Текст книги "Затерянные в солнце (СИ)"

Автор книги: ВолкСафо

сообщить о нарушении

Текущая страница: 75 (всего у книги 81 страниц)

– Мы не можем просто так сдаться, – словно подтверждая его мысли, хрипло заговорил Кирх. Голос его дрожал от напряжения, и Бьерн, скосив глаза, разглядел спину сына Хранителя, которую сейчас будто судорогой свело, так ровно он стоял. Кулаки Кирха сжались и побелели. – Мы не можем сдаться.

– Ты же слышал, Кирх, все кончено, – устало ответил ему Тьярд, не отнимая руки от лица. – У нас больше нет микстуры. Мы ничего не сможем сделать.

– Но это ведь глупость какая-то! Просто глупость! – в голосе Кирха заворочалась ярость, и Бьерн вдруг удивленно подумал, что никогда не видел сына Хранителя злым. Он видел его усталым, хмурым, видел взъерошенным и кусачим, словно недовольный кот, видел раздраженным, но никогда – разъяренным.

– Глупость, – Тьярд невесело рассмеялся. – Конечно, глупость, Кирх! Что еще это может быть?

– Ты не понимаешь, Тьярд! – почти что вскричал Кирх, резко разворачиваясь к ним. Глаза у него горели такой яростью, что Бьерн даже слегка отшатнулся. Странно было видеть лицо всегда спокойного сына Хранителя искаженным до такой степени. – Все – в руках Иртана! Раньше я не верил этому, или, по крайней мере, верил не до конца! Но в последние месяцы нам не раз и не два давали понять, что на самом деле все происходит только так, как хочет Иртан, ровно так и никак иначе! И все складывается таким образом, чтобы у нас все получилось! И теперь, когда Псарь раздавил последний пузырек!.. – Он задохнулся и покачал головой, словно слов не хватало. Потом вновь вскинул горящий взгляд на Тьярда. – Ты понимаешь, что я хочу тебе сказать, царь Небо? Дело не в лекарстве! Или не только в нем! Я же говорил тебе, что последний пузырек может убить Бьерна! И вот теперь сюда из ниоткуда является Псарь и давит его, чтобы Бьерн не смог его выпить! Ты понимаешь, что я имею в виду?

Тьярд медленно отнял руку от лица и поднял глаза на Кирха. На его лице застыло какое-то странное выражение, словно очень медленно, но он начал додумываться до чего-то.

– Ты хочешь сказать, что Псарь пришел сюда… по воле Иртана? – в его голосе звучало искреннее удивление.

– А как же иначе, Тьярд? – Кирх смотрел на него требовательно и пронзительно. – Как же иначе? Ты сам столько раз говорил мне, что все в этом мире происходит по воле Иртана. Разве не это ли – ее демонстрация?

– И что же нам тогда делать? – Тьярд бестолково помотал головой, словно сбитый с толку пес. – Единственное, что могло привести Ингвара в чувство и исцелить дикость, – это лекарство, которое ты приготовил. Теперь его нет, и я понятия не имею, как нам вести себя дальше.

– Может, мы ошибались изначально? – взгляд Кирха заметался по шатру, словно он изо всех сил пытался найти ответ. – Может, лекарство не нужно было использовать?

– Что? – Тьярд недоуменно вскинул брови. – Как это: не использовать?

Кирх нахмурился и принялся расхаживать по шатру из угла в угол. Бьерн видел его сапоги, что проходили мимо него то в одну сторону, то в другую. У него уже не было никаких сил, чтобы хоть как-то участвовать в обсуждении, а голова была пустой, словно таз.

– Что тебе говорил Верго про дикость? – Кирх рассуждал быстро, сбивчиво, словно слова его не успевали за мыслью. – Он говорил, что дикость – лишь обратная сторона дара Иртана, что все зависит лишь от точки приложения силы. Если вельд хочет добра – он использует дар Иртана, если вельд хочет зла – он использует дикость.

– Не совсем так, – покачал головой Тьярд, но Кирх просто нетерпеливо отмахнулся от него.

– Принцип именно такой. И работает он именно так. Дикость возникает лишь в моменты невероятного эмоционального напряжения и боли вельда. Она возникает, как ответ его тела на боль и напряжение. Дикость – всего лишь эмоциональный отклик.

Бьерну показалось, что он начал понимать, но пока еще не до конца, лишь какое-то ощущение правоты смутно дрожало на самом краешке его сознания.

– И что? – Тьярд смотрел на Кирха устало и измотано, но в его хриплом голосе была надежда.

– Эмоциональный отклик проходит! – Кирх остановился прямо напротив Бьерна и взглянул ему в лицо. Глаза у него горели, словно две печки. – Ты не можешь злиться вечно, не можешь ненавидеть вечно, не можешь вечно радоваться. Твое эмоциональное состояние меняется.

– Но дикость-то не меняется, – с трудом проворчал в ответ Бьерн. – Она просто есть и все.

– Она есть только потому, что ты все время о ней думаешь. Ты знаешь, что у тебя дикость, ты живешь с ней, ты терпишь ее, и больше того – ты знаешь, что она неизлечима. Это как затяжной приступ гнева: ты в ярости и ты не хочешь ничего видеть вокруг себя, ничего слышать. Когда другие люди говорят тебе, что злиться не нужно, ты злишься еще больше, уже на них самих, потому что на твой взгляд, они ничего не понимают и лезут к тебе с какой-то глупостью, не так ли? Ты находишься под влиянием эмоции, понимаешь? – Он резко повернулся к Тьярду. – Как можно бороться с яростью?

– Ну, можно рассмешить человека, – развел руками Тьярд.

– Можно, – согласился Кирх. – Вот только в этой ситуации вряд ли это поможет: Лейв ведь пытался рассмешить Бьерна все это время, и лучше ему не становилось. У каждого здесь свой подход. – Он вновь взглянул на Бьерна. – Как ты обычно борешься с гневом?

Бьерн уже понял, что они от него хотят, и это казалось ему правильным, только каким-то отстраненно правильным, словно жизни в этом предположении не было. Всего лишь игры разума, всего лишь очередная идея Кирха, а этих идей у сына Хранителя всегда было хоть отбавляй. Бьерн тяжело вздохнул. Идея была для него слишком выхолощенной и сухой, в ней не было жизни. Но он должен был попробовать.

– Обычно, мне нужно побыть одному, подумать и все взвесить, – нехотя проговорил он. – Потом в какой-то момент ярость уходит.

– В какой момент? – настойчиво подался к нему Кирх.

– Ну… – Бьерн задумался. – Обычно я кручу ситуацию в голове, рассматриваю ее со всех сторон и постепенно понимаю, что… – Он вдруг ощутил, как внутри что-то дрогнуло, тихо-тихо, как первый легкий порыв весеннего ветра. Говорить стало как-то легче, а змея, что доползла уже до самого его сердца, замерла, настороженно прислушиваясь к его словам. Бьерн медленно продолжил: – Понимаю, что в сложившейся ситуации виноваты обе стороны…

Так ведь и было. Он давеча думал об этом, вот совсем недавно. Думал о том, что эту боль ему послал Иртан, как награду за его глупость, за то, что Бьерн никак не может понять, что он не хуже других, не глупее других, не слабее их, что Лейв может полюбить его таким, какой он есть, что он и так любит его все эти годы. Бьерн сам был виноват в том, что с ним случилось. Конечно, виноваты были и анай, что устроили ту свалку, в которой пострадал Гревар, и дермаки, напавшие на них и убившие Эней. Однако и Бьерн тоже заслужил свою болезнь долгими годами нытья и грусти.

Внутри что-то начало распрямляться. Словно он сам, скрученный в тугой узел, перетянутый удавками из собственных принципов, наконец-то порвал часть из них и начал высвобождать свое тело, и оно медленно, со скрипом, принимало то положение, в котором и должно было находиться все эти годы.

– Потом, – продолжил Бьерн, чувствуя себя чуточку лучше. Ровно чуточку, но это было начало. Он чувствовал, как что-то сейчас колебалось на самой грани, дрожа из последних сил, и стоило лишь чуть-чуть подтолкнуть это что-то, как сразу же хлынет настоящий водопад. – Потом я думаю о том, что в этой ситуации на самом-то деле не виноват никто, и что сложилась она таким образом, как сложилась, и поделать тут уже ничего нельзя.

И это тоже была правда. Он не мог перемотать назад время, не мог загладить собственную вину, не мог уберечь Эней или спасти Гревара, чтобы всего этого не случилось. Однако он мог, как и всегда, оставить все это в прошлом. Прошлое принадлежит только прошлому, а тот, кто идет вперед и оглядывается на него, роняя горькие слезы, на самом-то деле лишь стоит на месте.

Змея в груди Бьерна вдруг окаменела, став тяжелой и горячей, она больше не двигалась, не стремилась вперед. Она просто замерла, словно лишилась всех своих сил и атаковать больше не могла. А одновременно с этим ощущение распрямления его самого стало еще сильнее. Это чувствовалось так странно, так необычно. Как когда ноги немеют, и для того, чтобы разогнать кровь, нужно встать на них, хоть они и кажутся такими ватными, такими застывшими и непослушными, такими чужими. Боже, столько лет я жил в этом мраке, сведенный судорогой своего отчаяния! И мне даже в голову не приходило попытаться встать!

– И в заключение я думаю о том, что в сущности, все сложилось именно так, как и должно было сложиться. Потому что каждый получил ровно столько, сколько заслужил, а меру им отмерил Иртан. Ведь только он знает, кто из нас и чего стоит, и никому больше не дано знать этого.

С каждым словом Бьерна змея становилась все тяжелее и тяжелее, словно весила целые тонны, и когда он закончил говорить, она вдруг рассыпалась в прах. Бьерн резко вздрогнул, выкатив глаза и дыша так, словно до этого задерживал дыхание в течение, по крайней мере, часов. В груди было легко, так легко, словно крылья выросли за спиной, совсем как у Тьярда, словно невыносимый груз давления свалился прочь с его плеч, словно ничего из того, что случилось с ним за последний месяц, да даже за последние десять лет, ничего этого не было. И остался лишь он, вот точно такой же, как тогда, когда смотрел на залитую солнцем фигуру Лейва и любовался каждой веснушкой на его худом носу, каждым движением его длинных, словно у щенка, пяток.

– Бьерн? – раздался неуверенный голос Кирха над его головой.

Бьерн не ответил ему. Он сейчас и не смог бы ему ответить. Глотая воздух громадными глотками, он дышал, так, как не дышал уже много лет, дышал каждой частичкой своего тела. Сил у него было мало, словно он только что оправился после долгой тяжелой болезни, однако чувствовал он себя уже гораздо лучше: крепким, цельным, наконец-то освободившимся.

Он осторожно поднял свою больную руку и взглянул на нее. И вот тогда выдохнул и рассмеялся, рассмеялся по-настоящему. Кожа больше не выглядела цветной или нездоровой, нет. Не было на ней ни пятен, ни свечения, ни пульсации, ни чужой злой воли, оплетающей кости. Была только ладонь, и из-под краешка рукава торчал маленький черный хвостик. Бьерн осторожно отдернул рукав и охнул. На коже, вплавленная прямо внутрь мяса, теперь была татуировка, не такая, как те, что украшали его грудь, – эта казалась частью его тела, узором, что подходил Бьерну как никакой другой. Схематичная черная змея извивалась по его руке вверх, и Бьерн был готов поспорить, что ее голова с огненными глазами лежит прямо возле его сердца.

– Что это? – послышался удивленный голос Тьярда.

– Я здоров! – выдохнул Бьерн, чувствуя свое сердце. В нем больше не было боли, ярости или злости, не было огня и судорог. Только мягкое, переливающееся золото, теплая улыбка кого-то родного, кого Бьерн не чувствовал уже так давно. – Я здоров! – крикнул он громче, в подтверждение своих слов приподнимаясь на руках и садясь. Голова все еще кружилась, а тело чувствовалось слабым, но ощущение неотвратимой гибели ушло прочь, словно ночные тени, растаявшие под первыми лучами солнца. – Иртан Всеблагой, я здоров! – крикнул Бьерн еще раз, уже во весь голос, а потом расхохотался, глядя на вытянувшиеся лица Тьярда с Кирхом.

Он не чувствовал себя так уже очень много лет: свободным, спокойным, счастливым. Он не чувствовал себя так, даже когда Лейв впервые поцеловал его. И вот теперь он был по-настоящему свободен.

Плюя на то, что ноги под ним подкашивались, Бьерн вскочил с пола, в два прыжка подбежал к застывшему с открытым ртом Кирху, а потом стиснул его в медвежьих объятиях, едва не переломав ему кости. Кирх пискнул откуда-то у него из-под руки, и Бьерн вновь засмеялся, легко и весело, когда в глазах Тьярда тоже полыхнуло золотыми искрами пламя, и он вскочил с пола, подбегая к ним двоим и обнимая уже их обоих.

– Иртан! – рычал Кирх из хватки Бьерна. – Отпусти меня, медведь проклятущий! Отпусти!

– Иртан! – заливисто хохотал Тьярд уже совсем с другой интонацией, и его глаза лучились счастьем, а ладонь трепала волосы Бьерна и колотила его по плечам. – Ты сделал это! Ты сделал!

Бьерн и сам не до конца понимал, что случилось, поэтому и на расспросы друзей, когда те наконец слезли с него, не смог ответить ничего путного. Неловко пожав плечами, он только улыбнулся и взглянул на Кирха.

– Да это не я сделал. Это ты мне наговорил всего, напомнил про то, что действительно важно. Вот оно все и ушло.

– И все так просто! – улыбнулся Кирх. – Еще проще, чем я думал, гораздо проще!

– Но как? – Тьярд только в полном изумлении качал головой. – Получается, что все эти вельды, которые страдали и умирали от дикости, все они могли исцелиться в один миг? Просто никому из них не приходило в голову, что дикость – вовсе не болезнь, а всего лишь эмоциональное состояние человека?

– Знаешь, когда у тебя под кожей что-то шевелится, то и дело запуская в тебя свои острые зубы и истязая твое тело, тебе вовсе не кажется, что это только твое эмоциональное состояние. Тебе кажется, что ты сейчас умрешь, это да, а вот, что ты всего лишь обозлился, и поэтому тебе так плохо, это тебе даже в голову не приходит, – ухмыльнулся Бьерн, глядя на него.

– Значит, и мой отец… – Тьярд резко повернулся в сторону ложа, на котором без сознания лежал Ингвар. – Значит, и он тоже жив. И ничего с ним не случится, если он не захочет, чтобы это случилось.

– Да, – уверенно кивнул Кирх. – Вот только теперь нам надо это как-то донести до него самого.

Втроем они молча взглянули на бездыханное тело царя. Бьерн теперь смотрел на него по-другому. Сколько же боли должно было быть все эти годы в молчаливом и суровом царе Небо, сколько же затаенной тоски. Теперь Бьерн чувствовал к царю что-то очень личное, какое-то внутреннее тепло и сострадание. Они делили один недуг, страшный и всегда считавшийся неизлечимым, и Бьерну казалось, что сейчас, когда он нашел ключ от этого недуга, он должен любой ценой передать его и Ингвару.

– Я вот что думаю, Тьярд, – негромко проговорил он, глядя на царя Небо. – Смотри, дикость возникает только у тех вельдов, у которых больше всего развит дар Иртана. Чем сильнее этот дар, тем дольше вельд может сопротивляться дикости. Твой отец продержался тринадцать лет, так?

– Так, – кивнул Тьярд, выжидающе глядя на Бьерна.

– У нас с тобой дар Иртана тоже очень силен, сильнее, чем у других. Может быть, нам стоит попробовать перехватить контроль над дикостью Ингвара?

– А это вообще возможно? – заморгал Кирх.

– Только что мы думали, что дикость вылечить невозможно, – уверенно кивнул Бьерн. – А теперь все оказалось иначе. Так что я предлагаю вот что. Соединимся с ним даром, как соединяемся с макто, и ты, Тьярд, возьмешь на себя ящеров, а я – дикость.

– Нет уж, – покачал головой Тьярд. – Ты только что исцелился от своей, нечего брать на себя и чужую. Лечить отца буду я.

– Но ты не знаешь, как это делать! – покачал головой Бьерн. – У тебя этого никогда не было, и ты не знаешь, как с ней бороться!

– А у тебя недостаточно сил, чтобы выдержать ее удары, – взглянул ему в глаза Тьярд. – Ты слишком истощен, Бьерн. Давай каждый из нас будет делать то, на что у него есть силы. Так что ты бери макто, а я вылечу отца.

Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза, а потом Бьерн понял, что Тьярд прав. Сил у него действительно оставалось слишком мало, он не до конца был уверен, что справится даже с несколькими макто, не то, что со всеми. И уж тем более у него не было сил на то, чтобы вытаскивать Ингвара. Одна мысль о том, что ему придется еще раз пережить кошмар дикости, от которого он только что избавился, заставляла Бьерна дрожать всем телом. Он сразу же укорил себя за трусость, однако и это было неправильно. Сейчас каждый из них должен был делать то, что мог, и Бьерн отдавал себе отчет в том, что с дикостью он точно не справится.

– Ладно, давай, – кивнул Бьерн, и тяжелая рука царя Небо сжала его плечо.

– Вы уверены, что у вас получится? – тревожно взглянул на них Кирх. – Может, мне привести еще кого-нибудь из сильных наездников?

– Нет, – покачал головой Тьярд. – Во все это мы вмешались вместе, и Иртан не зря вплел нас всех в этот узор. Это наше дело, и мы с ним справимся. Иначе и быть не может.

– Раз ты так говоришь, Тьярд, – склонил перед ним голову Кирх, и в этом было что-то очень важное. Бьерн внезапно понял, что сын Хранителя никогда ни перед кем не кланялся. Возможно, вот прямо сейчас он наконец-то признал в Тьярде царя.

Давая им минутку на то, чтобы побыть вместе, Бьерн отошел в сторону и наклонился над ложем, на котором лежал Ингвар. Он до самого горла был укрыт одеялом, его грудь мерно вздымалась, а лицо, состоявшее целиком из острых углов и тяжелых линий, было странно спокойным. Что же случилось такого в твоей жизни, Ингвар, что ты заработал дикость? Что произошло? Впрочем, это было вовсе не дело Бьерна, а он умел уважать чужие тайны.

Через минуту рядом с ним встал царь Небо. Вид у Тьярда был решительным, и он сейчас как две капли воды походил на собственного отца. Темно-зеленые глаза поднялись на Бьерна, и в них тот увидел медленно переливающуюся силу и уверенность.

– Готов? – тихо спросил Тьярд.

– Да, – кивнул Бьерн.

– Тогда начали.

Лагерь царя Небо

Лицо его отца было таким спокойным и мягким, словно тот спал крепким сном без сновидений. Тьярду даже на миг показалось, что он как-то помолодел: может, потому, что морщины тревоги сейчас расправились, и лоб царя был ровным и чистым, может, потому, что от него не исходило того ощущения силы и ярости, вечной готовности к битве, которые Тьярд привык чувствовать. Ингвар был тих словно зимнее утро, когда снег сковывает каждую сухую былку, укрывает ровным полотном бесконечные просторы степей, и даже ветра успокаиваются, укладываются на его ровную поверхность и засыпают до времени.

Однако что-то в этом покое было не так. Тьярд чувствовал, что такое состояние было бы самым желанным и долгожданным для кого угодно, только не для Ингвара. Его отец всегда жил чем-то большим, чем покой. Он был дрожащим и мощным, как пламя, он был жгущимся и опасным, суровым и сильным, он был словно скрученная в кольцо гадюка перед ударом, готовая выстрелить вперед всем телом и безжалостно впиться в свою жертву. Ингвар был живым, он глотал свою жизнь огромными глотками, и для него не могло быть никакого покоя. Для него этот покой означал смерть.

Грустно улыбнувшись, Тьярд прикрыл глаза. Они с отцом были такими разными, и при этом – так похожи.

Рядом мерно дышал Бьерн, и это давало Тьярду надежду. Он уже успел попрощаться со своим другом, он уже успел отпустить его, как вдруг этот друг восстал из мертвых. В этом несомненно была длань и затаенная улыбка Иртана, улыбка, которую Тьярд теперь все время чувствовал за своим плечом, словно его небесный покровитель не отходил от него ни на минуту. И теперь становилось понятно, почему в последнее время эта улыбка ощущалась саркастической: Владыке просто были смешны все их глупые попытки, вся их борьба, все сопротивление, ведь, в конце концов, эта борьба была направлена лишь против них самих. Они едва не убили Бьерна своими попытками спасти его, и теперь он должен был спасти их всех. По крайней мере, теперь Тьярд верил в это, как верил в непререкаемую правоту Иртана.

Прогнав прочь все лишние мысли, Тьярд в который раз за вечер уже сосредоточился на золотистом комочке в середине груди. Дитр когда-то назвал его малхейн, и теперь это название казалось Тьярду подходящим – нежным, мягким, полным какой-то внутренней силы. Сейчас малхейн чувствовался каким-то тугим и очень напряженным, словно вобравшим в себя всю силу молитвы Тьярда, все его надежды и стремления. Руки и ноги отяжелели, в голове звенело, тело чувствовалось изношенным, усталым и старым, будто драная тряпка, но зато в груди собрался настоящий узел, и он пульсировал почти что до боли, распирая ребра Тьярда. Ему оставалось только надеяться на то, что этого хватит.

Он бросил в малхейн все, погрузил всего себя в эту маленькую точечку, сосредоточившись на нем, как когда седлал макто. Дар казался твердым, но проницаемым, и прямо сквозь него, словно через тонкую пленку на поверхности воды, Тьярд потянулся к своему отцу. С другой стороны точно также потянулся к Ингвару и Бьерн. В какой-то миг их стремление стало общим, и в мире сразу же все остановилось.

Вся боль, страдания, тревоги и усталость, все ушло прочь, словно по щелчку пальцев кого-то смеющегося и беззаботного. Этот кто-то положил им ладони на плечи и обнял их обоих, укрывая собой от невзгод, а потом выдохнул прямо им в уши невероятную, огромную, глубокую тишину. И в этой тишине Тьярд сейчас плавал, будто крохотная букашка в пузыре воды, чувствуя ее всем телом, живя и дыша только ей.

Бьерн кивнул ему, подняв на него глаза. Лицо у него было светлым и спокойным, хоть и смертельно усталым, а улыбка на губах, хоть и слабая, показалась Тьярду самой искренней из всех, что он видел у Бьерна за последнее время. Да и внутри него царил такой же покой: теперь, соединив сердечный центр с его, Тьярд мог это ощущать. Они вдвоем повернулись к телу царя и начали…

Тьярд даже не мог бы сказать, что именно он делал. Словно сквозь толщу воды, невыносимую толщу стремительного бурлящего мутного потока, который заливал глаза и бил в лицо, сбивал с ног и грозил унести его прочь, преодолевая немыслимое сопротивление, он тянулся рукой к крохотному золотому камешку на самом дне. Камешек этот просверкнул только раз и сразу же исчез под толстым слоем грязного вонючего ила, но Тьярд знал, что он там, и продолжал, продолжал тянуться.

Ингвар дернулся всем телом, судорога прошла сквозь его мышцы. Тьярд видел это через полуопущенные веки, однако это была не первая судорога царя, и она не означала, что он сейчас очнется. Такое они видели и раньше, идти нужно было глубже, гораздо глубже.

Глубоко вздохнув и доверившись золотой руке Иртана на своем плече, Тьярд нырнул в этот мутный поток целиком. Течение какой-то тяжелой, горячей, колючей чужеродной ему силы моментально захватило его. Валы были такими мощными и темными, грязными и грубыми, что Тьярд барахтался, будто тонущий мышонок, барахтался изо всех сил, уже не понимая, тянется ли он к отцу или пытается выбраться сам. На один короткий миг дикий страх, что выбраться из этого он уже не сможет, что он утонет в грязной луже этого липкого ила, охватил все существо Тьярда, и он едва не задохнулся, едва не захлебнулся этой дрянью. А в следующий миг вдруг стало удивительно легче, будто чья-то невидимая рука сгребла его в ковш ладони, поддерживая под живот, словно не умеющего передвигаться младенца, да так и удержала, не давая течению смыть его прочь.

Взмолившись Иртану и благословив его за вмешательство, Тьярд вновь потянулся вперед, уже увереннее. Теперь его будто со всех сторон окружал сияющий кокон божественной защиты, и грязь уже не могла коснуться его. Он даже чувствовал где-то недалеко от себя золотистое биение существа Бьерна, но времени на то, чтобы искать его сейчас, у него не было.

Тьярд нырял все глубже и глубже, и золотистый отблеск вновь мигнул издали, крохотной искоркой зажегся на внутренней стороне века. Тьярд нырнул вперед, потянулся изо всех сил, захватил пальцами золотистый камушек вместе с полной ладонью ила, а потом сжал его в кулак.

В следующий миг все переменилось.

Он больше не чувствовал своего тела, холода, усталости или чего-либо. Он стоял один посреди пещеры, на стенах которой плясали огненные отблески, но самого пламени видно не было, лишь пляска теней, ускользающих, меняющих очертания, перетекающих. Он знал: Бьерн тоже был где-то рядом, его присутствие оставалось ощутимо сильным, однако его самого Тьярд не слышал.

Издали раздалось шипение, долгое, все нарастающее и нарастающее змеиное шипение, и силуэт гигантской кобры промелькнул на стене, сверкнув на Тьярда огненными глазами. Словно два жерла, ведущие в саму Бездну Мхаир, на миг обожгли его лицо прикосновением, а потом силуэт скользнул мимо, продолжая приглушенно раздраженно шипеть.

Вспомни, зачем ты здесь. Тьярд вздохнул, прогоняя прочь холодное прикосновение липкого страха к позвоночнику, и позвал:

– Отец! Я пришел за тобой, отец! Где ты?

Ответом ему была тишина и угрожающее шипение издали. Змея словно давала понять, что далеко она уползать не собирается, и что в любой момент, стоит только Тьярду сделать одну малюсенькую ошибку, она сразу же наброситься на него и удавит своими кольцами, отравит своим ядом. Тьярд помотал головой, прогоняя прочь назойливый образ, и позвал еще раз:

– Отец! Где ты? Отзовись!

Ответа не последовало и на этот раз, однако теперь Тьярд разглядел впереди какую-то фигуру. У дальней стены между высоких скальных выступов, торчащих к потолку и похожих на змеиные зубы, сидел какой-то человек, отвернувшись спиной от Тьярда и глядя на пляску теней впереди себя. Тьярд медленно пошел в его сторону, узнавая в широких плечах и длинных черных волосах, в орлином профиле не раз ломанного носа собственного отца. На шорох его шагов человек вдруг резко обернулся, и Тьярд охнул. Теперь в его лице все было наоборот: здоровый глаз был закрыт, а больной полыхал на Тьярда кровавой пульсирующей массой, в которой бешено дрожал сжавшийся в маковую росинку зрачок.

– Зачем ты пришел сюда? – голос Ингвара был низким и рычащим, угрожающим.

– Я пришел за тобой, отец, – ответил ему Тьярд, подходя еще на шаг ближе. – Я пришел вытащить тебя отсюда.

– Зачем? – легкое удивление промелькнуло в равнодушном голосе отца, и он вновь отвернулся к стене, наблюдая за своими тенями. – Мое место – здесь, с моим народом. Ты же предал его и больше ему не принадлежишь.

– Все не так, отец, – покачал головой Тьярд, делая еще шаг вперед. Тень громадной змеи поднялась над головой Ингвара, глядя на Тьярда полными ненависти огненными глазами и угрожающе шипя. Тьярд остановился. Он знал: змея ужалит, если он попробует сделать еще хотя бы один шаг. – Все не так, – повторил Тьярд, не сводя глаз со змеи и пытаясь прочитать ее следующее движение. – Я твой сын, я веду твой народ, и сейчас он нуждается в помощи. Ты должен вернуться отсюда к ним, потому что ты нужен им.

– Я нужен Родрегу и останусь подле него, – отозвался Ингвар, и голос его надломился, заскрежетал, сломанный болью. – Уходи и оставь нас.

– Нет, отец, – твердо сказал Тьярд, глядя прямо в глаза змеи. – Родрег давно мертв. А вельды пока еще живы. Мы должны спасать живых, а не оплакивать мертвых.

Змея начала угрожающе пригибаться, сворачиваться для броска. Тьярд внимательно следил за ее движениями, но страха внутри не было. Удивительным образом страх ушел прочь, как только теплые руки Иртана обхватили его со всех сторон. Теперь он был под защитой, и он знал, что никому и ничему на свете эту защиту не пробить.

Ингвар не ответил на его слова. Он все так же смотрел вниз, на что-то, что Тьярду было не разглядеть. Наплевав на змею и ее угрожающее шипение, Тьярд сделал шаг вперед и заглянул через плечо отца. И едва не отшатнулся. На скрещенных ногах Ингвара лежали клубки жирных черных гадюк, постоянно шевелящихся, нервно подергивающихся, обвивающихся вокруг его рук и ног, стягивающих все его тело.

– Я останусь с Родрегом, – тихо прошептал Ингвар, и его руки нежно огладили этих гадюк, словно это было лицо любимого им человека.

Сильнейшее отвращение поднялось в Тьярде, и вызвано оно было не только видом копошащихся змей. Во всем этом было что-то неправильное, что-то такое мерзкое и обжигающее его, словно угли, что он не мог это выносить. Все в этом месте было пропитано ложью, все в нем было враньем, нагроможденном на вранье, и от этого ему давило на голову и было тяжело дышать. Только вот покой, что тек внутри Тьярда, этот покой никуда не пропал. Нет, он уплотнился во что-то очень вещественное, что-то гибкое и твердое, сияющее, будто солнце, и Тьярд почти что видел свет, исходящий от его груди и разгоняющий прочь тени. Именно на этот свет и шипела гигантская змея, именно этот свет не давал ей броситься вперед и ужалить.

– Кончено, – Тьярд встал поудобнее, упираясь, как упирался в детстве, когда его пытались заставить есть невкусную кашу или учить уроки, что казались ему нудными. Сейчас точно таким же постылым и неправильным казалось все, что происходило с его отцом, все, что окружало его в этой пещере. И золотое прикосновение Иртана в груди говорило ему, что все должно быть иначе. – Этого ничего нет! – громко крикнул Тьярд в огненные глаза змеи. – Это ложь, которой опутано сердце моего отца! Но мой отец – человек сильный и храбрый, и он не позволил бы никакой лжи погубить его!

– Уходи прочь! – Ингвар повернул к нему свое огненное лицо, которое искривилось от ненависти, и между губ хлестнул длинный раздвоенный язык. – Уходи прочь и не тревожь меня!

– Прочь уйдешь ты! Потому что ты – порождение мрака, а мраку не место нигде, где есть свет!

Что-то невыносимо сильное охватило Тьярда, что-то сжало его в невидимых тисках воли, которую он не мог, да и не хотел превозмогать. Что-то правило им, и он отдался этому свету, отказавшись от самого себя и всего, что составляло его. Он отдался свету и стал им.

Полыхнула ослепительная вспышка, в которой все окружающее начало тлеть и сморщиваться, будто листок пергамента, упавший на угли. Отстраненно Тьярд слышал разъяренное шипение змеи, переходящее в шипение сырой ткани, которую пожирает пламя, слышал грохот, когда разваливалась черная, полная теней пещера, видел змей, что бросаются прочь от его отца, а тот медленно опрокидывается назад, и свет пронзает его дикий глаз насквозь сверкающим копьем. А еще Тьярд ощутил, как что-то плавно, толчком, перешло к Бьерну: словно нитка, которую держал его отец, а затем выпустил, и Бьерн успел подхватить ее.

Тьярд охнул, ноги под ним подкосились, и он резко сел на пол, больно ударившись копчиком. Окружающее рухнуло ему на голову, словно опрокинутый чан с ледяной водой. Он был в палатке, где лежало тело Ингвара, все тот же запах благовоний и дыма стоял в воздухе, все также ветер гонял волны по стенам шатра. Вот только Кирх отступил на шаг назад, и глаза его были широко раскрыты, словно в испуге. Бьерн рядом тяжело согнулся пополам, дыша как можно ровнее, и глаза его остекленели, словно он изо всех сил сосредотачивался на чем-то.

Ингвар медленно открыл свой здоровый глаз и несколько раз моргнул им, глядя в потолок. Тьярд едва не заорал от счастья, но сил у него на это не было, и он лишь тихо усмехнулся под нос, покачав головой. А затем с трудом поднялся на ноги и нагнулся над своим отцом.