит упорствовать, его действительно придется отравить. Крылатый вельд не нужен трону. Он может быть нужен лишь своим крылатым собратьям или этим потаскухам с гор, но не вельдам. Орунг распорядился их судьбой еще две тысячи лет назад, и никто не вправе идти против нее.

Вокруг из палаток начали высовываться сонные всклокоченные головы наездников. Все они замечали царя и низко кланялись ему, а потом торопливо выбегали следом, кое-как натягивая на плечи летную форму и перепоясываясь ятаганами. Ингвар только морщился от этого, чувствуя ярость. Хотя, с другой стороны, может оно и лучше. Пусть увидят уже, наконец, как он зарежет этих анатиай, пусть убедятся, что царь не размяк и не ослабел за долгие годы без священных походов.

– Отец, остановись! – раздался сзади хрипловатый голос Тьярда.

Ингвар только оскалился себе под нос. Пусть покричит, пусть побегает за ним, все правильно. Как только он увидит, как анатиай нападают на вельда, сразу же одумается. А нет, так этот вопрос можно будет решить и другим способом.

Шаги сына приближались, как и его торопливое дыхание. Потом он догнал Ингвара и пристроился рядом. Крылья за его спиной нервно подергивались, будто у почуявшего опасность макто.

– Отец, мы не должны этого делать! Мы должны договориться с ними, слышишь? – в голосе Тьярда звучала настойчивость. – Если ты продолжишь эту войну, вельды погибнут!

– Замолчи, сын. Ты ведешь себя неучтиво по отношению к царю на людях. Это недопустимо, – заметил Ингвар.

– Иртан! – едва не застонал Тьярд, а в глазах его пылала ярость. – Ты выслушаешь меня или нет?

– Я уже достаточно услышал, – Ингвар тяжело взглянул на него. – Хватит сотрясать воздух, сын. Твои речи не делают тебе чести.

Тьярд прорычал ругательство сквозь стиснутые зубы, но рот закрыл, и за это Ингвар был ему благодарен. Он не хотел бы бить собственного сына на глазах других наездников. Это пошатнуло бы его авторитет, не говоря уже об авторитете самого Тьярда. Тот все еще номинально являлся Сыном Неба, а это придавало ему особую сакральность. И если щенок все же одумается и согласится вместе с Ингваром вести войска, воины в них должны уважать его. Нет более жалкого зрелища в этом мире, чем полководец, которого не уважают его солдаты.

В темноте впереди виднелись ровные ряды сигнальных факелов, окружающих посадочную площадку. У ограждения уже метались какие-то фигуры, а еще большая черная тень недовольно рычала, утробно и низко, клацая своими длинными острыми клыками. Ингвар взглянул на своего макто, и Ферхи вывернул голову через плечо, отвечая ему долгим взглядом своих золотых глаз. В груди сразу же потеплел золотистый комок его чувств, и Ингвар передал ему часть своей ярости и жажды крови. Макто взревел, забил крыльями по воздуху и замотал головой из стороны в сторону; держащие его наездники отступили на шаг, чтобы не попасть под удары мощных крыльев.

Навстречу Ингвару выбежал стражник, низко кланяясь и поднося ему блюдо дымящейся конской крови. Царь всегда наносил ритуальные узоры на лице и теле кровью перед тем, как выступать в священный поход. И пусть он сейчас летел навстречу не всей армии анатиай, а какой-то жалкой кучке разведчиц, все равно можно было считать, что сейчас начиналась его война. Кивнув, Ингвар запустил руку в таз с кровью, наслаждаясь ощущением теплой вязкой жидкости, которая на морозе казалась почти что горячей, а потом провел окровавленными пальцами полосы на лбу и щеках, прося Орунга принять жертву.

– Ваша летная куртка, царь Небо! – проговорил рядом голос его стражника, но Ингвар лишь отмахнулся.

– Принеси лучше вина, чтобы отметить первую смерть, – бросил он через плечо.

Тьярд неловко протолкался через глазевших на него стражников и встал напротив, едва не отпихнув крылом в сторону наездника, что держал поднос с кровью. Выглядел он перепуганным до смерти, но решительным. Может, и не так плохо, что паренек слетал на север? Во всяком случае, сопли он жевать перестал.

– Отец, – твердо проговорил Тьярд, глядя ему в глаза. – Остановись. Ты совершаешь очень большую ошибку.

– Я все сказал тебе, сын.

– Царь Небо, наездники готовы взлетать по вашему приказу! – отрапортовал один из десятников, молодой аристократ, сын Гвидо Фирзаха.

Ингвар взглянул на него и отрезал:

– Никому в небо не подниматься. Я сам разберусь с анатиай. Все ясно?

– Да, мой царь! – вытянулся по струнке Фирзах младший, лицо его было каменным.

– Если я увижу в небе хотя бы одного макто, я сам собью его, – предупредил Ингвар.

– Слушаюсь, мой царь!

Развернувшись, Ингвар зашагал к своему макто. Сын еще что-то настойчиво кричал ему вслед, но Ингвар уже не слушал. Его звало небо и битва.

Ферхи зашипел на держащих его стражников, оскалив длинные зубы, и они попятились. Ингвар негромко свистнул ему сквозь зубы, и макто припал брюхом к земле, стегая в ярости своим длинным хвостом. Ухватившись за переднюю высокую луку, Ингвар легко взлетел в седло и принялся пристегивать ноги длинными ремнями, позволяющими управлять высотой полета макто. Копье в руке слегка мешало ему, но за долгие годы он уже давно научился привязываться одной рукой.

Стражники отошли прочь, отпуская поводья Ферхи, тот высоко вскинул голову и замотал ей в предвкушении, громко шипя. А прямо к его боку подбежал Тьярд. Выпрямившись во весь рост он встал перед Ингваром, глядя тому в глаза.

– Отец, во имя Иртана, остановись, – тихо сказал он, и что-то такое было в его голосе, что Ингвар на миг замер.

Он еще раз взглянул на Тьярда. Что-то неуловимо изменилось в нем. Плечи развернулись, шея была напряжена, а казавшиеся сейчас совсем черными глаза не отрывались от лица царя. Ингвар знал это выражение и не раз видел его у тех, кто шел на смерть. И в этот момент он ощутил странное и мягкое чувство – гордость за своего сына.

– Я говорил тебе, сын. Прими свою судьбу.

Он затянул последний ремень на щиколотке. Стремена холодили голые ступни, но так было даже лучше: он кожей теперь чувствовал макто и мог управлять им гораздо более успешно. Гикнув, Ингвар намотал на левую руку поводья и ударил Ферхи пятками в бока. Ящер неуклюже поднялся на лапы, а потом забил крыльями, постепенно поднимаясь все выше и выше над землей.